Текст книги "У пристани"

Автор книги: Михаил Старицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 46 страниц)

– Ого! Вот оно что значит козак! – усмехнулся мальчику Богдан. – Его хоть и на лед поставь, – не споткнется! Не то что дивчына, – ей на ровной земле подпорку нужно. А вы привыкайте, приучайтесь, – обратился он к девушкам. – А что, если б пришлось вам в королевском дворце хозяйнувать?

– Не дай господи! – вскрикнула с неподдельным испугом Олена, а Катря опустила глаза.

– Так многого вам и не нужно, дети? – усмехнулся как– то неопределенно гетман.

– А зачем нам еще больше? Нам и так хорошо и спокойно! – ответили разом дивчата.

– Спокойнее всего в норе, дети, да только из норы ничего не видно и сделать ничего нельзя, а вот если человек подымется на высокую гору, тогда перед ним вся земля как на ладони и видно, что где сделать и как.

– С непривычки голова может закружиться, дядьку, – усмехнулась Ганна, – тогда нетрудно и сорваться с высоты.

– Ах ты, моя тихая головка, – взял ее ласково за руку Богдан, – пусть и взбирается только тот, у кого крепкая голова! А ты бы все пряталась в тени от солнца?

– Нет, дядьку, только не хотела бы быть выше других, когда всем суждено жить в долине. Кто на горе живет, тот далеко и высоко и забывает про людей, оставшихся внизу.

– Ха-ха, Ганнусенько, все ты такая же! – опустился Богдан на мягкий стул. – А ведь всех на гору не втащишь, ох, не втащишь... – повторил он задумчиво и затем обратился снова к девушкам: – А вы, дивчатки, того, насчет обеда поторопитесь немножко.

– Зараз, зараз! – вскрикнули весело Катря с Оленой и выбежали в сопровождении Юрка из зала.

– О-ох-ох! – повторил снова задумчиво Богдан, опираясь головой на руки. – Всех на гору не вытащишь, Ганнусю.

Ганна смотрела встревоженно на Богдана, а гетман, склонивши голову, не замечал ее пытливого взгляда.

– Дядьку, – произнесла она наконец робко, – вас что-то огорчило... худые вести?

– Нет, Ганнусю, – поднял голову Богдан.

– А что же вы так грустны, дядьку, когда кругом все новые победы, народ везде встает?

– Вот то-то меня и тревожит, Ганно, – перебил ее Богдан.

Ганна глядела на него вопросительно, словно не понимая его слов.

– Сядь тут, подле меня, Ганнусю, – взял ее за руку Богдан, – и слушай, что я буду тебе говорить.

Ганна опустилась с ним рядом.

XXI

– Вот видишь ли, дитя мое, – продолжал объяснять Ганне Богдан, – народ кругом встает. Да, он слишком настрадался; его уже и видимая смерть не страшит: или умереть, или добыть себе волю. А как дать волю всем?

– Как? – повернула к нему Ганна свое изумленное лицо. – Ты спрашиваешь, как дать волю всем? Но ведь мы для того и поднялись, чтобы вызволить весь народ из лядской кормыги.

– Так-то так, – вздохнул Богдан, – да сделать это не так-то легко... И вызволить из тяжкой неволи – одно, а дать всем равную волю – другое...

– Мы должны это сделать, дядьку! – вспыхнула Ганна и заговорила горячим, взволнованным голосом: – Как можем мы пользоваться своими правами и привилеями, когда кругом все стонут в неволе? Господь призвал вас, как Моисея, вызволить народ из египетского пленения, и вы должны это совершить!.. О, дядьку, не слушайте тех, которые из– за ласощей и прелестей панских расшатывают вашу волю и сбивают вас с пути, указанного вам господом. Господь создал нас всех вольными и равными и не дозволял одним людям обращать других в рабов подъяремных. Не дозволял одним отымать у других последний кусок и тешить себя роскошью, когда ограбленные стонут в нищете. Не дозволял сильным мучить, истязать несчастных. И если эта кривда творится и в других царствах, то не от бога, не от бога она!

