Текст книги "Паутина смерти"

Автор книги: Майкл Морли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

Глава 49

Бруклин, Марин-Парк

15.00

Небольшой белый домик с крытой соломой крышей на берегу реки с водной мельницей. Дети гоняются друг за другом по саду. Дорожка, выложенная старым камнем, заросла травой. Кругом ромашки…

Лу снова бредит. Ей кажется, она вышла замуж за Рамзана и у них двое прекрасных детей – мальчик и девочка, точные копии их самих.

Им ничего не нужно. Их жизнь идеальна! Они живут в прекрасном доме, в совершенной стране, где никогда не кончается лето и никто никого не связывает и не оставляет умирать от голода.

Лу постоянно видит галлюцинации. Но далеко не все они так прекрасны. Чаще Лу бредит о смерти, унижениях и боли. Иногда ей даже страшно закрывать глаза.

Последний час Лу думала только о Рамзане. Всего несколько дней назад он был для нее просто высоким симпатичным официантом, который привлек ее внимание. Да что там говорить! Сильно понравился. А сегодня Лу представляла его возлюбленным, мужем и отцом своих детей. Последняя мысль ранила больше всего. Лу вдруг поняла, что никогда не станет матерью. Ее матка никогда не выносит детей. И Лу никогда не увидит улыбки своих малышей.

Резко открыв глаза, Лу впилась пустым взглядом в черный потолок, на котором красной точкой пульсировала камера, направленная на нее.

Иногда Лу кажется, что Паук в доме. Наблюдает за ней, прячась за дверью, перемещает камеры, чтобы поймать лучший ракурс, и онанирует, глядя, как Лу медленно умирает. Ей выпадало общаться с извращенцами, садистами, мазохистами, скопофилами и скатофилами. Но такого психопата, как Паук, Лу еще не встречала.

«Как можно получать удовольствие, наблюдая за человеком, умирающим от голода?! Каким же извращенным должен быть мозг, чтобы возбуждаться от такого?!»

Прошло восемьдесят семь часов после того, как Паук дал Лу молочный коктейль. Больше она ничего не ела и не пила. С каждым часом голод и обезвоживание терзали Лу все сильнее. Бред, галлюцинации, высокая температура. Лу постоянно рвет, хотя в сухом, как пергамент, желудке нет ни крошки. Врачи называют это «сухой рвотой». С каждым рвотным позывом боль пронзает живот и грудь, судорогой сводит все тело. Лу почти не мочится. Но когда это происходит, Лу кажется, что обжигающая струйка кислоты разъедает остатки чувства собственного достоинства.

«Кто-нибудь найдет тебя, Лу. Может быть, его уже поймали, а теперь идут сюда. В любую секунду они могут вышибить входную дверь и спуститься в подвал.

А что потом?..

Ба-бах! Вот что!

Паук сказал, что весь дом заминирован. Он превратится в огненный шар и сожжет все живое внутри себя. Лучше сгореть за несколько секунд, чем умирать медленно! Но тогда другие тоже умрут, Лу! Ни в чем не повинные люди погибнут, спасая тебя. Ты этого хочешь?! Какой жестокой ты стала от отчаяния!»

Подобные мысли постоянно терзали Лу, не давая мозгу отдохнуть. Измученное воображение рисовало самые страшные картины, убивая надежду на спасение. А когда исчезала надежда, появлялось чувство вины.

«Ты получила по заслугам, Лу. Бог наказал тебя за грешную жизнь. Подсчитай-ка, Людмила, все свои грехи! Воровство, ложь, прелюбодеяние… Да есть ли хоть одна заповедь, которую ты не нарушила?! „Не убий“?.. Но ведь теперь ты думаешь, что с удовольствием бы прикончила придурка, который мучает тебя».

Взгляд Лу застилал туман. От боли она с трудом закрывала глаза. И хотя удавку на шее удалось немного ослабить, она сильно впивалась, когда Лу поворачивала голову.

