355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Мигель Анхель Астуриас » Глаза погребенных » Текст книги (страница 25)
Глаза погребенных
  • Текст добавлен: 10 октября 2016, 06:01

Текст книги "Глаза погребенных"


Автор книги: Мигель Анхель Астуриас



сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 40 страниц)

– Газеты, которые сегодня выступают против забастовки, дон Лино, и которые оправдывают, ссылаясь на необходимость охраны общественного порядка, убийства рабочих на плантациях Карибского побережья, – это те же самые газеты, что во времена Лестера Мида, когда вас арестовали за организацию кооперативов, требовали ваши головы. Эти газеты обвиняли вас в причастности к заговору против безопасности государства. Что вы на это скажете?.. Простите, я вас должен покинуть, я не прощаюсь. Мне нужно переговорить с этим человеком, он распространяет мои медикаменты.

– Ну, как поживаете?.. Я и не знал, что вы здесь… Как дело с продажей? Получили новые заказы?..

Они отошли, разглагольствуя о хинине, уродане, сарсапариле. Новость горела на губах Медины.

– Майор приказал обыскать дом, конфисковать все документы.

– Когда? – быстро спросил Флориндо.

– Только что…

– Кому приказал?

– Капитану Каркамо… приказал, чтобы Каркамо лично обыскал дом и унес все в его кабинет.

– Мы не должны допустить…

– А как? Все ушли на праздник на Песках…

– Не знаю как, но мы не можем сидеть сложа руки и ждать, пока схватят наших связных, которых мы даже не сумели предупредить.

– Единственная надежда, что старик все компрометирующее сжег.

– Мединита, нужно немедленно действовать. У меня есть оружие, и нам следует скрыться, пока не поздно. Сейчас приведут вдову, чтобы она простилась с мужем перед тем, как положат его в гроб…

Жена Пьедрасанты и другие женщины вели, легонько подталкивая, Минчу – от горя та еле переставляла ноги; вдова была одета в черное платье, походившее скорее на черную ночную сорочку. Они ввели ее в комнату, где покоился дон Йемо. Волосы парикмахера смочили хинной водой. От дона Йемо по комнате распространялся аромат, как от деревянного изваяния святого, на которое натянули костюм, хранившийся многие годы. Одели его почти во все новое. Словно понимая, что одевать окоченевший труп трудно, мастер не спешил коченеть. Казалось, он не хотел застывать. Ведь, застывая, тело теряет последние признаки жизни.

– Бедняга был такой покладистый человек, только климат ему не нравился, – рассуждал алькальд, – и вот теперь уляжется в холодную землю, не успел даже продать свое заведение. Вы не читали объявление на дверях парикмахерской: «Продается в связи с отъездом…»? Обратите внимание – поставил многоточие, словно предчувствовал… Бывает такое многоточие, похожее на предчувствие…

– О-о-он пош-ш-шел в Топ-па-па-ледо… – заикаясь, произнес музыкант, который на мессах обычно подпевал священнику; пел он как-то очень жалобно, невероятно коверкая латынь и громко выкрикивая отдельные слова.

– Что за Топаледо, где это? – спросил алькальд.

– В вв-в-ва-шей… юр-рр-исдик-дик-ции, дон Пас… Паск… Паску… алито…

– Не знаю, не знаю. Любопытно, что люди нездешние знают больше меня.

– Н-на-наобо-рот… Топ-п-паледо в-в-вам з-з-знать л-л-лучше, п-п-пото-м-му что и в-в-вас т-т-там…

– Так что это за Топаледо все-таки?

– К-к-клад… к-к-клад… к-к-клад… м-м-место… м-м-место… где к-к-клад… ну, к-к-клад… бище…

Какая-то женщина, судя по выговору – уроженка Сальвадора, продвинулась вперед и с усмешкой заметила:

– Что за клад… Что за клад… дон Йемо теперь сам почище любого клада… – Все рассмеялись, а она продолжала: – Прах – клад смерти… – Смех не умолкал. – Дон Йемо теперь стал золотым кладом для спиритов. Если это правда, что нет никого болтливее парикмахеров за работой, то теперь клиенты дона Йемо могут спокойно вызывать его и наговориться с ним вдоволь… а вот он-то теперь… не поговорит и даже… не побреет…

Все снова засмеялись.