Ганна вдруг оборвала речь. Она произнесла всю эту тираду так пылко, что теперь ей сделалось неловко за свое прорвавшееся волнение; но на Богдана оно подействовало чрезвычайно отрадно.

– Любая ты моя горличка, – произнес он мягко, – сам я болею об этом душой... Перед богом-то все равны, но не перед людьми... и на то божья воля... Да разве ляхи дозволят нам когда-либо это?

– Зачем нам смотреть на ляхов, дядьку? Мы кровью своей купили это право, мы завоевали его!

– До этого еще далеко: война еще впереди. Но если мы и победим ляхов, дитя мое, кто позволит нам распорядиться самим?

– Кто же может помешать нам, дядьку?

– Все. Все соседи, Ганно, ополчатся на нас, чтоб не было повадки и своим подданцам. Вот в том-то и горе! – вздохнул он глубоко. – Я и то хлопочу везде, чтобы усилить свои полчища, да союзникам верить нельзя. О, на доброе дело привлечь их трудно, а на злое слетелись бы живо, как вороны на труп!

– И не верь, не верь им, дядьку, – вспыхнула снова Ганна, – верь в свои силы: господь тебя избрал, и он поможет тебе! Смотри, разве мы не видим каждый день знаков его милости? Кругом бегут лядские войска, падают города и замки, народ встает. О, дядьку, дядьку, несчастный, обездоленный народ! Кругом встает он, бросает свои семьи и хаты и лавами кровавыми устилает свою бедную землю. – На глазах Ганны задрожали слезы. – Ему верь, дядьку, на него положись, – продолжала она с воодушевлением, – в нем наша сила! Не верь тем приспешникам панским, которые стараются смутить твое сердце: не на грабеж, не на разбой идет он, – он жизни своей не жалеет, чтоб выкупить братам и волю, и веру, а они пристали к нам лишь для того, чтоб наполнить лядским золотом карманы свои. Зверь дикий живет на воле, птичка малая летает свободно и славит, как знает, бога, только наш несчастный, ограбленный народ отдан здесь на глум и муки панам.

– Ох, Ганно, правда твоя, – произнес взволнованным голосом Богдан, – в тебе правда. Но без союзника нам не устоять: поспольство – не войско, а татары – знатоки в войсковых делах.

– Да, «знатоки»... – повторила с горькою улыбкой Ганна, – это и видно. Недаром же друг наш Тугай-бей. наших же людей погнал толпами в неволю!{17} Разве ему мало досталось ясыра? Оба гетмана в плен попались, а он еще захватил и наших, оставленных отцами, женщин и детей.

– Знаю, знаю! – перебил ее грустно Богдан. – Тугай оправдывался, говорил, что это сделано без его ведома... Да, так или не так, а делать нечего, – вздохнул он, – должны мы смотреть на все сквозь пальцы, чтобы не утерять и этого союзника.

– О, дядьку, дядьку, разве татары могут быть нам друзьями? Что им до нашей воли и веры? Им нужен только ясыр! Уж если без союзника не устоять нам, отчего не просишь ты московского царя? Московский царь – не хан крымский; я верю, что он протянет нам свою руку щиро, нам, младшим детям: ведь Москва одной с нами веры! Ведь у людей московских должно так же болеть сердце, как и у нас, за те поношения, которые терпит здесь церковь наша от ляхов! Да разве б они стали чинить нам такие кривды, которые делают нам теперь татары? Татары – неверные, вечные враги наши и идут с нами защищать нашу веру и волю?!

– Все это так, так, голубка моя, – взял Богдан ее руку в свою, – да нам надо искать не тех союзников, которые сердцу нашему ближе, а тех, кому нужнее с нами союз. Но горе наше: у Москвы теперь мир с Польшей и клятвенное обещание стоять друг за друга против великих врагов, аособливо против татар. А мы должны искать себе в союзники врагов Польши.

И Богдан принялся разъяснять Ганне разницы политического положения соседних стран. Ганна слушала его, покачивая отрицательно головой; казалось, правда ее не согласовалась с условиями политической жизни.