Кожа онемела, потеряв естественную жирность и эластичность, начала сморщиваться. Когда онемение проходило, начиналось покалывание. Но не так, как в детстве, будто мелкими иголочками, а словно ее ударяли резиновой дубинкой с высоким напряжением, которой обычно подгоняют скот. Лу думала, что умрет от боли.

И иногда ей казалось, случись чудо – ее спасут прямо в эту минуту, – она все равно умрет от того, что уже пережила.

Лу чувствовала, что собственное тело, превратившись в смертельное оружие, убивает ее.

«Это возмездие, Лу, за беспутную жизнь. За то, что ты продавала свое тело незнакомцам. Бог наказывает тебя. Око за око, зуб за зуб. Нельзя было забывать об этом! Нельзя…»

Лу хотела облизнуть губы, но даже этого не могла сделать. Потрескавшийся язык завалился. В горле будто застрял комок. Трудно было дышать. Из сломанного носа снова пошла кровь. Жар только усиливал кровотечение. Слизистая носа потрескалась от сухости, как гипс. Свертываясь, кровь останавливалась в ноздрях, приходилось дышать будто через трубку. Но Лу старалась заставить себя думать о хорошем.

«Загородный домик. У реки бегают дети… и собака. Точно, рыжая собака с длинной шерстью! Дети кидают ей мяч. А она высоко подпрыгивает и лает…»

И снова тело Лу пронзило будто током по нервам. Никогда еще ей не было так больно. Она забилась в конвульсиях. Мир перевернулся. И Лу перестала дышать.

* * *

Паук сидел перед монитором, наблюдая за судорогами Лу, словно болельщик на стадионе, широко раскрыв глаза и пододвигаясь на край стула. Паук чуть не касался лбом экрана, положив подбородок на сцепленные в замок руки. Похоже, она умрет раньше, чему ему хотелось бы. Но ничего страшного – план можно слегка изменить.

Паук нежно провел рукой по экрану, чувствуя кончиками пальцев потрескивание статического электричества. Он выбрал Лу для определенной цели, руководствуясь разумом, а не желанием. Но сейчас он хотел ее так же сильно, как предыдущих жертв.

Не надо сопротивляться, Малышка. Последний вздох, и ты отправишься в лучший мир.

Тело Лу вздрогнуло, мышцы резко напряглись и вдруг обмякли.

Камера показала ее крупным планом. Как тряпичная кукла, она медленно покачивалась на жестком столе, обтянутом кожей.

Лу на пороге смерти!

Пауку безумно захотелось оказаться рядом, прижаться губами к ее губам, телом к ее телу и почувствовать ту самую чудесную последнюю судорогу, с которой уходит жизнь.

Тело Лу вдруг затряслось сильнее, еще сильнее. Она резко выгнулась и безвольно повисла на столе.

Верхняя камера крупным планом показала неподвижное лицо.

Паук осторожно взялся руками за монитор с обеих сторон, как будто влюбленный, держащий голову умирающей любимой, и заглянул в глаза Лу.

Безжизненные… Будто стеклянные шарики, в которые играют дети. Темные круги под глазами. Впалые щеки… Как красиво! А кожа! Великолепна. Бела как мрамор. Мертвенно-бледна. Мама бы одобрила твой выбор, Паук. Эта девушка ей бы тоже понравилась! Как и все предыдущие.

Паук нежно погладил экран перебинтованной рукой. А потом прижался к нему щекой. Он держал монитор, чувствуя Лу, ощущая себя причастным к последним секундам ее жизни.

Прекрасна! Как божественно прекрасна!..

Тело безжизненно висело на столе. Пауку не терпелось броситься в подвал, снять ремни с ее рук и ног, омыть, обсыпать белоснежным тальком и одеть так, как ему хотелось. Но вдруг ему стало невыносимо грустно. Он вспомнил про план, который так долго вынашивал. Он не сможет оставить Лу себе и делать с ней то, о чем мечтал.

Время! Со временем Паук не в силах бороться. Больше всего на свете он ненавидел слово «разложение».

Паук всегда записывал, что происходило с другими Малышками после смерти. Он знал, что через час ярко-голубые глаза Лу поменяют цвет, потому что кровеносные сосуды полопаются, а клетки крови начнут слипаться. Через два дня на роговице появятся странные желтые пятна, которые со временем вначале станут коричневыми, а потом черными.