– А твой спирит здесь… – шепнул ей на ухо парень, один из ее любовников.

– Откуда ты вылез, божий младенчик?

– Из самой мрачной ночи…

– Оно и видно – похож на трубочиста. Пари готова держать, что ты мучаешься в поисках глоточка. Но здесь, на беду, уже ни капли не осталось, даже воды не выпросишь.

– Перехватим в другом месте, Личона, а то вдруг мастер воскреснет и, чего доброго, спросит обо мне…

– Увидел бы он тебя – ни за что не стал бы стричь такого лохматого!.. – И она протянула губы для поцелуя.

– Если спросит обо мне, скажи ему, что я отбыл неведомо куда и что с ним мы увидимся в день Страшного суда, где-нибудь в Топаледо. А вам по вкусу Топаледо? Нет лучше места для приятных встреч, стоит только посильнее нажать на акселератор, и тут же протянешь ноги – и к черту эта свинячья жизнь!..

Голой, черной и крепкой, как сталь, рукой он обнял ее отливающую медью шею, и они удалились, не обращая внимания на приглашения игроков в кости, среди которых было несколько человек – по виду совершенные покойники. Затягиваясь самокрутками, игроки расселись на корточках вокруг фонаря и стали кидать кости. Судьба, словно смерч, одних пригнет, других наверх вытащит. Зубастый негр с руками синими, как у покойника, проигрался было до последней рубашки, а потом, после двух удачных ставок, сумел сорвать куш.

«Что такое облака, как не пространство? А что такое ночь, когда пальмовые стволы похожи на ноги с тысячью пальцев, ступающих по миллионам звезд?» – спрашивал себя по дороге домой Хуамбо, наконец избавившийся от икоты.

При свете звезд кладбище белело могильными плитами и крестами, точно облитыми соком плодов аноны. Самбито шел через кладбище и взывал:

– Отец!.. Агапито Луиса!

XXVI

Медина автоматически шагал вперед, глядя на покачивающиеся ветви бамбука, еще совсем недавно маячившие далеко, а теперь нависавшие над головой. Он шагал следом за Флориндо Кеем. Они то карабкались куда-то, то спускались вниз, пробираясь, как охотники, среди густых кустарников, пока не обошли зыбучие пески; камни и сухие листья шуршали у них под ногами. Они искали место, откуда была бы видна дорога, подковой огибавшая бамбуковую рощу.

Видно было плохо – свет не проникал сюда, а редкие просветы – словно проблески стоячей воды. И все же Андреса Медину удивляло, с какой уверенностью действовал Флориндо Кей. В движениях Кея не ощущалось ни колебаний убийцы, ни бесчувственности палача. Ха… Ха!.. Он даже рассмеялся про себя, когда они покинули траурную церемонию в парикмахерской и отправились на поиски оружия. Война требует: выполняя свой долг, убивай врага без какого-либо угрызения совести! Ради того, чтобы выиграть каких-то двадцать метров дистанции, я видел, как приносились в жертву тысяча, две тысячи, пять тысяч человек; люди падали, валились на землю за колючей проволокой, среди дымящихся кратеров – там, где разрывались бомбы, а в окопах было мокро от крови; столько крови, что даже трудно представить, что она когда-нибудь высохнет… я видел их, видел людей, разорванных на куски, стонущих, превратившихся в бесформенную груду грязи, которая в конце концов затихала и переставала шевелиться. Однажды, когда был прекращен огонь и подобраны все раненые, я почувствовал себя как бы слившимся с усталостью и отвращением к борьбе – со страданиями всех тех, кто умирал без помощи и утешения. Когда истекали долгие часы агонии, в ночи воцарялся покой смерти. Смерть – единственный покой на войне. Убийцы? Палачи?.. Подобные слова не имеют никакого значения после войны. А быть может, имеют? И мы будем выслеживать капитана Каркамо не как убийцы или палачи, а как солдаты, которым приказано его расстрелять. Ведь казнят же именем закона рабочих, требующих повышения жалованья, улучшения условий жизни, сокращения рабочего дня на плантациях Карибской зоны. Чтобы приговорить к смертной казни какого– нибудь беднягу, уже осужденного заранее в секретариате президента Республики, сколько находится судей, сколько защитников, сколько военных, сколько ширм из кодексов. Если все те, кто лично участвует в этих расстрелах, – не убийцы и не палачи, то и мы, выполняющие свой долг, тоже не убийцы и не палачи… Т-с!.. Т-с!..