– Так-то так, голубка моя, – окончил он, – человеку незналому в этих вещах все кажется таким простым и понятным, а как начнешь разбирать да умом раскидывать, так и вьешься, как речка в крутых берегах.

Ганна ничего не отвечала; лицо ее было серьезно и печально.

Богдан встал и прошелся несколько раз по комнате.

– Вот что, Ганнусю, – остановился он перед ней после довольно продолжительной паузы, – думаю я этими днями в Печеры поехать; дела теперь налажены, ничего пока важного нет, только наблюдай... Так вот я хочу всех вас взять с собою помолиться богу, поклониться святыням, поблагодарить милосердного за оказанные нам милости, а главное– хочу повидаться с превелебным владыкой; давно уж зовет он меня к себе. Поговорим с ним и все рассудим. Он один может разрешить все мои тревоги и сомнения.

Ганна оживилась.

– О да, дядьку! – произнесла она с восторгом.

В это время двери отворились и в комнату вошел Золотаренко. Разговор прервался.

– Ну, гетмане, челом тебе до пояса, а если хочешь, то и до земли, – приветствовал громко вошедший Золотаренко.

– Здоров, здоров, друже, – отвечал весело Богдан, – ну что, как наша муштра?

– Отлично учатся хлопцы, – здорово ляхов бить будут!.. А видел ли ты, гетмане, Богуновых орлят?

– Нет.

– Эх, и лыцари же будут. Как на подбор! И про него самого я слыхал. Фу ты, какую важную ж штуку придумал Богун! – воскликнул оживленно всегда молчаливый Золотаренко и принялся рассказывать Богдану о необычайном геройском подвиге своего друга.

Богдан тоже оживился. Вскоре к разговаривающим присоединился и Кречовский.

– Славно, славно, сокол мой! А ну-ка пусть еще поищут ляхи у себя таких лыцарей! – приговаривал Богдан, слушая его рассказ.

Ганна же с девушками принялась за приготовление обеда. Гетман с друзьями собирался уже приступить к трапезе, когда в комнату вошел молодой джура.

– Ясновельможный гетмане, – объявил он смущенно, – какой-то горожанин хочет видеть вашу милость. Мы говорили, что гетманская мосць теперь отдыхает, а он требует, чтобы немедленно; говорит, новости важные есть.

– Веди его сейчас, – приказал гетман.

Все как-то насторожились и переглянулись. Через несколько минут козачок снова вошел в комнату в сопровождении седого горожанина, одетого в темную, но дорогую одежду.

– Ясновельможный гетмане, – произнес вошедший дрожащим старческим голосом, кланяясь в пояс.

– А, брат Балыка! – вскрикнул радостно Богдан, подымаясь с места.

В одно мгновение перед ним промелькнула та картина, когда он, осмеянный на сейме, возвращался через Киев и был встречен там святым братством. О, эти простые, смиренные люди, сколько отваги и уверенности вдохнули они в него! Сердце гетмана преисполнилось чувством радости и благодарности.

– Ну, здоров, брате, здоров! Спасибо, что отведал нас, – говорил он, обнимая старика. – Что же у вас доброго делается? Какие вести? – продолжал он оживленно, не замечая того, что лицо Балыки было сосредоточенно и печально.

– У нас-то все хорошо, да вести худые, пане гетмане, – отвечал Балыка.

– Как? Что? – отступил встревоженный Богдан.

– Рачитель наш, заступца наш единый, наш превелебный владыка, – произнес Балыка, поднося руку к глазам, – приказал всем вам долго жить.

– Владыка? – вскрикнули разом Ганна и Золотаренко с Кречовским.

– О боже мой! – простонал Богдан, опускаясь на близлежащий стул. – Все друзи наши оставляют нас!

Словно пораженные громом, все окаменели. Несколько секунд никто не произнес ни одного слова. Балыка молчал.

– Да как же сталось это? Какая причина? – спросили наконец разом Кречовский и Золотаренко, подаваясь вперед.

– Никто не знает, – развел руками Балыка и продолжал, отирая глаза: – Владыка был в самых зрелых летах, всегда он был здоров и крепок, все время проводил он в неустанных делах: он рассылал теперь всюду свои воззвания, он направлял по всем местам братию, был бодр и весел, и никакая слабость не трогала его. Жил нам на славу и утешение и жил бы много лет, когда б... О господи... – прервал на минуту свои слова Балыка, отирая глаза. – Ляхи его ненавидели, у него было много врагов. Что сделалось с ним, никто не знает; собрались все фельдшера и знахари и ничего не могли пособить; подымали и мощи святые – не помогло. Он таял на наших глазах в страшных муках; в два дня его не стало. Когда же владыка почувствовал, что близок уже его последний час, он призвал нас, всю братию, и сказал нам: «Дети, отхожу от вас, не окончивши того, что начал. Не скорблю о том, что свет сей оставляю, а скорблю о том, что мало совершил еще для охраны вашей. Кругом вас волки, звери лютые. Кто охранит без меня возлюбленное стадо мое?» Мы плакали все, преклонив колени, – продолжал Балыка прерывающимся голосом, – и он, рачитель наш, глядя на нас, прослезился. «Не скорбите, дети мои, – обратился он к нам, – не оставлю вас, сирых, без пастыря: есть муж достойный, гетман, освободитель наш, – ему поручаю и вас, и всю церковь мою, пусть он станет вам всем вместо отца».

Богдан слушал Балыку молча, опустивши голову на руки. При последних словах он вздрогнул и поднялся с места.

– Мне, меня? О господи! – произнес он прерывисто, не будучи в силах преодолеть охватившего его волнения.

Ганна плакала. Кречовский и Золотаренко стояли потупившись.

– Тебе, тебе, отец наш, – продолжал со слезами Балыка. – Уже и тело святого оборонца нашего холодело, а он поднялся на ложе, сам снял с себя этот золотой крест, – Балыка вынул из шелкового платка золотой, украшенный каменьями крест, – и сказал нам: «Поезжайте к нему и скажите, что благословляю его еще раз вот этим святым крестом. Скажите, что его наставляю хранителем креста и веры».

– Меня, меня, недостойного, бессильного?! – вскрикнул Богдан, опускаясь на колени и прижимая к губам золотой крест.

– Затем он упал и закрыл глаза. Мы все стали на колени, думали, что он уже отходит, – заговорил снова Балыка, – но он еще раз открыл глаза и произнес уже совсем тихо: «Передайте ему, чтоб помнил мои слова, чтоб верил, чтоб верил...» Что дальше хотел сказать святой отец, мы уже не расслышали. Рачитель наш, заступник наш испустил дух и отошел от нас в вечность.

Голос Балыки задрожал и осекся; из красных старческих глаз катились по морщинистым щекам слезы. Все были растроганы и потрясены.

– О боже мой! Боже мой! Боже! – застонал, подымаясь, Богдан и, прижимая к губам золотой крест, вышел нетвердой поступью из комнаты.

Известие о смерти митрополита произвело страшное впечатление на Богдана. Со смертью владыки он терял единственного мудрого наставника и друга, который помогал ему и советом, и делом, и своею сильною волей, поддерживая его смущающуюся душу. Да, это был человек, стоявший головой выше всех окружающих. Богдан сознавал это лучше всех и чувствовал, что родная церковь и вера потеряла в нем такого оборонца, какого им не сыскать вовек. Кроме всех достоинств Могилы как мудрого и отважного правителя, кроме общности интересов, влекла к нему сердце Богдана и глубокая симпатия: весь облик царственного владыки произвел на Богдана сильное впечатление и остался в его сердце навсегда. И вот теперь этого человека, так недавно еще полного сил, энергии, отваги, нет уже больше на земле. Ко всей горечи этой потери присоединялась еще и трагическая обстановка смерти святого отца. Не было сомнения, что виной ее являлись враги веры и отчизны.

– О, если бы я был там, ничего бы подобного не случилось и владыка остался бы жить на славу и утешение нам! – повторял сам себе Богдан, терзаясь тем, что, благодаря своей непростительной медлительности, он не увидел владыки и не испросил его совета на дальнейший путь. Но больше всего потрясли и тронули его последние слова владыки.