Паук поддерживал в подвале температуру человеческого тела – примерно тридцать семь градусов, надеясь замедлить естественный процесс охлаждения тела. Но это оттягивало трупное окоченение всего на сорок восемь часов после смерти. Паук никак не мог изменить законы гравитации – кровь и другие жидкости в теле стекали вниз. Жидкости накапливались в спине, плечах и ягодицах, пока жертва лежала на столе. Оставались уродливые красно-сиреневые синяки, которые Пауку приходилось замазывать тональным кремом и пудрой.

Измени план! Придумай, как побыть с ней хоть немного!

Паук так долго был один, ему нужна новая жена. Если бы он мог, он бы проводил с ней все дни и ночи, обнимал бы ее, разговаривал, делился самым сокровенным, засыпал и просыпался бы рядом. У них был бы идеальный медовый месяц. Но это невозможно. Есть план.

Паук вдруг снова всмотрелся в экран. Ему показалось… Нет, не может быть!

Лу шевельнула левой рукой.

Наверное, мышца непроизвольно сократилась, когда тело начало коченеть.

Или она еще жива?

Глава 50

Нью-Йорк, Сохо

Полночь

Джек не добрался до кровати.

После пива и снотворного он забылся крепким сном, будто впал в кому, прямо в гостиной.

Хью хотел было перенести его с дивана в комнату для гостей. Но, взглянув на друга, подумал, что проще перенести комнату. Подтолкнув подушку под голову Джека, Хью укрыл его легким одеялом.

Кэрри, сидя в кровати, смотрела по телевизору «Закон и порядок». Меньше всего Хью хотелось сейчас снова слышать о криминале. Он принял душ и проскользнул в кровать рядом с женой, которая с каждым днем становилась все худее.

Прекрасно, значит, на нее диета действует, а на него нет! Но в чем смысл? Разве заметно красоту, если каждый вечер Кэрри накладывает на лицо толстый слой крема!

Насколько понимал Хью, женщины худеют, чтобы казаться привлекательнее своим мужчинам. Но зачем тогда обмазываться собачьим дерьмом и ложиться в постель в сорочке, которая совершенно не заводит его одинокого друга в трусах. Как будто Кэрри самой секс совсем не нужен! А вдруг она спит с кем-то?

Мысль, осенившая вдруг Хью, врезалась в мозг, как гигантское пианино, выброшенное с крыши Крайслер-билдинг.

Схватив пульт, Хью выключил телевизор.

– Эй, ты чего?! – воскликнула Кэрри. – Не видишь, я смотрю!

– Скажи мне честно, Кэрри. С кем ты трахаешься?

Из-за крема не было видно, как резко побледнела Кэрри. Она ждала, пока уймется сердце. Что же делать? Солгать или наконец выложить всю правду толстому уроду, раз он догадался?

– О чем ты? – удивленно спросила она, оттягивая время, чтобы подумать.

Первый раз в жизни Хью захотелось ударить женщину. И не потому, что она ублажала какого-то ублюдка, хотя для многих родственников Хью это веская причина, чтобы пристрелить стерву! И даже не из-за того, что оказался болваном и ничего не замечал до сегодняшнего дня. Нет. Больше всего Хью взбесило, что он похудел на двадцать фунтов и отказался от стольких деликатесов, бессмысленно пытаясь снова стать привлекательным для жены и удержать ее в постели! Идиот!

Да пусть катится к чертям собачьим! Он больше видеть ее не хочет рядом с собой в постели. Злость вырвалась наружу. Не помня себя от ярости, Хью соскочил и резко приподнял кровать со своей стороны. Кэрри скатилась на пол, больно ударившись о стену.

– Грязная лживая корова! – крикнул Хью и с грохотом опустил кровать.

Казалось, взорвалась маленькая бомба, когда деревянные ножки с треском раскололись на две половины.

Посмотрев на супружеское ложе, Хью горько усмехнулся:

– Все сломалось!..