Они остановились, услышав шаги. Казалось, это ветер шел по деревьям, и деревья двигались, менялись местами – ветер застыл, словно какая-то статичная масса, а деревья, освободившись от корней, плавно двигались в глубине ночи, будто во мраке плыли осьминоги, шевеля своими ищущими щупальцами.

Медина потер уши, левое ухо – то, что ближе к сердцу и ближе к другу. Как хотелось ему вырвать из памяти даже голос Каркамо. Последнее, что он услышал из уст капитана – до того, как капитана подозвал к себе майор, – было имя директрисы женской школы в Серропоме: Малена Табай… У него развязался шнурок ботинка. Остановился, чтобы завязать. И вдруг в своей руке, пока завязывал узел, он почувствовал руку товарища детских лет, легкую, как дуновение; эта рука просила: не стреляй. Выпрямившись, он оглянулся. Хоть бы какое-нибудь убежище, хоть бы какой-нибудь сигнал. Темь и молчание… А что, если дезертировать, покинуть поле сражения? Он обливался липким потом, его преследовал запах крови. Он было опять остановился. Нет, не смог остановиться. Да, но почему не мог остановиться, если каждый шаг приближал его к неизбежному?.. Снова развязался шнурок ботинка. Наклонившись, он ощутил совсем близко запах горячего песка и подумал, стоит ли завязывать шнурок, ведь в такую влажную жару крепкого узла все равно не завяжешь. Можно даже поднять пригоршню этого сухого вещества: не то песка, не то огня, и понюхать. Пот скатывался с век, стекал по губам. Он сплюнул. Дорога тянулась все дальше и дальше, он следовал за Флориндо, едва не наступая ему на пятки, как человек, который не слышит, потому что не хочет слышать просьбу друга, обреченного на гибель, которую он приближает каждым своим шагом. Друг говорит ему: «Андрей, Андрей… Не так быстро!..»

Мертвый узел, да, мертвый узел надо было бы завязать на ботинках, чтобы больше не распускались шнурки, а сейчас нужно спешить, скорей, скорей – покончить с одного раза. А за образом Каркамо виделись ему лица друзей – страдальческие, такие, какими их сфотографировала полиция, когда готовила дела на «мятежников». А эти люди имели больше прав на жизнь, чем Каркамо… Какая-то лошадь лениво обернулась, когда они проходили мимо, – и снова погрузилась в спячку. Они уже поднялись высоко. С плоскогорья внизу открывалась панорама, смутная, погруженная в глубокую тьму; временами светилось фосфоресцирующее море, и все вокруг покрывала пудра тропических ночей, сахаристых и соленых.

Почему Флориндо не согласился на его предложение? Он, Андрес Медина, на собственный страх и риск мог бы встретиться один на один с капитаном Каркамо, поговорить с ним, как друг детства, и уговорить его передать ему, Медине, бумаги парикмахера; а если бы тот отказался, он бросил бы ему вызов, предоставив возможность умереть с честью…

А врочем, Флориндо прав. Разве они давали возможность нашим людям в Бананере умирать с честью? Разве их не расстреливали из пулеметов – людей со связанными за спиной руками или в наручниках, а некоторых – в тюремных камерах, даже не открывая двери?

Опять развязался шнурок. Медина не остановился. Продолжал идти, слегка прихрамывая. Будь он проклят! Нет, это не тот ботинок, на котором уже завязал мертвый узел, другой. Надо опять завязать. Наклонился. Кровь прилила к голове. Било в виски. «Андрей… Андрей!..» – голос Каркамо слышался ему среди голосов друзей, которых увели в комендатуру, хотя они не имели никакого отношения к бумагам и документам парикмахера. Да, придется им пожертвовать…

Упругая трава на лужайке покорно легла под их телами, когда они растянулись на земле, поудобнее установив винтовки с прицелом на дорогу, ведущую из поселка в комендатуру. Здесь дорога изгибалась узкой подковкой между бамбуковых рощиц. Флориндо должен был стрелять первым. Нет, сеньор! Они будут стрелять одновременно, чтобы капитан попал под перекрестный огонь и чтобы они смогли быстро спуститься, обыскать тело и забрать документы.