Все время, подымая восстание, Богдан сомневался в своих силах, теперь же владыка сам в предсмертную минуту завещал ему все свое дело и его поставил оборонцем церкви и страны. Этот высокий завет, показывавший, как верил владыка в силы гетмана, наполнял сердце Богдана чувством глубокой гордости, но вместе с тем и смущал его своей, ответственностью.

– Мне ли, грешному, недостойному? – шептал он, прижимая к своим губам крест, который владыка носил всегда на груди. – О, если бы ты был жив, чего бы мы ни сделали с тобой! А я... я сам!.. Но, несмотря на эти слова, Богдан чувствовал, как завещание владыки освящало дело восстания в подвижничество великое и подымало его самого в своих глазах, наполняя душу приливом новой энергии, уверенности и силы.

«Ты поручил мне охранить святой крест и бедный люд мой, – говорил он, обращаясь мысленно к тени покойного владыки, – и клянусь твоему праху, как клялся тебе: или самому погибнуть, или защитить и укрепить всю страну».

Богдан хотел отправиться немедленно на похороны владыки в Киев, но узнал от Балыки, что по причине сильной жары и страшно быстрого разложения тело святого отца уже предано земле. Известие это усугубило еще более rope Богдана. Однако наступающие события не дозволили гетману долго предаваться ему.

XXII

Недели через две после приезда Балыки к Богдану вошел рано утром Выговский с несколько озабоченным лицом.

– Ясновельможный гетмане, – обратился он с низким поклоном к Богдану, – лыст из Крыма.

– От хана? – повернулся к нему Богдан.

– Нет, от сына твоей милости.

– А, от Тимка! – вскрикнул гетман и весь покраснел от подступившего волнения. – Читай! Читай!

Выговский сорвал с письма печать и, развернувши его, принялся за чтение. Тимко писал в письме, что хотя хан и окружил его почетом, но положение его похоже скорее на положение пленника, чем на сына союзника. Относительно войны, сообщал он, пока еще не известно ничего верного; однако среди мурз заметно какое-то смущение; есть слух, что в диване недовольны участием татар в восстании; говорят, что султан приказал хану отпустить польских пленников назад, но хан еще медлит и не предпринял до сих пор ничего. Кроме того, Тимко сообщал отцу, что, выучившись здесь по-татарски он слыхал не раз, как мурзы рассуждали между собой о том, что хотя добыча в Польше и очень заманчива, но нечего особенно стараться помогать козакам, а то они, усилившись и разгромив Польшу, могут обратить оружие и на татар. В заключение Тимко желал отцу доброго здоровья, благополучия и прибавлял, что победы козацкие произвели большое впечатление на татар, что татары их стали бояться.

– Гм... – поднялся Богдан с места, когда Выговский окончил чтение письма. – Добро, что я послал в Царьград Дженджелея{18}, – заговорил он отрывисто, шагая по комнате, – ляхи там, видно, крутят, иначе и быть не может: султану наше восстание ничего, кроме выгоды, не приносит, да и татары после первой добычи должны разохотиться до войны. Плохо, пане Иване, плохо... – произнес он задумчиво, накручивая на палец длинный ус, – татар и Турцию нам нельзя утерять.

Гетман остановился на мгновение посреди комнаты, словно обдумывая план дальнейшего действия. Лицо его было встревожено; между бровей и на лбу легли морщины, обнаружившие какую-то напряженную работу мысли.

– Вот что, – заговорил он, подходя к Выговскому, – я напишу сам и султану, и хану... надо послать еще кого на подмогу к Дженджелею, а ты приготовь пока письма к знатнейшим мурзам, – будем действовать и сверху, и снизу, – да отбери дары получше: не помажешь, говорят, не поедет, а татарские арбы больно скрипят.

– Слушаю, ясновельможный гетмане, – поклонился Выговский, – а больше никаких распоряжений не будет?

– Стой! А впрочем, нет, иди; я сам приду туда, – произнес отрывисто Хмельницкий.