Часть VII
7 июля, суббота

Глава 51

Нью-Йорк, Сохо

09.00

Серые обрывки ночи окрасились первыми желто-красными лучами рассвета. Хью вытянул разболевшиеся ноги на кушетке напротив дивана, на котором похрапывал Джек.

Хью с Кэрри вначале ругались в спальне, потом переместились на кухню и даже кидались всем, что попадалось под руку, друг в друга на заднем дворе, пока не выбились из сил к четырем утра. Их крики перебудили всех соседей в округе. Один только Джек спал как младенец, не ведая о душевных потрясениях в семье Хью.

В резком утреннем свете Хью чувствовал себя опустошенным. Голова болела больше, чем после попойки. Его переполняли злость, обида и чувство унижения. Последний раз он переживал то же самое в старших классах школы, когда какой-то умник украл его одежду и спортивную форму, пока Хью мылся в душе.

По дороге на работу Джек понял – дело серьезное.

– И что так расстроило Кэрри? – спросил он у Хью, зевая – видимо, снотворное все еще действовало. – Вы оба сегодня с утра сами не свои!

Хью шумно вздохнул, делая радио тише.

– У нее любовник. Всю ночь орали друг на друга. Но ты, похоже, ничего не слышал.

– Прости, старик, – сказал Джек. – Ненавижу снотворное, но без него не могу проспать положенные восемь часов.

– За что простить?! За то, что ты все проспал? Или за то, что она развлекается на стороне?

Оба рассмеялись.

– Видимо, сегодня вечером вам предстоит второй раунд. Я забронирую номер в «Холидей инн» или еще где-нибудь, – подумал о практической стороне ситуации Джек.

– Хорошая идея! Может, возьмем номер на двоих со скидкой? Я тоже собираюсь сегодня съехать, – сказал Хью.

– Так плохо?

– Похоже. И самое страшное – я не уверен, что хочу с ней мириться. Наверное, наше время прошло. Перегорели, что ли… – ответил Хью.

– Хочешь совет? – предложил Джек.

– Давай.

– Не торопись. Не исключено, что ты прав и ваше лучшее время уже позади. Но подумай о детях. И возможно, эта ссора только встряхнет вас, оживит чувства.

– Черт, сейчас мне меньше всего хотелось бы встряски! Лучше бы всхрапнуть часиков восемь! – пошутил Хью. По радио зазвучала заставка блока новостей. Хью прибавил громкость. – Послушаем, знают ли СМИ что-то, что не известно нам.

По грустному тону диктора было понятно, что новости не предвещают ничего хорошего. Как и думали Хью с Джеком, первый эпизод был связан с их работой.

«– А сейчас шокирующие новости. Оппозиционный канал „Пан-Арабия“ показал сегодня утром дополнительные кадры, на которых, по утверждению канала, молодую заложницу медленно убивают где-то в Америке. Повторяю, час назад англоязычное представительство новостного канала, головной офис которого находится в Объединенных Арабских Эмиратах, распространило видеоматериал, на котором четко видна белокожая женщина примерно двадцати пяти лет, без одежды, привязанная к столу для пыток. Редактор криминальных новостей „Пан-Арабии“ – Тарик аль-Дахар – комментирует решение канала выпустить в эфир дополнительные кадры следующим образом».

– Интересно… – сказал Хью, снова прибавляя громкость.

Голос Тарика звучал спокойно, даже хладнокровно.

«– Руководство „Пан-Арабии“ уверено, что показ материала – в интересах американского народа и жертвы. Мы не только соблюдаем демократические принципы свободы слова и право на нецензурированные новости, мы распространили этот материал, чтобы встряхнуть ФБР и американскую полицию, которые последнее время занимаются только самолюбованием. Если девушка умрет, их руки окажутся в крови. Мы настаиваем на том, чтобы все правоприменительные органы отнеслись к спасению заложницы как к первостепенной задаче. Если Америка сегодня направила бы сумму денег, которая идет на финансирование военных кампаний за границей, на поиски девушки, то несчастная уже сегодня вечером оказалась бы в безопасности рядом с родными и любимыми».