Они ждали. В боевой готовности. Солдаты ночи, исполнители приговора. Приговоренный должен с минуты на минуту появиться – ведь у него нет иного исхода, кроме смерти. С моря доносился рокот прибоя.

Но они не слышали его. Они прислушивались к молчанию ночи. Упал лист. Взлетела птица. Скатилась капля росы. От малейшего шума волосы шевелятся. Что это? Предупреждение? Инстинктивно они сдерживали дыхание и приникали к земле, сжимая в руках оружие, пристальнее всматриваясь в темную дорогу. А траурная церемония продолжалась, и комендант продолжал беседовать с доном Хуаном Лусеро. Увидев вошедшего капитана Каркамо, майор подозвал его:

– Приказ выполнен?

– Я взял с собой все, что было найдено…

– Так уж и быть, я прощу вам на этот раз непочтительное отношение к старшим, но на будущее – учтите. Идите быстрее, бумаги оставьте у меня в кабинете, заприте его на ключ и немедленно возвращайтесь. Оружие с собой?

– Пистолет.

– Достаточно.

– С вашего разрешения…

– Можете идти.

– Как времена меняются! – воскликнул Лусеро, заметив, что капитан Каркамо удалился. – Раньше все было по-другому. Раньше такие вопросы не решали с помощью оружия… Вы курите, майор?

– Я, знаете ли, курю обычно наш табак, отечественный, но чтобы не уронить себя в ваших глазах, приму одну из ваших… – Он сунул толстые пальцы, большой и указательный, в портсигар дона Хуанчо – массивный золотой портсигар с монограммой из бриллиантов и рубинов. – Что это за марка? – спросил майор, читая надпись на сигарете, затем поднес ее к носу и с наслаждением вдохнул аромат, прежде чем сунуть сигарету в рот.

– Да, майор, скажу я вам, довелось нам жить в весьма трудные времена.

– Что о вас говорить, вы купаетесь в деньгах!.. Вот нам каково, подвешены за шею в течение всего месяца в ожидании святого дня получки.

– Как бы то ни было, майор, как бы то ни было, все это очень сложно. Представляете себе, какой оборот приняли события в Бананере, а всеобщая забастовка, которой угрожают…

– Мы, как кто-то сказал, очутились в кратере вулкана!.. – воскликнул похожий на луковицу майор не то насмешливо, не то серьезно.

– А это значит, что времена настали скверные – и не потому, что ныне идет борьба против Компании – в свое время мы тоже в ней приняли участие, причем настолько активное, что нас, меня и моего брата Лино, арестовали. Связали, привезли в столицу и бросили в одиночные камеры. Если бы не Лестер Мид, сгноили бы нас в тюрьме.

– Он был гринго, а, между нами говоря, гринго – значит, всесильный.

– Гринго, но из хороших…

– Для вас, что и говорить, это была лотерея…

– Идеалист, своего рода практический идеалист! Помнится, как вначале, когда мы только еще начинали организовываться, чтобы выступить против «Платанеры», он сказал нам: это вам, ребята, не поединок на мачете, а напряженная экономическая борьба, и выиграть ее можно, лишь создавая источники богатства, развивая промышленность… Он так говорил, да… Ах, если бы этот человек не умер, – будь проклят тот ураган, что унес его!.. – организовал бы он предприятие свободных тружеников, не питающих друг к другу ненависти.

– Вот так и бывает: хороший человек попадает в могилу, а плохой – на трон…

– Он предугадал все, что сейчас происходит, – и также вооруженную борьбу, борьбу не на жизнь, а на смерть… Он так и говорил, да… Он не был столь бескорыстен, когда создавал «Тропикаль платанеру», ведь «Платанера» не только не подрывала интересы акционеров, но и содействовала им своим справедливым курсом по отношению к нашей стране и к рабочим. Если бы Лестер Мид был жив, банановая политика в корне была бы изменена и не было бы нынешних конфликтов, которые с каждым разом становятся все более острыми. Возможно, он основал бы обособленную Компанию.