Выговский вышел, а гетман снова зашагал по комнате. Теперь он уже не скрывал своего возбуждения; то он останавливался посреди комнаты и разводил с недоумением руками, то снова принимался шагать, сжимая брови, то теребил нетерпеливо свой длинный ус. Видно было, что гетмана осаждали тяжелые, неразрешимые думы.

Да, положение запутывалось снова. Тимко пишет, что татары не желают усиленно помогать козакам, чтоб не дать им окрепнуть. Что же, этого всегда можно было ожидать. Но нерешительность их и беспокойство нельзя объяснить нежеланием принять участие в войне; наоборот, здесь видно, что они желают, но на них оказывает действие чье-то постороннее и сильное влияние. Не решились ли ляхи выплатить им дани? Но нет, без решения сейма этого быть не может! А кто знает, быть может, уже состоялся и сейм, быть может, уже назначили войну и выбрали предводителем Иеремию?

– А!.. Проклятие! – вскрикнул вслух Богдан, стискивая кулаки. – Ничего не известно кругом! Вот и от послов наших сколько уж времени нет никаких известий. Что бы это значило?

Мысль эта приходила уже не раз в голову гетману, но отсутствие вестей от своих послов он объяснял дальностью расстояния и осторожностью, теперь же, в совокупности с известием Тимка о настроении татар, обстоятельство это принимало в его глазах угрожающее значение. Положим, он послал ко всем панам письма и переслал инструкции Верещаке; но, быть может, это не повело ни к чему, быть может, и переписку Верещаки перехватили, – предателей везде довольно! И гетман зашагал еще быстрее.

«А может, это Порта составила договор с Польшей, чтобы уничтожить козаков? Оттого-то и татары толкуют теперь, что помогать нам нет надобности. Уж если Тимко пишет, что боятся...»

Богдан остановился и почувствовал, как его обдало из-за стены холодом и как холод этот медленно побежал по рукам и по ногам.

– Что ж, пожалуй, и так, – прошептал он, – козаки здорово насолили и татарам, и туркам, а избавиться от козаков таким или иным образом им на руку.

Гетман опустился на кресло и сжал голову руками. «А от Москвы – ни привета, ни ответа! Единая вера! – Богдан грустно покачал головой, и возле губ его легла горькая складка. – Не хочет царь московский помочь нам! А может, и его ляхи уговорили соединиться с ними и идти против нас? Ой! – глубоко вздохнул он и опустил голову на руку. – Чем дальше в лес, тем больше тревожных дум. И всюду неизвестность... неверность... туман... Сделаешь как раз решительный шаг и оборвешься в бездну». Гетман задумался. Лицо его было серьезно и печально. Из груди вырвался снова глубокий и тяжелый вздох.

– Одначе раздумывать некогда, – произнес он вслух и шумно поднялся с места, – надо действовать. На каждое их давление поставим противовес, разоблачим все их интриги, подорвем доверие к ним у всех соседей, и тогда посмотрим, что выйдет!

С этими словами гетман вышел поспешными шагами из комнаты и направился в канцелярию.

– Ну что, пане Иване, готово? – спросил он, открывая дверь в канцелярию, где за столом сидел Выговский и дописывал письма.

– Все, ясновельможный! – поднялся тот.

– И Карабич-мурзе написал?

– Есть.

– Ну, добро, теперь же ступай да снаряди верных людей, сперва тех, что к Тимку. Смотри же, и стражу дай им, а я напишу здесь пока лысты.

Выговский вышел из комнаты, а Богдан сел у стола, очинил гусиное перо и начал выводить им по бумаге витиеватые, связные з титлами буквы. Он написал письмо Дженджелею, повторил ему снова все свои инструкции и советы; написал великому визирю, обещая, при содействии Турции, уступить ей Польшу от Люблина до Дуная и утвердить множество других привилегий; затем он начал письмо к Тимку: «Старайся, сыну, среди мурз, – писал он ему, – возбудить желание войны, не жалей ни денег, ни даров, посылаемых мною тебе в изобилии, – по щедрости твоей они будут судить о нашем успехе. Старайся приобретать себе побольше друзей, приближенных к трону, и сообщай немедленно о всем, что узнаешь».

Отложивши в сторону три пакета и запечатавши их своею гетманской печатью, Богдан принялся за письмо к хану. Он излагал ему подробно и убедительно все выгоды соединения татар с козаками. «Война еще не кончена, – писал он ему, – корсунское поражение было только началом; добыча, которую тогда получили татары, ничего не значит перед той, которую они получат теперь, если прибудут с сильным войском. Под Корсунем мы имели дело со слугами, а теперь будем иметь с господами, панами роскошными и богатыми». Кроме добычи, гетман обещал татарам при поражении поляков отдать во власть хану сильную и укрепленную крепость Каменец. Затем он желал его ханскому величеству и всему рыцарству татарскому здравия и благополучия и рассыпался в изысканных восточных комплиментах.

Наконец вся корреспонденция была окончена. Гетман запечатал последний конверт и задумался.

«А в Москву что? Послать ли новое посольство? – С минуту он остановился на этом предположении, но сейчас же отбросил его. – Нет! Посылать так часто – ронять свою силу в глазах московского царя. Вот кабы разрушить их доверие к ляхам и показать, что дружбы и любви к Москве у ляхов нет ни на грош, – вот это было бы дело! Да... Но как? Каким образом? Где найти способ? – гетман потер себе лоб и задумчиво устремил свой взгляд в окно. Так прошло несколько минут. – Однако об этом после, – спохватился он, – надо сначала вершить эти справы».

Гетман кликнул джуру и приказал ему позвать Выговского.

– Ну что, Иване, все ли готово? – обратился он к нему, когда тот вошел в комнату.

– Все, ясновельможный?

– Люди надежные?

– Самые отважные.

– Ну, отлично. Отдашь эти письма, а подарки я посмотрю еще сам. Да посланцев готовь еще в Турцию на подмогу Дженджелею.

– Готовы будут к вечеру.

– Ну, хорошо. А больше нет ничего?

– Только что прибыл чернец из Киева.

– Отец Григорий? – вскрикнул Богдан.

– Тот самый, что был у нас.

– Ну-ну, веди его скорей!

Выговский вышел и вскоре возвратился в сопровождении высокого монаха в черном клобуке. На сапогах, на подряснике его лежала густым налетом пыль; смуглое лицо было потно и красно; видно было, что он сделал только что немалый переезд.

– А, отче Григорий! – приветствовал его радостно Богдан.

– Ясновельможному до земли челом! Да хранит его господь молитвами угодников печерских! – поклонился низко монах.

– Спасибо! Ну-ну, садись! Ты, видно, утомился с дороги, – указал ему Богдан на место против себя. – Какие новости?

– Быть может, ясновельможный гетман позволит мне теперь пойти похлопотать с послами, – произнес в это время вкрадчивым голосом Выговский.

Богдан изумленно оглянулся. Заинтересованный в высшей степени появлением монаха, он совершенно забыл о присутствии Выговского; деликатность и скромность пана писаря произвела теперь на него самое благоприятное впечатление.

– Иди, я скоро снова призову тебя, – произнес он милостиво и подумал про себя: «Что ни говори, а умная и тонкая голова».

Выговский вышел.

– Ну, что же? – обратился Богдан нетерпеливо к монаху.

– От Верещаки известие вчера после повечерия получено: примас послал посольство в Порту{19}.

Невольный возглас вырвался у Богдана. – Хочет утвердить султана с Польшей и обратить неверных против нас.

– Так, так, так! – заговорил ажитированно Богдан. – Теперь мне понятно все: что думал я, то и совершилось. Вот отчего и требует визирь, чтобы хан отпустил пленных ляхов, вот отчего и хан медлит, ничего нам не отвечает. Ну, отче, теперь уже и делать нечего. Отправил я в Царьград Дженджелея, сегодня шлю ему на подмогу еще с дарами послов, а дальше – только уповать на милосердие божие: на чью сторону склонится Порта, там будет и перевес.

Гетман встал с места и прошелся несколько раз по комнате.

