Текст книги "Рикугун хохэй тюи (СИ)"

Автор книги: Марк Фиттер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

– Свою долю за металл получишь через неделю, – скупо отозвался Итиро, поднимаясь из-за стола и оставляя письмо на месте. – Впредь можешь не таиться, так и быть, разрешаю тебе эту переписку. Но учти: проскользнёт в письмах хоть слово о наших делах – разбираться с тобой будут уже жандармы, и никакой господин Ямада не поможет. Ты меня понял?

– Понял, не дурак, – ответил я, вставая и вежливо кланяясь.

Едва за Итиро закрылась дверь, я, с трудом унимая дрожь в пальцах, подхватил оставленный им конверт. Письмо, обошедшееся мне в цену, равную двухлетнему жалованью вахмистра. На листке плотной веленевой бумаги изысканным, по-девичьи аккуратным почерком были выведены слова тоски. Мария сообщала, что весьма скучает, дни коротает в загородном имении за чаепитием с подругами, прогулками с братом по набережной да за перечитыванием моих прежних посланий.

Всё это была лишь ширма, пустые слова для чужих глаз. Но стоило мне осторожно подержать бумагу над разогретым стеклом керосиновой лампы, как на свет проступили иные строки, написанные симпатическими чернилами.

'По сведениям, полученным Управлением из заслуживающих полного доверия источников, в ближайшие дни в городе Н. силами радикальных элементов готовится дерзкое вооруженное выступление с привлечением единиц техники и большого количества вольных стрелков, направленное против высших чинов Правительства Империи и лидеров ведущих политических партий. Нападение приурочено к назначенному общему собранию парламентариев и промышленников.

Принимая во внимание, что круг Ваших текущих задач в чертежной мастерской соприкасается с интересами устроителей означенного мероприятия, ГУГШ усматривает прямую и чрезвычайную угрозу Вашей личной безопасности.

Ввиду исключительной ценности Вашего присутствия на объекте для интересов Отечества и с целью безусловного сохранения Вашей жизни, Государь Император приказать изволил:

1. Категорически воспретить Ваше личное присутствие, под какими бы то ни было предлогами, на упомянутом собрании политических деятелей, равно как и на любых публичных раутах, связанных с ним, в период с […] по […] текущего месяца.

2. Для отвода возможных подозрений со стороны руководства Бюро и местной жандармерии, Вам надлежит сослаться на внезапный приступ лихорадки, либо, при невозможности сказаться больным, изыскать срочный предлог для выезда на испытательные полигоны вне черты района проведения мероприятия.

3. Особо предписывается: во избежание дешифровки Вашего источника и компрометации Вашей миссии, ни в коем случае не предпринимать попыток самостоятельного предупреждения японских официальных лиц о готовящемся акте.

Всю полноту ответственности за точное исполнение настоящего приказа Управление возлагает лично на Вас. По получении и прочтении данную директиву надлежит немедленно предать огню, пепел растереть.

О принятых мерах к уклонению от присутствия донести кратко условным сигналом: «Люблю до гроба».'

Я перечитал директиву несколько раз и лишь горько усмехнулся. Надо же – Управление «проснулось» и озаботилось моей безопасностью, когда дело уже сделано. Даже технику предсказали, и количество стрелков – всё верно, вот только опоздали они на добрые сутки. А ведь я докладывал о подготовке мероприятия почти сразу, как только почуял неладное.

Проверка на второй уровень шифровки ничего не дала: ни тире, ни точки в основном тексте не складывались в связный смысл. Значит, дешифровка не потребовалась. Я поднес листок к пламени: бумага, с добавлением шелка, вспыхнула мгновенно и прогорела почти без пепла. Практично.

Теперь предстояло самое сложное – отписаться. Нужно доложить, что приказ выполнен, но с поправкой: покушение сорвано, цели живы, мастерская процветает, а я… я наладил контакт с французами. Кто знает, может, удастся вытянуть у Жана документацию по их «Лягушкам». В Управлении будут рады – эти машины сейчас стали главным бичом наших «Скоморохов» в полях Маньчжурии. Скорей бы закончить эту вынужденную командировку. До смерти тянет в Петербург.

Глава 31

Итиро, к моему удивлению, более не докучал. Я подготовил и отправил через него ответное послание, выдержанное в подобающем духе. В письме – всё те же сентиментальные излияния: признания в любви, стенания о разлуке, расспросы о здоровье батюшки да брата, интересовался и ее гимназическим житием. Однако меж строк, используя условный шифр, я доложил о недавнем деле: об участии в обороне, о сожженных «шагоходах», об укреплении наших позиций. Упомянул и о том, что вскрылась наша тайная переписка, а посему отныне стану искать возможности для личной встречи через господ французов, дабы наладить более надежный канал связи.

После отправки корреспонденции я несколько дней пребывал в праздности, прохаживаясь по полигону. Время от времени пристреливал противошагоходные орудия, что готовились к отправке в действующую армию, и исподволь вел наблюдения за пропускной способностью мастерских. Предприятие Итиро выдавало примерно десять труб в седмицу, снарядов же штамповали до сорока штук. Таким образом, к каждой трубе прилагался комплект из четырех выстрелов.

Японцы явно наращивали обороты: началось возведение отдельного цеха, предназначенного исключительно для боеприпасов. После той наглядной демонстрации возможностей противошагоходных орудий обе политические партии, позабыв распри, ассигновали на нужды мастерской весьма солидные суммы. Инженерный корпус трудился над новыми модификациями, но основные силы пока бросали на текущее производство, стремясь исполнить внезапно возникший государственный военный заказ. О последнем я проведал случайно, перемолвившись парой слов с одним из инженеров в курительной комнате. За сотню отменных гаванских сигар, что без дела пылились у меня в ящике, он даже посулил добыть копию означенного контракта.

И ведь не обманул – принес! Копия, снятая под копирку, была почти нечитаема, однако разобрать самое важное не составило труда. Разумеется, переписав означенную бумагу, я присовокупил к ней пояснительную записку и, воспользовавшись услугами прикормленного вестового, переправил пакет французам. Подлинник же я приберег до встречи с Марией Игоревной.

Ответ от французов пришел в тот же вечер. Жан, очевидно, снискавший расположение своего начальства за столь важную депешу, передал, что девица получила мое тайное приглашение и дала согласие – через три дня она будет в Токио. Оставалось самое трудное: испросить позволения отбыть в столицу. Но, как ни странно, помощь пришла оттуда, откуда я ее вовсе не ожидал – от самого господина Ямады.

Я чувствовал себя преглупо, когда, замирая от волнения, явился в его беседку под предлогом дружеской беседы, желая выведать способ выбраться в Токио. Но старик не дал мне даже рта открыть: едва взглянув на меня, он невозмутимо сообщил, что мое присутствие в столице необходимо. Он был предельно серьезен, однако в глазах его таилась все та же снисходительная усмешка.

– Не забудьте облачиться в парадный мундир, – с довольной ухмылкой напутствовал меня господин Ямада. – Не казачий, конечно, а наш, местный. Однако награды свои перевесьте непременно. Это придаст вам… известной колоритности.

Что именно старик имел в виду под этой «колоритностью», я постиг, лишь когда взглянул на себя в зеркало перед отъездом. Мундир японского артиллерийского офицера в сочетании с моей привычной кубанкой, шашкой и кинжалом смотрелся форменным балаганом. Впрочем, приказ есть приказ, и спорить с бывшим политиком было не с руки.

Дорога до Токио выдалась утомительной, хотя шофер не жалел мотора. Местами он выжимал из машины всё, словно мы гнали на «Скоморохе» по открытому полю, и это несмотря на ухабы и колдобины, от которых душу вытрясало. В пути я то и дело ловил на себе озадаченные взгляды водителя, который нет-нет да и косился на мою грудь.

А было на что посмотреть: иконостас из Георгиевских крестов и медалей, приколотый к японскому сукну, вызывал у него, должно быть, когнитивный диссонанс. Оно и понятно: у них наградная система строгая, степенная, при получении знака старшего достоинства младший снимается, и мундир не перегружен. У нас же – чем больше на груди блестит, тем выше ранг и заслуги. В японской армии офицер с тремя медалями – это уже лицо особо уважаемое, почтенный муж, а я со своим набором выглядел, поди, как заправский султан в цирковом наряде.

Лишь при въезде в Токио пыл шофера поубавился. Столица встретила нас сутолокой, узкими улочками и многолюдьем, так что пришлось заметно сбросить ход, дабы не давить зазевавшихся обывателей.

– И к чему нас принесло в эти министерские кущи? – проворчал я, с некоторой опаской выбираясь из тесного салона автомобиля и одергивая мундир, который, казалось, тянул меня совсем не в ту сторону.

Район МИД Японии. Совсем рядом – Императорский дворец. Видно, что место это недавно перестроили на европейский манер, но японский колорит всё равно проглядывал сквозь любой фасад. Здания МИДа, Министерства юстиции и Военно-морского ведомства смотрелись здесь как чужеродные вставки, этакая попытка привить кусочек Парижа или Лондона к самому сердцу Токио. Оттого еще причудливее выглядели японские вывески и указатели на фасадах из красного кирпича, густо украшенных белой лепниной.

Вытянутые арочные окна, утопающие в вензелях и завитках декора, казались чересчур пафосными. Присмотревшись, я заметил, как кое-где пошли ржавчиной металлические плитки, а на мансардной крыше виднелись следы былой роскоши, нынче изрядно потускневшей. Видимо, на отделку средств хватило, а вот на достойное содержание здания – уже нет.

Я замер перед массивным крыльцом с колоннами, над которым нависал балкон второго этажа. По бокам расположился аккуратный садик, огороженный викторианской оградой. В общем, всё как полагается: богато, солидно, с претензией. Но стоит взглянуть чуть внимательнее, чем праздный турист, и видишь – то здесь, то там проступает небрежение. Казенный кошт, видать, утекал в чьи-то карманы еще до того, как строительные леса успели разобрать.

– Гури-сан! – окликнул меня кто-то из дипломатов.

Господин в строгом европейском сюртуке выглядел под стать самому зданию. Его осанка и манеры были безупречно западными, вот только разрез глаз да скулы выдавали в нем японца, хотя, сдается мне, крови в нем была намешана не одна порода. Быть может, сын европейца, женившегося на местной, нынче пристроенный на государеву службу.

– Иду, – спокойно ответил я, поднимаясь на крыльцо.

Охрана у дверей пропустила меня в вестибюль с высоченными потолками. Практически сразу мне в глаза бросилась массивная лестница, уводящая на второй этаж. Темное полированное дерево ступеней было устлано ковровыми дорожками – местные работники, похоже, страшились ступать по холодному камню. Дорожки тянулись по коридорам, словно по нитке, указывая путь к каждому кабинету.

Вокруг сновало множество людей: одни в сюртуках и фраках, другие – при погонах, и судя по осанке, чины носили не малые. В своем чужеродном мундире я чувствовал себя здесь нелепым посыльным, случайно забревшим в святая святых. Однако, проходящие мимо офицеры лишь кидали в мою сторону удивленный взгляд. Стоило им заметить на груди мой увесистый «иконостас» из крестов и медалей, как лица их прояснялись, и они отвешивали скупые, но полные уважения поклоны.

Мой провожатый повел меня на второй этаж, в залы приемов. Там, в одном из малых покоев, меня уже ждали. Не сказать, чтобы народу было много, но все они стояли в строгих линиях, словно на парадном смотре. Каждый был точно на своем месте, при этом мне, разумеется, никто заранее сценария не обрисовал. Благо двери были уже отворены, так что я вошел в залу, на ходу незаметно поправляя шашку и перецепляя ее так, чтобы она висела по уставу – параллельно ноге, дабы в толчее не зацепить кого ненароком.

– Гриневич-сан? – тихо вопросил незнакомый мне японец у уже знакомого атташе, кивнув в мою сторону.

Клодель, сохраняя привычную невозмутимость, лишь едва заметно склонил голову. Француз в этом обществе чувствовал себя как рыба в воде, чего нельзя было сказать обо мне.

Я оглядел присутствующих. Знакомых лиц было предостаточно: Итиро, при параде и в нелепом для него фраке; тот самый Клодель; господин Ямада, чье лицо казалось высеченным из камня; да политики, мелькавшие на том злополучном празднестве. Несмотря на статусность места, собрание проходило в некоторой суматохе, словно господа эти опасались лишний раз затягивать встречу.

Мне вкратце пояснили, кто здесь вершит дела. Председательствовал вице-министр иностранных дел, господин Тинеда Сутэми – сам министр отбыл на дипломатический съезд, предоставив коллеге разгребать дела. Но куда более интересным гостем оказался другой человек, чье лицо мне смутно припоминалось. Генерал-лейтенант Арисака Нариакира. Начальник артиллерийского управления и по совместительству глава технического управления армии. Я видел его прежде: он инспектировал мастерскую. Главный инспектор арсеналов, фактически – прямой начальник Итиро. Глядя на него, я невольно отметил, что генерал был ненамного старше нашего «ведущего инженера», но в этом человеке чувствовалась совсем иная порода: сталь и дисциплина, а не коммерческая изворотливость Итиро.

В остальном, пришлось разыграть комедию, ведь мне представили заодно и Клоделя, и Итиро. Те игру подхватили, словно видели мы друг друга впервые. Я сохранял бесстрастное лицо, отвешивая положенные по этикету поклоны. Остальные гости слились для меня в безликую массу – снующая обслуга да мелкие чиновники, чьи имена и чины не стоили того, чтобы держать их в памяти.

Когда официальные любезности иссякли, меня пригласили на небольшое возвышение в центре залы. Я встал напротив вице-министра. Тинэда развернул свиток и зачитал текст, от которого у меня едва не подкосились ноги. За исключительную храбрость и доблесть при исполнении долга мне пожаловали орден Восходящего солнца четвертой степени. Знак – серебро, позолота, тонкая эмаль на белой ленте с алыми полосами и розеткой. Тинэда извлек награду из лакированного футляра, украшенного золотой вязью.

Я окаменел. В голове – ни мысли, лишь гул. Помнится, мне прицепили награду, стараясь расположить её поверх моих Георгиевских крестов, дабы подчеркнуть значимость японского знака отличия. Снова поздравления, поклоны… От поднесенного бокала шампанского я не отказался и, забывшись, осушил его залпом, громогласно выпалив по привычке: «Служу Казачеству, Отечеству и Вере Православной!»

Зала онемела. Повисла звенящая тишина, в которой слышалось лишь моё тяжелое дыхание. Спасло положение лишь вмешательство Клоделя: он, усмехнувшись, объявил собравшимся, что я, мол, первый в истории японский казак, а потому имею полное право начинать свой род здесь, на островах.

Тинэда, с неизменной вежливой полуулыбкой, вручил мне еще и карманный хронограф в тяжелом золотом корпусе, украшенном гравировкой императорской хризантемы. На крышке, по внутреннему краю, я успел заметить выгравированные мои фамилию и инициалы. В придачу мне передали запечатанный конверт – денежное вознаграждение, оформленное векселем на предъявителя.

Далее последовал банкет, утомительная череда поздравлений и бесконечные рукопожатия. Я чувствовал себя словно под действием доброй дозы хлороформа: лица дипломатов, их вымученные улыбки, щелканье магниевых вспышек фотографов – всё сливалось в серую пелену. К счастью, церемония оказалась скоротечной, и уже через полчаса меня, наконец, оставили в покое.

Итиро вознамерился было увести меня восвояси, но путь ему преградил генерал Арисака. Глядя на то, как сурово нахмурился начальник артиллерийского управления и как он, едва не хватая инженера за воротник, увлек его в сторону, я понял: Итиро предстоит не самая приятная выволочка. Меня же под локоть подхватил Клодель. Без лишних слов, опершись на свою трость, он кивнул в сторону ожидающего у подъезда автомобиля.

Я шел за ним как в тумане, подобно заводной кукле. Впрочем, стоило свежему воздуху ударить в лицо, как разум начал проясняться. Подобная милость со стороны Императорского дома не могла свершиться без ведома нашего военного атташе, а значит – в Главном Управлении уже осведомлены о моем «триумфе». Но главное было в ином: грамота с императорской печатью делала меня фигурой неприкосновенной даже в глазах японского военного ведомства. Итиро, хоть и числился моим прямым начальником, теперь вряд ли рискнет чинить мне препятствия. Похоже, моя командировка перешла в совершенно иную фазу.

– Ну что же, друг мой, довольны ли вы? – улыбнулся денди, располагаясь рядом со мною на мягком кожаном сиденье автомобиля. – Поверьте, у нас разгорелся нешуточный спор по поводу вашей награды. Многие настаивали на пятой степени, но тогда вы лишились бы политического веса. Четвертая степень – это уже иной коленкор, она выводит вас на международный уровень.

– А зачем мне это? – вяло отозвался я, чувствуя себя совершенно разбитым. – Господь с вами, я ведь простой вахмистр. Мне бы шашку, коня, да в поле, навстречу супостату! Какие тут могут быть награды? Я разве дипломат? Или политик? Мое дело – пострелять, тут я мастер. Рублюсь сносно. Я воин, моя стезя – разить сталью, а не пустопорожними словами, как принято у вас в министерствах.

– Какое примечательное суждение, – ухмыльнулся Клодель. – Какая жалость, что оно не имеет никакого значения. Поймите, друг мой: на сей час вы обладаете самым обширным опытом применения противошагоходных орудий. Вы и испытываете их, и участвуете в усовершенствовании, и, что важнее всего, превосходно доказали свою выучку и навыки в действительном бою. Это стоит очень дорого. Вас жаловали наградой, а вы еще и воротите нос. Впрочем, воля ваша. Мы со своей стороны постарались максимально развязать вам руки. Отныне глава мастерской не посмеет препятствовать вашим передвижениям. Вы вправе покидать лагерь, когда вздумается. Более того, эти часы с хризантемой откроют вам любые двери в Японии – они едва ли не весомее ордена на вашей груди.

– Понял я уже, понял, что стоит быть вам признательным, – тяжело вздохнул я. – Теперь-то куда? Признаться, не желаю более оставаться в Токио. Чувствую себя до неприличия испачканным, будто окатили меня с ног до головы соленой водой, смешанной с какой-то липкой дрянью.

– Это лишь с непривычки, – мягко парировал француз. – Своего рода боевое крещение, только в мундире, а не в седле. Вы совершили нечто большее, чем просто победу в схватке – вы выдержали светский бой. Однако привыкайте: впереди вас ждет немало подобных раутов. Вы теперь в некотором роде кавалер, чье имя на слуху, и вас неизбежно станут таскать по банкетам. Извлекайте из этого выгоду. Например, мне никак не подступиться к господину Арисаке. Он – военная косточка, а я для него лишь праздношатающийся иностранец. Его пренебрежение непробиваемо, но для вас он может стать ценнейшим источником.

– Вы даете мне боевую задачу? – я прищурился, глядя на собеседника.

Француз устало прикрыл глаза и коснулся пальцами переносицы.

– Жан предупреждал меня, что с вашим братом сложно вести дела. Да, друг мой, можете считать это боевой задачей. Но не забывайте о главной цели. Итиро, осознав, что вы ускользаете из-под его контроля, непременно попытается оттереть вас от орудий. Поэтому дружба с Арисакой – ваш единственный шанс удержаться в деле. В идеале, я хотел бы, чтобы вы попали в инспекционную комиссию по другим чертежным мастерским, чтобы добыть информацию по ходу разработки орудий других систем.

– Не слишком ли это лакомый кусок для вас? – я скрестил руки на груди. – Даже мой вахмистровский мозг понимает всю ценность такой информации. Я бы хотел получить что-то посущественнее, чем просто доступ в залы приемов.

– О, мой друг, мы как раз прибыли к месту вашего отдыха, – француз с легким поклоном указал тростью на ярко освещенный вход ресторана, у дверей которого уже парковался наш экипаж. – Прошу вас. Если что-то потребуется, обращайтесь к администратору. Все расходы уже покрыты. Отдыхайте.

Я с некоторым недоверием покосился на денди, но тот лишь ободряюще улыбнулся и кивком поторопил меня. Тяжко вздохнув, я выбрался из тесного салона, одернул мундир, поправил шашку и решительно шагнул под своды заведения.

Внутри стоял гул, перемежаемый звоном бокалов и легкой музыкой – типичный шум респектабельного ресторана, где собирается местная элита и заезжие европейцы. Пустых столиков не было видно. Весь персонал заведения, казалось, вышел прямо из модных парижских журналов: фраки сидели безупречно, а манеры были до того отточены, что становилось не по себе.

– Позвольте узнать ваше имя, господин? – ко мне, едва я переступил порог, бесшумно подплыл мужчина в строгом темном сюртуке. Его улыбка была столь же безукоризненной, сколь и фальшивой.

– Гриневич, – ответил я, стараясь говорить как можно спокойнее.

Мужчина на мгновение запнулся, и его взгляд, до этого скользивший по моей фигуре, вдруг сфокусировался. Он явно уперся в мои награды, густо усеявшие мундир, а затем медленно перевел глаза на лицо. Я видел, как в его зрачках промелькнуло недоумение, смешанное с тревожным любопытством: мой глубокий шрам, стягивающий кожу, и безжизненный стеклянный глаз в пустой глазнице – зрелище не для слабонервных. Похоже, «колоритность», о которой говорил Ямада, начала работать куда эффективнее, чем я предполагал.

Администратор, храня безупречную вежливость, едва заметно кивнул и жестом пригласил меня следовать за ним. Я двинулся следом, старательно следя за повадками шашки: уставная привычка не подводила – клинок висел привычно и удобно, не задевая ни стульев, ни подолов дамских платьев, а кинжал, плотно пригнанный к бедру, вовсе не нарушал стройности силуэта.

К моему немалому удивлению, столик, к которому меня направили, оказался занят. За ним, в полутени портьер, сидел Жан, а подле него – женская фигура. Я замедлил шаг, внутренне напрягшись: какая игра затевается? Мозг лихорадочно перебирал возможные ловушки, память прокручивала легенду, но действительность превзошла всякие опасения.

Едва гостья уловила направление взгляда француза, она резко обернулась. Короткий вскрик, миг замешательства – и она, не заботясь о приличиях, вскочила, бросившись мне на грудь. Взгляд мой на мгновение зацепился за её убранство: белая блуза с высоким воротником-стойкой, рукава «жиго» – пышные, модные, спускающиеся к запястьям строгим облеганием, и длинная юбка-клеш, скрывающая туфли, – всё это выдавало в ней институтку или гимназистку, чей вид здесь, в токийском ресторане, казался немыслимым.

Я, стесненный нежданной близостью, неуклюже приобнял её за плечи.

– Мария? – едва слышно, почти губами, произнес я на родном языке.

– Молчите или целуйте, – прошептала девушка, привстав на цыпочки, чтобы дотянуться до моего уха. В ее голосе не было ни стеснения, ни какой-то смущенности. Лишь холодный расчет и четкие инструкции от Управления.

Я предпочел молчать. Собственное воспитание и глубокое уважение к сестре друга не позволяли мне, умудренному опытом и шрамами вахмистру, позволить себе вольности с юной гимназисткой, даже если та сама искала подтверждения нашей создаваемой легенды в поцелуе.