– Да, но его поглотила бы более крупная Компания, как это произошло в Ибуэрас…

– Возникли две концепции, две системы в эксплуатации банановых богатств: одна – Зеленого Папы, вторая – Лестера Мида, и победила та, которая принадлежит пирату, Его Зеленому Святейшеству, победила с помощью святых сил природы, – помог ураган, обрушившийся на плантации Юга и оборвавший жизнь Лестера Мида. Но надолго ли эта победа? Не говорил ли сам Лестер Mид, что налетит другой ураган, ураган восстания трудящихся, требующих справедливости, и этот ураган сметет все? Это подтверждается событиями нашего времени…

– Кого я хотел бы узнать ближе, так это его жену… – Комендант вылупил остекленевшие крокодильи глаза на Лусеро и, тяжело дыша, будто через нос и рот выходил у него весь жар тела, добавил: – Похоже, эта женщина стоила кое-чего, я имею в виду – стоила как женщина…

– По правде говоря, майор, я на нее смотрел только как на высшее воплощение идеалов ее мужа…

Лусеро пододвинул свой стул к стулу коменданта, и тот, решив, что Хуан собирается рассказать что-то интимное насчет Лиленд, наклонился и почти при– жал ухо к губам собеседника, но, услышав, что тот продолжает говорить о «Тропикаль платанере», зевнул во весь рот.

– И в этом случае, как всегда, насилие исходило от Компании…

Не в силах сдержать новый зевок, комендант широко открыл рот, уже не прикрывая его ладонью, и попытался возразить Лусеро.

– Большей частью! Большей частью… – настаивал Лусеро. – Рабочие стали защищаться, когда увидели, что их атакуют, решили обороняться на набережной. Почему же войска открыли огонь против них?

– Армия, мой друг, вы должны это знать, выполняет приказы, а приказ есть приказ.

– Никто не утверждает, что армия виновата. Мы говорим о Компании. Это верно, что армия выполняет приказы, а однако, задумывались ли офицеры нашей армии, мой уважаемый майор, кто отдает эти приказы? Закуривайте еще…

– Буду курить свои, если хотите, угощу…

– С удовольствием, хотя они, кажется, крепковаты…

Они зажгли сигареты из тех, что курил комендант, и после первых затяжек Лусеро закашлялся – табак был крепкий, как перец. Передохнув, Лусеро продол– жал конфиденциальным тоном:

– Да, несомненно, армия выполняет приказы, она не может их не выполнять. Но эти приказы – откуда они исходят?.. Вот вопрос, который должны перед собой поставить военные… Как появляются подобные приказы… Ключом являются газеты, подлинные отмычки Компании, открывающие любую дверь. Самое незначительное осложнение, малейшее требование со стороны рабочих силой газетной магии превращается в национальную проблему…

– Но это все знают. И делается это для того, чтобы заполнить пустоту, вакуум. У них любое событие – повод для скандала…

– Все это не так уж невинно, как кажется на первый взгляд… Вначале дело раздувают, придают ему масштаб, которого оно на самом деле не имеет, а цель – уничтожить в зародыше любую инициативу трудящихся в их борьбе за улучшение условий жизни. И что же получается?.. Пущена в ход лживая информация, скажем, с какой-то крошечной долей правды. Но, убедившись, что им не удалось погасить недовольство, вызванное голодом и плохим отношением к рабочим, газеты начинают повышать тон. Ложь, если ее напечатать в газете, становится похожей на правду. Растут тиражи. Продавцы газет кричат все громче. Читатели расхватывают выпуски с последними новостями. И когда шумиха достигает апогея, начинаются советы, просьбы, призывы, требования о вмешательстве правительства, и в игру вступают власти: против рабочих бросают армию, в ход пускают силу. Кто оплачивает эти газеты?.. Пытались ли военные задуматься, кто оплачивает эти газеты?.. Компания «Тропикаль платанера»! Да, да, именно то, что вы слышите…

– Должно быть, им платят бешеные деньги…

– Нет, сеньор, и это самое грустное. Наши соотечественники не способны даже продаваться подороже…

– Каждый живет, как может…

– Ну, это не оправдание…

– Да, думаю, что нас водят за нос вовсю, но, поскольку приказ есть приказ, его обязаны выполнять… – И, помолчав минуту, он добавил: – А что произошло бы, сеньор Лусеро, если бы они не выполнялись?