Видно было, что полученное известие настолько взволновало его, что он больше не мог оставаться в спокойном, бездейственном положении.

– Ну, а что, не слыхал ты, кого прочат нам в митрополиты? – спросил он, пройдясь несколько раз по комнате.

– Отца Сильвестра Коссова, архимандрита Михайловского златоверхого монастыря. Муж зело мудрый и во всяких науках искушенный.

– Знаю... что со мною ездил на сейм от владыки... велеречивый... Посмотрим, посмотрим, – произнес как-то рассеянно Богдан, не прекращая своей однообразной прогулки, и замолк.

Монах тоже не нарушал молчания. В комнате стало тихо, слышались только резкие, размашистые шаги гетмана. Вдруг Богдан остановился; какое-то неопределенное восклицание вырвалось у него.

– Да, вот что, – заговорил он оживленно, подходя к монаху и останавливаясь перед ним, – передай от меня Верещаке, чтоб поискал там в Варшаве, – сам я читал не раз, – книг таких, в которых бы хула и непочтение пропечатаны были на царя и на Московское царство. Да. Так передай, чтобы сыскал, а как сыщет, чтобы мне переслал немедленно.

И так как монах смотрел на него с недоумением, не понимая, очевидно, такого странного желания гетмана, то Богдан прибавил с тонкою улыбкой:

– Ты знаешь, отче, что пожар приключается часто и от одной шальной искры, нужно только здорового ветра, чтоб раздуть ее.

– Или обложить соломой, – усмехнулся в свою очередь монах.

– Так, так, отче... кивнул головою Богдан и затем прибавил: – Ну, ступай теперь, отдохни с дороги, мы с тобой еще потолкуем потом.

Отправивши монаха, Богдан снова распечатал пакеты, посылаемые в Турцию, изменил и исправил содержание их, затем призвал. Выговского, сам осмотрел дары, посылаемые в Крым и в Порту, и сам отправил послов. Все это делал он ажитированно, взволнованно, желая заглушить усиленной деятельностью мучительную тревогу, закравшуюся ему в сердце. Особенно долго говорил он с послом, отправляемым в Турцию.

– Наипаче пусть Дженджелей объяснит визирю, – повторил он ему несколько раз, – что Польша сама нас подкупила для того, чтобы мы напали на Порту, что все беспокойства султану от козаков по наущению и хитростям лядским совершались. Да пусть еще предостережет визиря, чтоб поберегся доверять ляхам, что они-де нарочито хотят отбить султана от соединения с нами, а у самих с Москвой вечное обещание друг другу против всяких врагов помогать, особливо против татар и мухаммедан, и что послы их то и дело в Москву, словно птицы, летают.

Покончивши наконец со всеми делами, Богдан поднялся к себе наверх. В светлице его встретила Ганна; она была чем-то озабочена; это ясно можно было заметить по ее лицу.

– Дядьку, – подошла она к нему, прикрывши двери, – со мной приключился сегодня какой-то странный случай.

– Что, голубка моя? – всполошился Богдан.

– Сегодня в церкви во время службы ко мне протискался какой-то неизвестный хлоп и, сунувши мне в руки этот пакетик, шепнул на ухо: «Гетману, и чтоб не знал никто».

– Где он?

– Вот, дядьку.

Ганна подала Богдану небольшой пакет из толстой бумаги; надписи на нем не было, но на обратной стороне пакет был запечатан большой восковой печатью, на которой ясно оттиснулся какой-то шляхетский герб. Богдан внимательно осмотрел герб; на нем была изображена турья голова, во лбу которой сияли три звезды.

– Гм... герб знакомый... Я где-то его видел, – проговорил сквозь зубы гетман, срывая печать и разворачивая письмо. На листе бумаги стояло всего несколько строк:

«Благородный шляхтич, которому вы можете довериться, желает переговорить с вами сегодня в полночь в южной башне замковой. От свидания этого зависит судьба всего края. Для успеха дела о свидании этом не должен знать никто». Подписи не было никакой.

Богдан прочитал еще раз записку и, не говоря ни слова, передал ее Ганне.