– Сукин сын! – выругался Хью, ударяя по рулю.

Видимо, Тарик закончил, потому что снова заговорил диктор:

«– Террористическая группировка „Аль-Каида“ заявила о своей непричастности к похищению девушки и видеоматериалу, показанному „Пан-Арабией“, подчеркнув при этом, что они всегда осуждали пытки над пленниками».

Хью выключил радио.

– Скрытый намек на тюрьму «Абу-Грейб»?

– Я бы не сказал, что скрытый! – ответил Джек.

Хью показал поворот и, взглянув в зеркало заднего вида, вывернул руль.

– Проведаем нашего старого друга Тарика. У меня руки от злости чешутся со вчерашнего вечера!

Рим

15.30

Орсетта Портинари кипела от негодования. Она в десятый раз набирала мобильный Джека, а он не отвечал. И естественно, ни разу не перезвонил! Свинья! Массимо сказал, что тоже не слышал от него ни слова. Но Орсетту это не успокоило. Просто подтвердило – Джек нарушал профессиональную этику. Орсетта даже и думать не хотела, что причина в том, что она вела себя как полная дура, флиртуя с ним. Она не отрицала – Джек Кинг умный и привлекательный. Но иногда он – самая настоящая невоспитанная свинья!

Орсетта изо всей силы хлопнула дверью машины. Стало легче. Ее злил неожиданный отъезд Джека. Итальянская полиция как человека попросила его помочь, он согласился, а потом внезапно сорвался и помчался в свою ненаглядную Америку, даже не посоветовавшись с Массимо.

Орсетте казалось, что ей изменили или что ее отвергли. А может быть, и то и другое сразу.

Но острее всего Орсетта чувствовала, что, уехав, Джек совершил ошибку.

«Неужели он правда думает, что его приезд в Нью-Йорк спасет похищенную девушку?! Да и разве есть доказательства, что она в Америке?»

«Ю-эс-эй тудей» мог купить кто угодно и где угодно. То, что на видео показали газету, еще не доказывает, что девушка – американка и что она в Америке. Вполне возможно, в Италии.

«А вдруг в этой же черной комнате убили Кристину Барбуяни? Может, это место всего в нескольких милях от Ливорно? Или в самом Риме под носом полиции?»

Как все-таки мудр Массимо! «Не думайте об американцах! Продолжайте работать, как будто их в природе не существует. И не забывайте, что от вас зависит, будут еще жертвы или нет!» – сказал он, и, по мнению Орсетты, был совершенно прав.

Глава 52

Нью-Йорк, отделение ФБР

09.30

Специальный агент Анжелита Фернандес вручила распечатанный материал о некрофилии Себастьяну Хартсону, недавно принятому в оперативную группу по делу блэк-риверского маньяка.

Хартсон только что окончил академию. Такой молоденький – еще молоко на губах не обсохло. Фернандес подумала, сколько ему еще учиться и учиться. А уши! Торчат на голове, словно ручки кружки. И кто ему посоветовал подстричься под новобранца?..

– Отрасти волосы подлиннее, чтобы спрятать такую красоту! – посоветовала Фернандес.

Ей очень хотелось вместе с Хью и Джеком проучить язву Тарика, как она его прозвала. Но Хью дал ей задание подчистить «хвосты».

Первым в списке дел Фернандес числился Мэнни Либерман. Конечно, в ФБР работают неплохие эксперты по документам, но все, кто знал Мэнни, обращались только к нему. Мэнни уже восемьдесят два, но зрение не подводит его, как лазерная красная точка киллера.

Фернандес знала, что звонить Мэнни не имеет смысла. Если он за работой, то не обратит внимания на разрывающийся телефон. На самом деле, работая, Мэнни не замечал ничего вокруг. Прихватив все необходимое, Фернандес переадресовала телефонные звонки, и направилась в офис Мэнни на Либерти-авеню, неподалеку от еврейского кладбища.

Черные буквы на матовом окне гласили, что офис принадлежит компании «Либерман и сын и дочь». Окончание «…и дочь» было добавлено два года назад, когда Энни, принцесса Мэнни, как он ее называл, окончила колледж и наконец определилась, что все-таки хочет работать с отцом. Дочь колебалась между ним и таксидермией. Отцу пришлось воспользоваться всем личным обаянием, богатством и семейными ценностями, чтобы добиться перевеса в свою сторону.

Либерманы специализировались на всех видах графологического анализа, включая определение подлинности подписей и их подтверждение, выявление изменений в завещаниях, документах на землю, договорах и других деловых бумагах.

Стены тесной приемной украшал коллаж из сотен фальшивых чеков, которые когда-то принесли Мэнни копы для проведения экспертной оценки. Под чеками, общая сумма которых при переводе в наличные составила бы два миллиона долларов, сидел сын Мэнни – Дэвид. Он занимался административной работой и отвечал на телефонные звонки. Красив необыкновенно. Но… гомосексуалист, голубее самого Элтона Джона. «Какая жалость», – подумала Фернандес, глядя в темно-карие глаза, пока Дэвид разговаривал по телефону.

Прикрыв рукой трубку, Дэвид шепнул:

– Проходите прямо к нему, агент Фернандес, отец не будет возражать!

– Спасибо, – ответила Фернандес, все еще размышляя, нельзя ли переделать Дэвида в нормального мужчину. Даже если не получится, почему бы не попробовать.

Постучавшись, Фернандес открыла простую деревянную дверь и вошла в бедно обставленную комнату. Мэнни тратил деньги только на самое необходимое в жизни. А самым необходимым он считал инструменты для работы.

В последнее время Мэнни совсем оглох. Поэтому не услышал, как Фернандес вошла и остановилась в дверном проеме, ожидая приглашения пройти в комнату.

Старик сидел за пустым столом, на котором стояли только яркие лампы, наклоненные под углом, и лежало множество невероятно дорогих луп на длинных рукоятках, похожих на сосательные леденцы на палочке. На Мэнни были старый темно-синий пиджак, белая рубашка и туго затянутый на шее синий галстук. «Профессионал – снаружи, профессионал – внутри», – любил повторять Мэнни детям.

– Доброе утро, мистер Либерман, – пропела Фернандес.

Мэнни немного повернул лысеющую голову в сторону Фернандес, продолжая рассматривать одним глазом через лупу документ, лежавший перед ним.

– Доброе-доброе, агент Фернандес. Пришла донимать бедного старика?

– Вовсе нет, – солгала она, проходя в центр комнаты. – На самом деле я пришла обрадовать вас!

Фернандес достала из сумки бумажный пакет с особыми кексами, покрытыми сахарной пудрой, которые можно купить только в булочной рядом с домом ее родителей на острове Стейтен-Айленд.

Только тогда Либерман поднял голову.

– Ах, да ты просто ангел, спустившийся с небес! – сказал он, принимая гостинец.

Кексы с сахарной пудрой стали их шуточкой еще со времен первого дела, над которым пришлось вместе работать. Мэнни помогал Анжелите задержать в Манхэттене ювелира-мошенника и его подельника – профессионального вора. Ювелир продавал бриллианты чистой воды состоятельным клиентам, а затем сообщал вору адрес, где «сахарок». Стащив бриллианты, вор возвращал их ювелиру, который в качестве вознаграждения выплачивал ему часть стоимости. Затем ювелир перепродавал «сахарок» через принадлежавшие ему в других штатах магазины.

– Знаешь, Анжелита… – пробормотал Мэнни с блеском в глазах, – если бы я был лет так на двадцать пять помоложе и не женат, мы с тобой могли бы…

– О да! – рассмеялась Фернандес. – Мы с тобой могли бы… А потом бы ты загремел в тюрьму за совращение малолетних!

Оба расхохотались.

Фернандес взяла крошечный кекс и с хрустом откусила покрытую сахаром верхушку.

– У вас для меня что-нибудь есть, мистер Либерман, или зайти позже?

Мэнни вздохнул. Он прекрасно понимал, что молодая нахалка его использует, и ему это очень нравилось. Мэнни убрал в папку документ, который рассматривал, и положил ее в стол. Потом вынул другую папку. Фернандес тут же узнала аккуратно вырезанный кусок картона с надписью, сделанной черным фломастером. Это от коробки, в которой лежал череп Сары Карни. Мэнни вытащил и копию записки БРМ, адресованной итальянской полиции, и положил рядом с картоном.

– Знаю, вы, молодежь, всегда куда-то торопитесь, поэтому буду краток, – сказал Мэнни, складывая ладони вместе. – Итальянская и американская посылка были подписаны одним и тем же человеком и одним и тем же фломастером.

Глаза Фернандес расширились, когда она поняла, какие выводы следуют из короткого заключения Мэнни.

– Вы уверены? – спросила она.

Нацепив на нос очки в золотой оправе, Мэнни, усмехнувшись, посмотрел на Фернандес:

– Ага, теперь ты хочешь услышать подробный отчет?!

– Да.

– Ну ладно! Тогда начнем с теории. Ты знаешь, что я немного старомоден, когда дело касается способов и методов работы. Но они меня еще ни разу не подводили. Я отделил мельчайшие частицы чернил с надписей обоих образцов, которые ты мне передала, и подверг их пиролитической газовой хроматографии – мой излюбленный метод при анализе краски и волокна. Последняя операция, производимая в этом процессе, действительно уникальна. Я доверяю этому методу безоговорочно, поэтому могу с уверенностью подтвердить в любом суде, что оба образца полностью совпадают.

– Замечательно, – сказала Фернандес, забирая вещественные доказательства. – Получается, что тип фломастера один и тот же, возможно даже, что надписи сделаны одним фломастером. Но вы не нашли подтверждения, что одним и тем же человеком?

– Нет, почему же, нашел. Ты ведь знала, что найду, поэтому и обратилась ко мне, а не к кому-то другому!

– Мистер Либерман, да к кому бы я пошла?! Вы лучший эксперт!

– Лесть, дорогая моя Фернандес, верный способ получить желаемое.

Вытащив из конверта бумажную кальку, Мэнни прикрепил ее скрепкой к копии записки БРМ, обнаруженной в Италии.

– Вначале я проанализировал верхнюю часть букв, отметив точкой, откуда преступник начинает выводить букву. Видишь?

Фернандес пришлось встать за спину Мэнни, чтобы разглядеть крошечные метки на вершинах всех букв.

– Понятно, – сказала она.

– Хорошо… Потом я отметил вторые по высоте пики букв. Например, на букве «Б» первая метка стоит на самой вершине, а вторая – в том месте, где хвост соприкасается с вертикальной линией посередине. Ясно?

Фернандес ближе наклонилась к кальке.

– Да, мистер Либерман, я слежу за ходом ваших мыслей.

Мэнни откинулся на спинку стула.

– Обозначив все пики и нижние пределы букв маленькими точками, которые ты видишь на бумаге, я соединил их и получил своеобразный график. Давай-ка покажу!

Мэнни снова обратился к кальке, проводя пальцем по карандашной линии, которая напоминала Фернандес кардиограмму или линию, рисуемую детектором лжи.

– Затем я снял кальку с письма маньяка и приложил ее к надписи на коробке, которую вы получили в Нью-Йорке. – Мэнни прикрепил бумажную кальку к картону. – Видишь, хотя он и писал печатными заглавными буквами, чтобы усложнить графологическую экспертизу, мы все равно кое-что получили. Высота букв одинаковая. Средние точки букв совпадают. Расстояние между буквами опять же одинаковое, и расстояние между строчками тоже. Как я уже сказал, один и тот же человек написал оба послания одним и тем же фломастером.

– Мистер Либерман, в такие моменты я бы хотела оказаться на пятьдесят лет старше, – сказала Фернандес, запечатлев поцелуй на макушке Мэнни.

Все предположения вдруг подтвердились! По крайней мере теперь есть неоспоримое доказательство, которое можно будет предъявить в суде, – действовали не два убийцы. А только один. Блэк-риверский маньяк.