– Что произошло бы?.. За неимением слепых исполнителей своих приказов, ослепленных постыдной спекуляцией в прессе, Компания была бы вынуждена идти другим путем, попыталась бы по-человечески отнестись к своим пеонам… может быть, приняла бы то, что мы – большинство акционеров – ей предлагали…

– Значит, вы обвиняете армию?

– До известной степени. Одно дело – охранять общественный порядок, а другое – охранять такой общественный порядок, который выгоден только «Тропикаль платанере». Это бесспорно, надо называть вещи своими именами.

– В армии не принято рассуждать…

– А никто и не просит рассуждать. Я лишь говорю, что не нужно плясать под дудку этой шайки гринго. Нам, акционерам – выразителям доброй воли, нужно предоставить возможности…

– Да, но вы – их компаньоны…

– К несчастью, да. Во всяком случае, это не означает, что мы не пытаемся следовать примеру тех, кто еще до нас открыто выступал против системы, введенной компанией…

– Не так уж часто, должно быть…

– Несколько случаев известны. Джинджер Кинг, этот однорукий старикан, умер, протестуя против тех методов, которыми пользовались при разбивке план– таций на Карибском побережье: подкупы, грабежи, поджоги, убийства…

– Жаль, что одна ласточка не делает лета…

– А потом – Лестер Мид. Это было ужасно. Он такие вещи говорил в лицо акционерам, что они, должно быть, подумали, будто он рехнулся. С цифрами в руках он доказал, что Компания, пользуясь добропорядочными методами, смогла бы получить те же прибыли, не создавая, как это она сейчас делает, источник постоянной ненависти ко всему, что имеет хоть малейшее отношение к Соединенным Штатам.

– Но вы, братья Лусеро, тоже не в ладах с рабочими: прошлой ночью вам пригрозили взрывчаткой, и ваш брат Лино просил меня выслать охрану в «Семирамиду»… Ну так на чем мы остановились?.. Бесспорно одно, дон Хуанчо: нет ни одного человека из числа богатых, который был бы благодарен. Мы, офицеры и солдаты, жертвуем собой, защищая ваши интересы, вашу собственность, ваши владения. Все ваше имущество. Мы рискуем собственной шкурой, чтобы вы спали спокойно. Вот ушел капитан Каркамо, которого вы только что видели… Вы не думаете, что его могут убить?

– Не исключено. Армия принадлежит богатым, защищает богатых, но завтра, когда армия будет принадлежать рабочим, что тогда будет?..

– Армия, мой друг, – имейте это в виду, – не принадлежит ни богачам, ни беднякам. Она наша. Равно как богатые имеют свои владения, свои усадьбы, свои плантации, мы имеем армию. Не знаю, ясно ли я выразился?

– Да, да, армия – это частная собственность, она называется национальной, но принадлежит военным.

– И пробуждение ваше было бы весьма неприятным, если бы не было нас…

– Неприятным?.. Позвольте принять это за шутку. Ужас какой!.. Просыпаешься и падаешь с постели в пропасть.

Жена Пьедрасанты поднесла им поднос с рюмками комитеко. [117]117
  117. Комитеко – спиртной напиток из сока агавы.


[Закрыть]

– Вначале представителям власти… – сказала она улыбаясь.

– Представителю власти… – поправил ее Лусеро.

– Ну, нет! Вы, дон Хуанчо, тоже власть. У кого деньги, тот и командует. Не правда ли, майор?

– Еще бы, еще бы…

– А вот еще один представитель власти… Рюмочку комитеко, сеньор судья?

Взяв рюмку, судья включился в беседу дона Хуана Лусеро и коменданта.

– Не насчет ли стачки грузчиков бананов? Не об этом ли вы беседовали?..

