Текст книги "Рикугун хохэй тюи (СИ)"

Автор книги: Марк Фиттер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

– Вы изволите говорить о той памятной схватке у резиденции Ямадо-сенсея? – решил я уточнить, не сводя глаз с лица генерала. – Или же о том самом случае, когда мне удалось сжечь «Бочку» из переносной трубы?

Арисака болезненно поморщился, словно от старой зубной боли.

– Я наслышан, – глухо отозвался он. – И поверьте, я уже высказал господину Итиро всё, что полагается, за его преступное легкомыслие. Отправить на полевые испытания свои «чудо-трубы» первых версий, минуя меня, минуя технический контроль – это безумие. Те самые образцы, что прикладываются к плечу… Из-за его поделок мы положили не менее четырех десятков славных воинов. Всего в пекло ушла сотня снарядов. Восемьдесят два было отстреляно. Восемнадцать вернулись к нам, не сработав вовсе. Остальные же… Либо попали в руки ваших соотечественников, либо погубили тех, кто осмелился их применить. Вы, Гриневич-доно, обладаете редкой физической силой и закалкой, потому-то и смогли удержать это адское орудие в миг выстрела. Остальные – нет. Из сорока несчастных в живых осталось лишь восемь, включая вас. Семеро из них – в состоянии столь плачевном, что лишь чудо может вернуть их к жизни.

– Истинное оружие самоубийцы, – я не удержался от горькой усмешки.

– Скорее, оружие последнего отчаяния, – тихо поправил Намбу. – Когда на тебя, изрыгая пламя, несется многотонная стальная громада, уж лучше рискнуть всем, поставив жизнь на кон, нежели покорно склонить голову пред неизбежным.

– Полноте, господа, – я рассмеялся, хотя смех мой прозвучал сухо, подобно шороху осенней листвы. – Уж не вы ли, столь поэтично воспевавшие готовность встретить смерть, говорите сие?

– Погибнуть в честном бою, с оружием в руках, и умереть, даже не успев сделать шага навстречу врагу – суть вещи разные, – ответил Намбу с той прямотой, что свойственна лишь людям, видевшим изнанку войны. – Впрочем, не стоит думать, будто трубы эти разили лишь наших стрелков. Нам ведомо еще о десятке тех, кто пережил сам выстрел, но не дожил до заката. Кого-то контузило до беспамятства, и пуля добивала их беззащитных; иных накрывало ответным пушечным огнем в тот самый миг, когда они еще не успевали отпрянуть. Вам, Гриневич-доно, просто улыбнулась судьба – выносливость ваша и недюжинная сила спасли вас от участи многих. Хотя, гляжу, лик ваш изрядно обожжен…

Я медленно стянул перчатку, обнажая искалеченную руку, и при свете утренней зари в салоне дребезжащего автомобиля четко обозначились оставшиеся на левой кисти три пальца.

– Вышибло глаз, да оторвало пальцы, – спокойно проговорил я, глядя на то, как дрогнули лица моих собеседников. – Теперь, как видите, столик на пятерых в ресторации мне заказывать ни с руки.

– Хах, а как же рука правая? – внезапно оживился Арисака, встрепенувшись, словно от нежданного порыва ветра. Похоже, всё то время, пока мы предавались мрачным рассуждениям о смерти и калечащих трубах, генерал предавался легкой дремоте.

– А правой рукой я помышляю обнимать даму приятную, дородную, с формами весьма внушительными, – отшутился я, с некоторым усилием натягивая перчатку на искалеченную кисть, дабы скрыть следы былых невзгод.

– И насколько же внушительными? – Намбу подался вперед, в глазах его затеплился неожиданный огонек любопытства. – Вы, господин Гриневич-доно, не подумайте чего дурного, но есть у меня на примете одна особа… По нашим японским меркам она излишне дородна, даже, прямо скажем, полновата, отчего кавалеры обходят её стороной, к великой её печали. Весь век свой проводит она в секретариате главного артиллерийского управления, с утра до глубокой ночи перекладывая бумаги. Десять лет кряду – ни мужа, ни отрады материнства. Сидячая служба прибавила ей веса, а суровое мужское окружение закалило нрав до стали. Думается мне, вы бы пришлись друг другу по душе.

Я на мгновение погрузился в глубокое раздумье. По натуре своей я привык избегать женского общества в пору походов и военной службы, полагая, что появление дамы в жизни вояки ничего, кроме сумятицы, не приносит. Солдат, вечно скитающийся по белу свету, неспособен дать женщине того тепла, что ей потребно. Ей нужны внимание, ласка, беспрерывный уход, а военный наш брат привык обращаться с миром, как с верной винтовкой: вычистил после боя, смазал, да поставил в пирамиду до поры, до времени. С женщиной такой расчет не пройдет. Она, почитай, как сапоги из дорогой кожи: любит чистоту, постоянную заботу и блеск. Запустишь это дело – и что сапожки, что супруга быстро поблекнут, теряя всякий вид, и всякий встречный смекнет, что ты ни как солдат, ни как сердечный друг – не стоишь и ломаного гроша.

Однако, поразмыслив, я взглянул на дело с иной стороны. Дама из секретариата самого управления… Это же сущее сокровище! Бесценный родник сведений о всяком движении, о всяком распоряжении в недрах нашей артиллерии. Мысль о такой возможности будоражила кровь. Но, вместе с тем, сердце мое болезненно сжалось при одной только мысли: а как на то посмотрит Мария?

– Боюсь, что предстань я пред нею в эдаком обличье, – усмехнулся я, поправив воротник измятого кителя, – первое впечатление было бы безнадежно погублено. Помятый, пропитавшийся парами сакэ, с ликом, отмеченным свежими шрамами… Нет, сударь, для встречи с дамой, тем паче столь достойной, надлежит хотя бы соблюсти приличия, подобающие офицеру.

Арисака и Намбу прыснули было, однако я сохранил лицо каменным. Истинно так: мужчины смотрят на суть дела, дамы же – на образ. Женское око подмечает малейшую складку на сюртуке, прежде чем ухо уловит хоть слово из беседы. Два моих спутника, меж тем, пустились в долгие панегирики достоинствам сей таинственной девицы, но хмель окончательно развязал им языки: слова заплетались, слоги терялись в вялом бубнеже, и лишь одно имя, произносимое ими с трудом и какой-то странной запинкой, отчетливо врезалось в мою память – Танака.

Так, под аккомпанемент их дремотных рассуждений, мы добрались до Токийского артиллерийского арсенала. Вернее, до его испытательного полигона, где, вопреки раннему часу – едва минуло шесть пополуночи – жизнь уже била ключом. Работа кипела: где-то слышался скрежет металла, где-то – приглушенные выстрелы. Нас беспрепятственно пропустили через проходную, однако не успели мы отмерить и полсотни шагов, как путь нам преградила костлявая фигура. Какой-то инженер, облаченный в простую белую рубаху да серые брюки, преградил нам дорогу, глядя с неприкрытым раздражением.

– Позвольте уточнить, господа, с какой целью вы изволили пожаловать в столь неподходящее время? – отрезал он, отбросив всякие светские прелюдии.

Генерал Арисака, собрав последние крохи достоинства, выпрямился, хотя веки его предательски тяжелели:

– Мы прибыли, дабы продемонстрировать нашему гостю, господину Гриневичу-доно, успехи в разработке новых систем винтовок, – проговорил он с трудом, но стараясь выговорить каждое слово членораздельно. – И прошу заметить, сие лицо весьма почтенное, пользующееся немалым уважением…

Инженер скептически окинул меня с ног до головы, и в его взгляде я прочел не только холодную профессиональную подозрительность, но и некую тень досады, словно мы вторглись в святая святых, куда вход посторонним был строго возбранен.

Сказать, что инженер изумился – значит не сказать ничего. В его глазах читалось нескрываемое смятение: должно быть, впервые в жизни доводилось ему лицезреть генерала, пребывающего в столь жалком, хмельном духе, да еще и приводящего в святая святых постороннего.

– Господин Арисака-сэнсей, – произнес он с выверенной, почти ледяной вежливостью, – не угодно ли вам с господином Намбу-саном проследовать в кабинеты для должного отдыха? Я же сам возьмусь за честь сопровождать вашего друга.

В голове моей мгновенно мелькнула мысль: устроить ли скандал? Подначить Арисаку, выставить этот шаг инженера как прямое оскорбление его генеральской чести и власти? Но я одернул себя. Ежели меня выставят за ворота сейчас, я получу на руки превосходный предлог для официальной жалобы – и уж тогда, при поддержке «серьезных людей», попаду в арсенал не как случайный гость, а как важный инспектор. Однако ж, судьба распорядилась иначе: Арисака и Намбу, словно послушные дети, кивнули и, пошатываясь, направились к двухэтажному кирпичному корпусу, приземистому и строгому.

Я остался один на один с этим господином. Выпрямившись, я поправил мундир, смахнул с лица дорожную пыль и остатки ночного хмеля, приняв вид самый что ни на есть официальный и суровый.

– Гриневич-доно, стало быть? – промолвил японец, взирая на меня с немигающим вниманием. – Я – Гиити Догане. Учитывая ваше доброе знакомство с господином генералом, можете именовать меня Догане-сан.

Я лишь пожал плечами, сохраняя невозмутимость. Что мне чины, когда за плечами – опыт трех войн? Однако лицо терять было нельзя.

– Итак, – произнес он, оглядывая раскинувшийся пред нами полигон, – что бы вы хотели посмотреть? Что из новинок нашего ведомства достойно внимания столь уважаемого человека?

– Оружие, сударь, – ответствовал я с небрежной усмешкой, в которой, впрочем, читалась сталь человека, знающего цену пороху. – Я приложил руку к трубам в мастерской господина Итиро, но душой не привык прикипать к одной лавке. Всякий инструмент в бою требует разумения, а дабы знать, как его применять, надобно видеть его нутро. Уж поверьте, не изучи я шагоходы досконально в свое время, глядишь – в Японии нынче пустовало бы немало политических кресел.

Не ведаю, показались ли мои речи убедительными, но господин Догане, молча кивнув, жестом пригласил меня следовать за собою к громаде фабричного корпуса. И тут сердце мое дрогнуло: разница меж мастерской Итиро и Токийским арсеналом была столь разительна, сколь отличие захолустного уездного городишки от блистательного Петербурга. Один лишь сборочный цех, раскинувшийся пред моими очами, был пространнее всей вотчины того ушлого японца. Здесь всё дышало порядком: инструменты разложены, детали рассортированы, а работа, не прерываясь ни на миг, кипела в три смены, дабы насытить фронт жаждущими стали винтовками.

– Завораживает, не правда ли? – ухмыльнулся Гиити, глядя на мою реакцию с явным торжеством, но закончить фразу ему не довелось.

К нам, запыхавшись, подлетел посыльный. – Господин полковник! – крикнул он, не обращая внимания на присутствие чужака. – Вас настоятельно требуют в восьмом секторе! Случилось нежданное – «Черепаху» заклинило!

– На средние шагоходы я бы тоже взглянул, коли есть возможность, – вставил я, искусно подливая масла в огонь, пока полковник еще не успел полностью погрузиться в свои служебные треволнения.

Догане-сан, уже сменивший светскую любезность на деловую жесткость, лишь коротко махнул рукой – мол, ступай за мной, коль не боишься. Так, под шум станков и лязг металла, я оказался в святая святых, где рождались средние шагоходы. Я шел, стараясь не выдать своего любопытства, но впитывал каждый звук, каждый поворот рычага, каждую деталь конструкции этих стальных чудовищ. В такие мгновения понимаешь: вот она – настоящая кузница войны, где решаются судьбы империй, и я, русский офицер, ныне стою в самом её сердце.

Глава 37

Со стороны стороннему наблюдателю могло показаться, будто в цеху воцарился неистовый хаос: людское столпотворение, бесконечные прокатные станы, да подвешенные под самыми сводами детали, казалось, держались лишь на честном слове да Господней милости. Однако стоило приглядеться, как становилось ясно: всё здесь строго подчинено великому порядку, разделено на сектора, и каждый мастеровой знает свой маневр.

В центре цеха, на массивных стапелях, зияли исполинские остовы боевых машин – скелеты из стали высотой от шести до десяти метров. По ним, точно муравьи, сноровисто лазали техники в промасленных черных фартуках, принимая на подъемные краны тяжелые узлы, цилиндры, медные трубки и канатные тяги.

Буквально в пяти саженях от них гремела транспортная линия: тяжелые листы стальной брони, едва выйдя из-под могучих паровых прессов, ползли к бригаде слесарей. Те, вооружившись подвесными электрическими сверлильнями, с визгом прошивали металл, подготавливая его к клепке. Едва отверстия были готовы, команда клепальщиков, подхватив лист талью, устремлялась к каркасу. В следующее мгновение начиналась яростная работа: вбивание раскаленных заклепок в броню отдавалось под сводами, точно дробь полкового барабана. Пневматические молотки выбивали неистовый, бешеный ритм, а тонкий визг сверлильных станков вторил им, сливаясь в единый, оглушительный гул индустриального ада.

С другой стороны цеха к остовам подвозили «сердца» машин – колоссальные двенадцатицилиндровые двигатели, в коих сочетались тяга дизельного топлива и мощь энергетических ядер. В дальнем краю, у глухих стен, производились их предварительные испытания: о том свидетельствовали густые клубы черной копоти, уходящие в широкие вытяжные раструбы под крышей. Вероятно, именно оттого в цеху стояла неизбывная сизая дымка, пропитанная едким духом горелого масла и тяжелого дистиллята.

Под самым потолком, на высотных балках, курсировали тяжелые цепные тали, перемещая узлы труб и арматуры. Сама балочная система, вознесенная на десятки метров, была устроена с истинным мастерством, не стесняя движения кранов. Взору представлялись не только стальные конструкции, но и причудливые леса, воздвигнутые из бамбуковых шестов, искусно переплетенных с железными балками. По ним, с риском для жизни, ползали техники, перецепляя троса или по узким перекидным мосткам пробираясь к рабочим площадкам, окружавшим железных исполинов.

Прямо над входом в цех, если обернуться, возвышалась наблюдательная башня. Из застекленной кабины, словно капитан с мостика, за всем действом взирал старший инженер, глава отдела контроля. Над башнею висело исполинское табло с системой сигнальных огней: ныне в густом сумраке цеха светилась крупная зеленая лампа – знак благополучного хода работ, – однако рядом, в ожидании перемен, замерли желтые и тревожная красная.

Смени я лица этих азиатов на наших, родных европейцев, – и не отличил бы цех от Сестрорецкого или Тульского оружейного завода. Разве что был в том один существенный нюанс. Всюду, куда ни кинь взгляд, пестрели бумажные ленты, испещренные иероглифами, чертежи сегментов брони да агитационные листы с громогласными призывами к трудовому подвигу. Пропагандистской макулатуры здесь, надобно признать, было в избытке.

Пока я впитывал сию индустриальную симфонию, Гиити заприметил группу мастеровых, расположившихся на циновках близ груды валов да шестерней. Почивая, они испивали крепкий, темный чай из жестяных кружек, точь-в-точь как наши солдаты на привале.

– Что стряслось? Какая деталь дала сбой? – вопросил полковник, подходя к рабочим.

Те, завидев начальство, вскочили, отвешивая усердные поклоны. Старший из них затараторил, то и дело указывая то на валы, то на остов шагохода. Исполин этот – «Черепаха» – по праву носил свое имя: туловище его, приземистое и тяжелое, располагалось горизонтально, опираясь на четыре точки. И немудрено: пятьдесят тонн весу! Попробуй удержи такую махину на двух ногах – задача, видать, непосильная для японской инженерной мысли. Их «Бочки» и те ходили на ногах почти прямых, отчего в вязком грунте тонули, в то время как наши «Скоморохи» могли скакать по любой пересеченной местности, аки козы.

Догане на миг покосился в мою сторону, словно сомневаясь, стоит ли посвящать постороннего в тайны арсенала, но, махнув рукой, принялся отдавать указания. Выяснилось, что беда приключилась из-за дурного сопряжения частей. Основной узел – сервомотор тазобедренного сочленения – требовал тончайшей ручной подгонки, а при монтаже, из-за микроскопической деформации станины под тяжестью броневых листов, нарушилась соосность. А так как сервопривод был наполнен маслом, случился конфуз: жидкость, выйдя из-под контроля, залила автоматические клапаны. Проще говоря, распределитель давления разорвало изнутри из-за перекоса осевого вала. Теперь Гиити, как ведущему инженеру, предстояло в кратчайший срок разуметь: явилось ли сие следствием «косорукости» мастеровых или же в самой отливке детали таился роковой изъян.

Технари уже сбросили сервопривод с креплений, и Догане, вооружившись фонарем и набором латунных щупов, принялся с хирургической дотошностью выверять зазор между штоком привода и стальной чашкой сустава. Ибо малейший просчет, погрешность даже в доли миллиметра при такой чудовищной массе машины – и «Черепаха» при ходьбе начнет хромать, точно подстреленная. В нашей гидравлике изъян в давлении одной из секций сустава неизбежно ведет к тому, что нога попросту отказывается держать вес. Выходит несуразица: три опоры идут, а четвертая поджимается, не имея сил распрямиться в нужный миг, ибо рабочая жидкость не доходит до поршня.

За последние месяцы я, волей-неволей, в механике поднаторел, изучая устройство этих стальных зверей. Пусть до конца не постиг я тайну их двигателей и кинематики передач, но чертежи читать обучился и теперь ведал, в какое сочленение надобно ударить, дабы навсегда обездвижить машину. Глядишь, и сам со временем в техники подамся, или вторым номером, оператором вооружения, на «Скоморохе» в бой пойду. Если, конечно, на Родине уже не смастерили нечто более совершенное. Уверен: стоит «Черепахам» показаться на поле брани, как наши тут же выкатят ответ. При том-то усердии, с каким наше командование ценит удар стремительный и молниеносный, ставлю свое месячное жалование: наш средний шагоход утрет нос «Черепахе» в скорости, а то и «Бочку» обгонит, невзирая на то, что тяжелее нашего «Скомороха» в два раза.

Одного лишь жаль: вестей с родных берегов – кот наплакал. Надеюсь, что я в Управлении не единственный, кто промышляет сбором сведений о японских военных затеях. Хочется верить, что наши инженеры уже в курсе и про «Черепах», и про организацию их производства, а я лишь дополняю картину, подтверждая данные, добытые разведчиками до меня.

Впрочем, не всегда надобно выкрадывать секретные чертежи, рискуя головой. Достаточно иной раз прикормить мастерового, чтобы он с потрохами выдал всё, что видел в цеху. А то и вовсе – подкупить его болтливую зазнобу, или, опять же подослать к нему даму пообворожительнее. И рабочий сам, не ведая, что творит, выложит тайны государственной важности, даже не подозревая, что поставляет ценнейшие сведения для промышленной разведки чужой державы.

Я же, притворившись, что внимательно слежу за изысканиями инженера, исподволь отошел в сторону, дабы изучить устройство «Черепахи» без лишних глаз. Технари, сгруппировавшись вокруг злополучного сустава, суетились подле Догане, а я, воспользовавшись неразберихой, приблизился к самому остову. Броня… три сантиметра каленой стали. Даже на вид – надежно, основательно. Осмотрев же скелет машины, я невольно чертыхнулся про себя.

Всё было устроено донельзя хитро: двигатель, сердце сей «твари», надежно укрыт в самом центре, под толстым панцирем. Орудийные спонсоны, расположенные спереди и по бортам, позволяли разместить внутри не менее пяти человек – поди выбей такой экипаж из строя! Пробить эту крепость на ножках с помощью переносной «трубы» – занятие безнадежное, пустая трата времени. Похоже, поделкам Итиро-сана требуется серьезная доработка: одна фугасная болванка против такой брони – что слону дробина. Теперь экипаж, укрытый за бронелистами и толстыми стеклами триплексов, мог спокойно переживать плотный обстрел полевой артиллерии.

Выходило, что единственный верный способ борьбы – плотный, массированный залп из пусковых установок наших «Скоморохов». Только тяжелые торпеды, пожалуй, способны вытрясти душу из этого стального зверя. Но тут же в голову закралось сомнение: а каков шанс, что уцелевший стрелок из спонсона не пересядет в кресло пилота и не уведет машину из боя задним ходом? А ведь боезапас у «Скомороха» – всего шесть торпед, перезарядить которые в полевых условиях – мука неимоверная. Мы нашим казачьим отрядом, имея под рукой десяток техников, провозились с этим часами. Страшно представить, сколько снарядов придется извести на одну такую «Черепаху».

Пренеприятнейшее известие, прямо скажем. С другой стороны, таков закон войны: защита всегда пытается угнаться за атакой. А когда бронирование достигает предела, остается лишь одно – менять тактику, уходя от прямого столкновения. Японцы испокон веков предпочитали «впитывать» урон лицом: их «Бочка» – машина до крайности живучая, даже без тех магических щитов, коими они так кичатся. Ну а «Черепаха»… эта и вовсе грозит стать верхом японской инженерной несносности. Живучая, неумолимая, бронированная скотина.

Впрочем, пространство вокруг «сердца» машины – двигателя – оказалось плотно заставлено выдвижными стеллажами для боекомплекта. Поглядев на габариты крепежей, я невольно напряг память, перебирая в уме известные артиллерийские калибры. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что техники, всецело поглощенные своим спором, не обращают на меня внимания, я, наплевав на парадный китель, стеснявший движения, и хмельную дурь, путавшую мысли, полез наверх, в чрево стального зверя. На трезвую голову я бы, пожалуй, счел это безумием, но нынче – рискнул.

Прикинув диаметр захватов, я понял: снаряд здесь не менее ста двадцати миллиметров. На ум тотчас пришли британские пушки Армстронга, что японцы так охотно стаскивают с кораблей, приспосабливая их на береговые лафеты. Вес орудия – под две тонны, снаряд в пуд с четвертью – серьезный аргумент! Морской вариант стреляет пять-семь раз в минуту, но здесь, судя по всему, японцы приспособили унитарное заряжание, что должно было поднять скорострельность до невиданных высот. Главный вопрос – отдача: как пятьдесят тонн веса удержат такую прыть?

Выглянув из внутреннего пространства наружу, я присмотрелся к орудиям, ожидавшим монтажа под сводами цеха. В 4,7-дюймовом «Армстронге» я не ошибся, однако казенная часть была изменена до неузнаваемости. Накрученный блок гидравлических тормозов отката должен был гасить чудовищную энергию выстрела, уберегая корпус от разрушения.

Стало быть, «стодвадцатка» – основной калибр, венчающий спину этой «Черепахи». А что в спонсонах? Приглядевшись, я едва не выругался: пушки Гочкиса! Золотой стандарт, который японцы скупают по всему миру или же штампуют по лицензии. Справа – спаренная установка двух Гочкисов, слева – спарка пулеметов, еще одна такая же – с тылу.

Картина боя вырисовалась сама собой. Пять душ в экипаже: пилот в центре, оператор вооружения, управляющий всем огнем, заряжающий, да двое стрелков-пулеметчиков по бортам и с тыла. Г-образные подвесы под кресла, уже укрепленные на каркасе, не оставляли сомнений в компоновке. Что ж, господа японские инженеры, вы создали весьма зубастую крепость. Однако всякая крепость хороша лишь до той поры, пока противник не найдет, куда ударить, чтобы заставить ее замолчать навсегда. И, кажется, я уже видел, как именно эта «машина-черепаха» может опрокинуться, стоит лишь повредить один из этих хитрых гидравлических тормозов.

Но стоит помнить, что машина эта была вооружена без малого до зубов: способна и огрызнуться от пехоты, и лихо отбиться от заходов в тыл, а коли понадобится – накидать гостинцев со вспомогательных калибров на три версты, али с основного – на добрый десяток. И всё это – при столь тяжком бронировании, что глядеть страшно. У меня, признаться, глаз начал нервно дергаться. Я осел на выступ, где вскоре надлежало быть креслу пилота, и призадумался: моё хмельное воображение пасовало пред задачей – как сию стальную скверну вышибать с поля боя? Пяток таких «черепах» могли учинить форменное опустошение на любом участке фронта.

Конечно, можно б было попробовать выкурить их одиннадцатидюймовыми мортирами, да только стоят они обычно в крепостных казематах, а тут – встречный бой, «Скоморохам» придется с этими тварями в поле сходиться. Вспомнились двенадцатидюймовые монстры – главные калибры наших флагманов. Вряд ли кто отважится снять их с броненосцев, вроде «Цесаревича», дабы окопать в сырую землю ради призрачного шанса пробить щит сего чудовища. Истинно так: всё, что крупнее восьми дюймов, в нашей нынешней табели о рангах считается стационарным – либо бетон, либо корабельная палуба.

С другой стороны, есть пушки Канэ – шестидюймовые «долгожители». Но хватит ли их дури, чтобы взломать эту тварь с учетом магического щита? Вопрос открытый. Пожалуй, стоит при встрече переговорить с Итиро, предложить ему расширить калибр наших «труб». По нашим-то юрким шагоходам эдакий снаряд, быть может, и не попадет, а вот против «Черепахи» – в самый раз. Ежели и вправду ее предел скорости – двадцать верст в час, то это не зверь, а форменная улитка. Любая летучая разведывательная группа, при должной сноровке, сожжет эту «черепаху» к чертям собачьим прежде, чем она успеет навести свои Армстронги.

– Гриневич-доно! – донесся снизу зычный оклик.

Я, мгновенно сбросив оцепенение, перемахнул через борт там, где вскоре должно было зиять бронестекло триплекса, и соскочил на бетонный пол. Мой акробатический этюд не остался незамеченным: я приземлился под ошарашенные взгляды рабочих и самого полковника Догане. Тот, к моему удивлению, не стал допытываться, что я делал в чреве секретной машины, посему я, не мешкая, сам перешел в наступление.

– Простите за любопытство, господин полковник, – начал я, потирая руки, будто от нетерпения. – Но каково же в итоге вооружение у этой «Черепахи»? По моим прикидкам – основной калибр «Армстронг», к нему в подмогу два «Гочкиса» да четыре пулемета… Боюсь даже представить, какое бремя боеприпасов придется нести сему чудовищу.

– Не так уж и много, как может показаться, – ответствовал Догане на удивление спокойно, явно польщенный моей осведомленностью. – Восемьдесят снарядов на «Армстронг», четыреста двадцать – на «Гочкисы», да около десяти тысяч патронов к пулеметам. Это шагающая крепость в чистом виде. Однако, по теории нашего шагоходостроения, она все еще числится в разряде средних машин. Когда-нибудь мы дойдем и до тяжелых, и до сверхтяжелых… но там вес перевалит за сотню тонн. Ныне наша промышленность таких монстров попросту не потянет.

– Появление подобного исполина на поле брани будет значить одно: полное и тотальное истребление всего живого, – согласно кивнул я, стараясь придать голосу нотки искреннего восхищения. – Однако позвольте полюбопытствовать: чем обоснован выбор именно сих орудий? Почему не остановились на тех же пушках Канэ? У них ведь и калибр серьезнее, и дальнобойность на добрую пару верст превосходит армстронговскую артиллерию.

– Излишняя нагрузка, – Догане досадливо махнул рукой, и, видно, я задел его за самое живое, ибо плотину его сдержанности прорвало. – Для стрельбы снарядом системы Канэ тех демпферов, что я приспособил под «Армстронг», решительно недостаточно. Тут надобна система динамического отката: при выстреле гидравлика должна в мгновение ока блокировать суставы, превращая ноги в жесткие стальные распорки, впивающиеся в грунт, а затем – моментальный сброс давления, иначе «Черепаху» опрокинет от собственной же мощи. Я проводил расчеты. Подготовка к такому выстрелу – дело долгое, требующее от экипажа виртуозного мастерства. А заряжание? Снаряд Канэ весит два с половиной пуда, против полутора у «Армстронга» – тут уж руками не управишься. Я подал концепт пневматического досылателя, но он погребен под грудой министерских бумаг. Господин Арисака обещал посодействовать, выбить ассигнования, да где там…

Я слушал, стараясь не выдать торжества, уже закипавшего в душе. Вот он, ключ!

– Позвольте мне ознакомиться с сим концептом, – произнес я, придав голосу максимум участия. – Видите ли, я, как специалист иностранный, работающий на благо Вашей империи и удостоенный ордена Восходящего солнца четвертой степени, имею немалый вес в определенных кругах. Быть может, именно мое слово, подкрепленное техническим анализом, поможет сдвинуть дело с мертвой точки. Посудите сами: это же сущая революция! Представьте лишь: если тот же «Армстронг» начнет выдавать не пять, а, скажем, двадцать пять выстрелов в минуту… Какая мощь!

– Ствол не выдержит, прогорит от такого жара, – тяжко вздохнул инженер, однако, очарованный моей внезапной «профессиональной» страстью, он всё же сдался. – Идемте. Раз уж вы столь прозорливы, покажу вам чертежи в моем кабинете.

Я едва сдержал улыбку. Простой подкуп – дело грязное и ненадежное, но подкуп тщеславием инженера, чье детище пылится в столе, – это искусство. Мы направились к наблюдательной башне, и каждый шаг мой был полон решимости. Скоро все «тайны» сего полигона, все расчеты по динамическому откату и пневматическим досылателям окажутся в руках нашего Управления. Пусть японцы строят своих «монстров» – мы будем знать, где подрезать им жилы.