– Обо всем понемногу, сеньор судья, – ответил дон Хуанчо. – Мы толковали с сеньором майором о том, как изменились времена. В наше время, говорил я, мы руководствовались идеалами, были идеалистами…

– Если не ошибаюсь, вы и ваши братья входили в группу Лестера Мида…

– Совершенно верно.

– Ах, чудесное это было время, но давно кануло в небытие. Идеализм, по нашему мнению – а мы тоже когда-то были идеалистами, – производит нынче впечатление пустоты, пустоты души.

– Простите, но сейчас, поскольку сеньор судья коснулся вопроса о стачке грузчиков, я опять вспомнил о капитане Каркамо…

– А что с капитаном Каркамо, сеньор майор?

– Он ушел с заданием в комендатуру и до сих пор не вернулся. Меня это беспокоит.

Жена Пьедрасанты снова принесла поднос с рюмками.

– Нет ничего лучше, как находиться под вашим милым покровительством, не правда ли, моя сеньора? – обратился к ней судья и тут же спросил: – А почему не видно вашего супруга?

– Он остался присмотреть за магазином, скоро придет… С вашего разрешения, пойду предложу выпить и другим господам, должно быть, и у них в горле пересохло, а потом принесу вам кофе. А вот и дон Лино. Значит, вам четыре кофе.

Дон Лино, поздоровавшись с женой Пьедрасанты и взяв рюмку комитеко, присоединился к компании.

– Вовремя прибыли, дон Лино! – Судья дружески хлопнул его по спине. – Здесь говорят об идеалах, а вы – известный романтик да и, пожалуй, единственный из всей вашей семьи…

– Об идеалах?.. И это на траурной церемонии!.. Если бы мастер ожил, он тут же снова умер бы, на сей раз добровольно: бдение, когда не рассказывают анекдоты, не обмениваются сплетнями, это не бдение… а тем более у гроба парикмахера… Сделайте одолжение!

Поднялся ветер. Он несся над самой землей, раскачивая ветви деревьев. Вскоре все тростинки бамбука, колыхаясь под порывами ветра, запели свою монотонную песню. Приходилось напрягать зрение и слух, чтобы не упустить Каркамо, чтобы услышать его шаги, прежде чем он появится из зарослей, вынырнет из моря беспрерывно мельтешащих листочков. Кей сплюнул в темноту, вернее попытался сплюнуть – во рту пересохло настолько, что слюны не было, – и еще раз проклял ветер. Теперь надежда была только на зрение. Нужно постараться увидеть силуэт капитана, как только он появится на повороте, – шагов ведь не услышишь. И нужно перехватить его здесь, иначе будет поздно. Андрес Медина отодвинул винтовку в сторону. Его раздражало, что пальцы товарища барабанят по стволу. Ему казалось, что Кей не уверен в себе. Ну что ж, можно поменяться ролями. Сейчас он чувствовал себя увереннее. Он уже убедил самого себя: несмотря на то, что человек, которого они поджидали, – друг его детства, он должен умереть сегодня ночью. Два винтовочных выстрела – и Каркамо падает…

В завывании ветра тонули все другие звуки. Качающиеся стволы бамбука надежно скрывали их – они притаились в листве и могли наблюдать за дорогой, держа на изготовку винтовки, укрепив их на сучьях. На дорогу были нацелены не только мушки винтовок, но и зрачки людей, расширившиеся, прикованные к повороту, где с мгновения на мгновение должен был появиться Каркамо.

– А если Зевун отменил свой приказ?.. – тихо произнес Флориндо – ожидание казалось ему бесконечным, а тот, кто должен был появиться, все не шел и не шел.

– Нет, нет, он должен пройти…

Кей начал сомневаться в том, что Каркамо появится – это было что-то похожее на надежду, – он так хотел избежать того, что предстояло совершить. А Медина был уверен, что Каркамо пройдет здесь рано или поздно и они покончат с ним. Это – казнь, повторял он про себя, это – казнь, и сколь длительной ни была бы ночь, всякий раз наступает рассвет, а казни совершаются на рассвете.

Флориндо опять стал барабанить пальцами по винтовке. Андрес, напротив, крепко сжимал в руках винтовку, глаза его были прикованы к дороге, и с каждым вздохом он будто повторял: «Это же казнь… Это – казнь…»

– Чего ты так барабанишь по винтовке, уж не со страху ли?

Послышался смешок, затем Флориндо тихо сказал:

– У меня потеют руки, винтовка прямо-таки приклеивается к пальцам, потеют руки от жары, а не от страха… Страха я не испытывал даже под Верденом… Вот увидишь, как подскочит твой капитанчик, точно крыса в мундире…

Больше он ничего не сказал. Даже дыхание стало тише. Глаза и винтовки… Глаза и винтовки…

На дороге появились солдаты, шедшие строем. Рядом с колонной шли Каркамо и Саломэ. Один нес документы, другой возвращался после обхода плантаций и смены караула в «Семирамиде».

Кей склонил голову, руки опустились под тяжестью винтовки. Что это у него во рту? Знойный воздух побережья, отдающий слабительным? Не думая ни о чем, он закрыл глаза. Не видеть, не видеть, как удаляются бумаги, в которых указаны имена его товарищей – связных…

Андрес с покорностью солдата, получившего приказ приставить винтовку к ноге, ввиду того что приговоренный к расстрелу помилован, потер приклад. «Высушивать пот винтовками» – так сказал тот оратор в Пуэрто-Барриос, когда забастовщики из лагеря Т-23 вели бой на набережной с регулярными войсками, когда акулы подстерегали их в прибрежных водах.

Проклиная все и вся, Флориндо перешел с испанского на французский. Медина, правда, ничего не понимал, но все равно его раздражала эта гортанная речь, сопровождаемая бурной жестикуляцией и гримасами. Желая успокоить товарища, он сказал:

– Будем надеяться, что мастер успел перед смертью сжечь компрометирующие бумаги.

– Merde!.. Merde!.. [118]118
  118. Черт побери!.. Черт побери!.. (фр.).


[Закрыть]
Если бы вместо этих несчастных пукалок был бы пулемет, – от нас ни один не ушел бы!.. Сейчас, как в капле воды, отразилось все наше движение… Без оружия, без насилия, тогда как противник вооружен до зубов… Нет, это не война!.. Всем уже ясно, что это не война!.. Ничего похожего на войну… Но это хуже, чем война, потому, что они не берут в плен, против пленных они применяют закон о попытке к бегству… Саботаж?.. Очень хорошо. Единственное действенное средство – занести на их плантации заразу, скажем, панамскую болезнь, чтобы погибли все растения. Но экономисты заявляют, что это нецелесообразно, что это означало бы нанести смертельный удар по экономике государства. А что за важность – экономика государства, коль скоро не существует самого государства…

Патруль остановился возле комендатуры, и капрал Ранкун попросил у караульных разрешения пройти. Он вернулся с разрешением, и отряд направился к дверям казармы.

– Я развлекался с нею… – сказал Саломэ, когда он встретил Каркамо в бамбуковой роще.

– Вероятно, она напугалась, увидев меня, капитан?

– По правде говоря, испугался я… Я же был с ней…

– А я почти засыпал на ходу… – заметил Каркамо. – Во всяком случае, как я уже говорил, вам, коллега, это опасно в силу двух причин: узнает начальник – накажет, да что накажет – чего доброго, под суд отдаст. Вспомните, конституционные гарантии отменены, а для Зевуна это означает, что де-факто существует военное положение. А если бы об этом узнали забастовщики, уж они-то воспользовались бы случаем и, ей-богу, расколошматили бы патруль, который, воспользовавшись тем, что вы развлекались с ней, тоже предпочел отдохнуть…

– Ну, капрал Ранкун заслуживает полного доверия, и…

– В нашем деле, как утверждает Зевун, нет такого подчиненного, который заслуживал бы доверия, а тем более абсолютного. И ни один начальник не должен доверять своим подчиненным.

– Да, по правде говоря, когда я внезапно очнулся, сердце чуть не выскочило из груди. Во сне я видел, я воочию видел, как много рук толкали какого-то офицера на поле, покрытое крестами. Когда я прибыл с моим отрядом и разорвал паутину рук, опутавшую офицера, как мошку, – это были руки наступавшей толпы, руки-пауки, огромные пауки…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю