Текст книги "Рикугун хохэй тюи (СИ)"
Автор книги: Марк Фиттер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)
Глава 32
– Жан, прошу вас, позвольте нам побеседовать с глазу на глаз, – произнес я, едва узнавая собственный голос: он прозвучал надтреснуто.
Тонкие, прохладные пальцы гимназистки, вопреки всякому правилу приличия, крепко сжали мою шею. В этом порыве, нарушавшем все нормы, было столько отчаяния и нежданной теплоты, что я на миг позабыл о недавних страхах. Возможно, это была лишь безупречная игра, продиктованная инструкциями Управления, но я невольно дрогнул.
– Друг мой, я все понимаю, – усмехнулся француз и, слегка поклонившись, поспешил удалиться.
Однако уединения не вышло. За соседними столиками восседали французские офицеры с дамами, но в их манерах не было ни капли той естественной близости, что обычно сопутствует влюбленным. Они держались скованно, словно сослуживцы, вынужденные коротать вечер в обществе друг друга.
– Глаз не сводят, – едва слышно шепнул я ей на ухо, деликатно, но твердо отстраняя девушку. Она опустила взор, и белые шелковые перчатки ее судорожно сжались на лацканах моего мундира.
– Я так безмерно рада вас видеть! – воскликнула она достаточно громко, чтобы услышали соседи, переходя на безупречный русский. – Когда я получила первое письмо, батюшка счел это лишь глупой выходкой французского графа, забавляющегося перепиской с солдатами! Представьте себе, он даже предал ваше послание огню! Лишь чудом мне удалось убедить брата отправиться на каникулы во Владивосток, а уж затем… Граф Рокур оказал нам неоценимую любезность. Прошу вас, времени у нас в обрез… Позвольте же мне еще раз обнять вас, мой дорогой Симон.
Её слова звучали с такой убедительностью, что я и сам, грешным делом, поверил в эту легенду. Я лишь молча кивнул, позволяя ей вновь обнять меня. В душе боролись противоречивые чувства: куда деть руки? Она – юная барышня из дворянского рода, нежная, воспитанная, а я – вахмистр, покрытый шрамами, увечный, простолюдин. Даже прикасаться к ней казалось мне святотатством, не говоря уж о такой вынужденной близости.
– За нами следят Кэмпэйтай, – прошептала она, едва разжимая губ, прижимаясь щекой к моей шее. – Через двадцать пять минут идите в уборную. Вторая кабинка, под крышкой бачка…
Более указаний не последовало. Мы опустились за стол. Нам подали горячее: что-то вроде нежного горохового пюре с котлеткой из трех видов мяса, искусно украшенное миниатюрными овощами. К блюду полагался салат с крабом. Алкоголя на столе не было – в приличном обществе юной леди не пристало пригублять спиртное в компании взрослого мужчины.
Мария не умолкала. Она создавала такой мощный поток легкомысленного щебета, рассказывая истории из своей гимназической жизни – о причудах подруг, о беспокойстве няни, которая с трудом отпустила свою подопечную в ресторан и теперь, верно, места себе не находит в номере, – что у меня к исходу получаса начала раскалываться голова. Этот «информационный шум» был отличной ширмой, призванной усыпить бдительность наших «тенистых» спутников.
В назначенный час я, сославшись на легкое недомогание, промокнул губы салфеткой и поднялся. Мария лишь понимающе улыбнулась. Стоило мне отойти от стола, как за моей спиной раздалось движение: один из «французских офицеров» поднялся, изображая приступ резкой боли в животе, и, скорчившись, двинулся следом. Скрываться он даже не пытался – в его действиях не было ни грана профессиональной выучки.
Зайдя в туалет, я спокойно скрылся в кабинке. К счастью, вторая была свободна. Заперевшись внутри, я пристроился и, воспользовавшись моментом, ощупал указанное место под крышкой бачка. Сверток обнаружился сразу. Это был небольшой лоскут тончайшей папиросной бумаги. На нем значилась всего одна строка, написанная по-русски, где некоторые буквы были заменены цифрами.
«Табак, напротив, Махорка-Рубль».
Я был далек от тонкостей профессиональной агентурной работы, но смысл был очевиден: в табачной лавке напротив меня ждет связной. Чтобы подтвердить личность, нужны «Махорка» и «Рубль» – пароль и отзыв. Однако как провернуть это, имея на хвосте целую ораву соглядатаев?
Не раздумывая, я порвал бумажку на мелкие кусочки и проглотил их, запив водой из-под крана. Улики – прочь, даже ценой здоровья. Вернувшись за стол, я, чтобы отбить вкус бумаги, принялся за салат, щедро сдобренный кисло-соленым соусом.
Мария продолжала свои рассказы еще минут двадцать, пока не появился Жан. Граф Рокур, не допуская возражений, намекнул, что леди пора вернуться в номер: няня, мол, окончательно потеряла покой. Гимназистка вежливо откланялась и, не поднимая взора, поспешила к лестнице.
Я проводил ее удивленным взглядом, но француз тут же пояснил: ресторан расположен на первом этаже этой самой гостиницы, и мне настоятельно не рекомендуется покидать здание. Мой номер оказался аккурат напротив комнат, где остановилась госпожа Щербак со своей гувернанткой.
– Занятно, а если я, допустим, хочу посмотреть Токио? – поинтересовался я, когда нам наконец принесли вино. Жан решил, что такое событие непременно требует торжества.
– Ты можешь сказать об этом мне, и я организую автомобиль, а заодно составлю компанию, – усмехнулся француз, приступая к разливу. – Боюсь, стоит мне выпустить тебя из виду, как ты снова ввяжешься в историю. Найдешь какое-нибудь шальное бандформирование, предотвратишь ограбление банка – да еще и награду заработаешь. Или, не ровен час, столкнешься в кабаке с каким-нибудь зловредным типом, и в обычной драке отправишь его на тот свет, а он окажется местным криминальным авторитетом.
– Тебе бы романы писать с такой бурной фантазией, – хмыкнул я, приподнимая бокал. – Ну, за внеочередные награды!
Мы чокнулись. Выпили. Как выяснилось, обмывали мы не только мой орден. Жан, за то что затрофеил вражескую пушку, удостоился чести быть упомянутым в армейском приказе. Для человека, далекого от штабных игр, это казалось пустяком – подумаешь, строчка в бумаге. Однако для карьериста, метящего в высшие эшелоны, такое упоминание стоило дороже любых побрякушек на груди. Оно открывало двери к серьезным должностям, куда дураков не пускают, а за красивые глаза не держат.
Когда же мы осушили первую бутылку вина, я предложил Кэпу сменить обстановку и проехаться по Токио, чтобы немного погулять по барам. Он – в парадной форме, я – при полном параде, два офицера, при оружии и имеющие более чем законный повод слегка отдохнуть. Что, казалось бы, могло пойти не так?
Оказалось, пойти не так могло решительно всё. Жан рассмеялся, подмигнул мне и пообещал показать место, где «свои» выпивают без лишнего пафоса. Я возражать не стал. Мы прыгнули в автомобиль и отправились в район Канда. Кэп пояснил: тут полно мелких питейных заведений, чьи владельцы не задают лишних вопросов, а полиция не сует нос до тех пор, пока ты исправно платишь и не громишь мебель.
Я не придал этим словам должного значения. И очень зря.
Стоило нам зайти внутрь одного из таких заведений – шумного, прокуренного до черноты места на втором этаже небольшого дома, – как мы тут же наткнулись на компанию англичан. Трое офицеров в мундирах и при кортиках сидели за столами, громко обсуждая что-то на своем ломаном японском с примесью английского. Когда мы поднялись, все трое разом уставились на нас. И тут я поймал себя на неприятном ощущении: один из англичан, как и я, был одноглазым.
Он буравил меня единственным глазом с таким любопытством, словно мы были старыми знакомыми, встретившимися в аду.
Увидев, однако, награды на моей груди и то, что мы с Жаном были при клинках, британцы как-то сразу подобрались и потеряли к нам явный интерес. Вернулись к своим стаканам и сушеным морепродуктам. Наверное, будь мы в компании дам, я бы предложил уйти, но нам бояться было некого. Мы прошли в дальний угол помещения. Я, по старой казачьей привычке, уселся спиной к стене, контролируя вход, Кэп занял место напротив.
Официантка, зачем-то одетая на европейский манер, подскочила мгновенно. Жан, недолго думая, заказал бутылку сакэ. Местную рисовую водку я уважал, выбор одобрил, и это стало нашей второй ошибкой.
Бутыли в таких местах подавали увесистые – литра на два, не меньше. Мы разлили, выпили, закусили острой маринованной рыбой. Разговор пошел сам собой.
– А правду говорят, Гриня, что ты на своей «Лягушке» снаружи на броне катался? – усмехнулся Жан, разливая следующую порцию.
– Было дело, – я согласно кивнул. – В дикую метель, когда снегом глаза забивает. И не просто катался, а выполнял боевую задачу. Прикрытие, разведка, зачистка патрулей… Ты, Кэп, хочешь – верь, хочешь – нет, но стрелок я отменный.
– Ха! Я со своей «Лягушки» белку с километра в клочья разнесу! – рассмеялся он. – Сам видел, как я ту пушку на холме прибрал? Мы её целехонькой взяли, даже осколком не зацепило!
– Верю, верю, – улыбнулся я. – Слушай, Жан, ты ведь обещал на своих «Лягушках» покатать. Устроишь? Мне до жути интересно: всё ли вы у наших «Скоморохов» скопировали, или всё же своё придумали?
– Ты это, Семён, говори, да не заговаривайся, – насупился Кэп. – Ваши «Скоморохи» – быстрые блохи, скачут да кусаются. А наши «Лягушки» – это серьезные боевые машины! Двигатель мощнее, броня толще… Да мы ваших «Скоморохов» в Китае сейчас знаешь как разделываем? Соотношение один к трём! Три ваших на одного нашего!
– А англицкие шагоходы ты не считаешь? – рассмеялся я. – Тогда выйдет, что соотношение один к одному, если не два к одному в нашу пользу. Один наш на двоих ваших.
– Эй, сухопутные, что вы там про англицкие машины мелите? – окрикнул нас один из морячков.
– Да говно ваши шагоходы! – ответил ему Жан. – Полнейшее! Русские Скоморохи, а уж тем более, Французские Лягушата, их по полю как детишек гоняют! Впрочем, оно и не мудрено, у вас же там, третий номер расчета не зарядкой орудия занимается, а чай двум пилотам разливает!
Кэп заржал как конь, довольный своей же шуткой, а вот англичане оскорбились не на шутку. Они быстро поднялись и направились в нашу сторону. Мы тоже встали. Атмосфера накалилась в момент. Остальные посетители, преимущественно из числа японских студентиков, тут же перетекли в другую часть заведения, не желая попадать под горячую руку офицерам.
– А за слова ответить сможешь, а, лягушатник? – оскалился оскорбленный моряк, выдергивая из-за пояса перчатку и кидая в Жана. Тот вызов на дуэль не понял и, видимо, воспринял бросок по-своему: подхватил со стола стакан и метнул в обидчика, да так хорошо, что тот схватился за ушибленную грудь, отшатываясь и чуть сгибаясь.
Тот, в кого угодил стакан, взвыл от ярости, а двое других, словно по команде, рванули в нашу сторону. Я среагировал на автомате, по привычке смещаясь вправо, чтобы не дать себя зажать в углу.
Драка завязалась стихийно. Парочка моряков сразу кинулись к Кэпу, но я влетел в одного из них сбоку, тут же подхватывая его под руки и приподнимая над землей. Англичанин что-то заорал, но его крик тут же превратился в хрип, стоило мне впечатать его спиной в мягкое татами. Бросок был ловкий, но аккуратный – я не желал калечить простого выпивоху. В отличие от Жана, что сошелся со своим противником на кулаках. Корабельщик уступал сухопутнику в комплекции, но был до жути вертляв. Пока француз выстреливал своими руками-кувалдами, щупленький англичанин успевал уворачиваться, стоя в какой-то странной боксерской стойке.
– Да не вертись ты, змеюка проклятая! – взревел Жан и со всей силы пнул морячка в грудь. Однако тот поймал его ногу и уже намеревался провести подсечку, но я, приложив своего первого противника на татами, кинулся на выручку товарищу.
Англичанин никак не ожидал, что подсекать будут его. Так что, когда он уже оторвал ногу от пола, я просто ударил его каблуком сапога под колено. С противным визгом моряк свалился на пол. Удар был болезненный и чувствительный, но вряд ли это вывело его полностью.
– Ах вы сволочи! – прорычал зачинщик драки, тот, что метался перчаткой. Он встал в стойку, но атаковать не спешил. Его дружок, которого я первым опрокинул, тоже поднялся и даже успел отдышаться.
У всех троих оказалась характерная школа бокса: видать, на флоте их так муштруют, чтобы в тесных корабельных коридорах не развернуться. Стойки сжатые, компактные.
– Спасибо, брат, но давай-ка я сам, – хитро усмехнулся Жан, хлопнув меня по плечу и притопнув ногой, будто разминаясь перед танцем. Повернувшись к первому боксеру, он гаркнул: – Ну что, чаехлеб, готовь хлебало к осмотру!
Француз, довольно рассмеявшись, бросился в атаку. Я же переключился на своего. Мой противник явно желал поквитаться за бросок, а потому пошел вперед, выстреливая короткими, аккуратными ударами. Словно прощупывал. Я же не суетился – просто сбивал его кулаки резкими шлепками ладоней, перемещаясь сжато, экономно. Он не лез на рожон, понимал: в ближнем бою я его как мальчишку перекину.
Впрочем, он не учел одного: я не только бороться умею. Сбив очередной прямой, я резко шагнул вперед и впечатал кулак ему прямо в переносицу. Попал удачно, смачно. Англичанин тут же дернулся, сгибаясь и зажимая нос рукой. По ладони сразу же потекла кровь, а он, перестав следить за стойкой, разразился проклятиями на своем родном английском.
Я глянул на Жана. Тот, уже расправившись со своим, что-то поучительно выговаривал лежащему на полу офицеру на весьма беглом английском. Заметив, что я закончил, Кэп усмехнулся и подхватил со стола наш увесистый сосуд с сакэ.
– Гриня, – рассмеялся француз, приближаясь ко мне и по-братски обнимая за плечо, – представь себе, нас тут решительно не жалуют! Эти чаехлебы ни черта не понимают в изяществе манер! На нас, двух героев, зубы скалят! Эх, не будь мы в парадном, я бы им так челюсти пересчитал, что они до конца службы своими поломанными пальцами сухари бы собирали!
– Ну так и поехали отсюда, – усмехнулся я. Перехватив у него бутыль, я приложился прямо к горлу, не дожидаясь рюмок. Совсем по-солдатски, чем, кажется, слегка ошарашил культурного графа.
– И куда мы теперь? – полюбопытствовал он, когда я, не выпуская своего трофея, зашагал к выходу.
– Как куда? На набережную! Раз уж посидеть да по-человечески выпить нам не дают, а черти в душе требуют приключений, то пойдем гулять под луной. Глядишь, и девиц местных, пригожих, сыщем для компании, – и, хохоча, я уверенно зашагал к выходу из этого шумного вертепа.
– И это еще мне говорят, что я гуляка! – громогласно расхохотался француз, едва поспевая за мной. – Ну, раз азиаточек – так азиаточек! Давай я тебе покажу один дом терпимости, в районе Гиндза? В один миг забудешь свою гимназистку! Там такие красотки – глаз не оторвать!
– Учитывая твои вкусы, Кэп, боюсь, что в таком заведении я «подцеплю» разве что французскую болезнь, от которой ни один казачий лекарь не спасет, – я с усмешкой хлопнул его по плечу, подталкивая к нашему экипажу.
– Ах ты сукин сын… и упырь в придачу! – фюркнул Жан, забираясь в салон. Он перехватил бутыль и приложился к горлышку, тут же поморщившись: – Ну и кислая же дрянь… Как вы, русские, вообще это пьете?
– Так в том-то и беда, что мы, русские, подобную дрянь за питье не почитаем, – хохотнул я. – Ну, веди, граф. Показывай свою Гиндзу.
К гостинице, где мне сняли номер, мы вернулись уже затемно. В Гиндзу, правда, так и не доехали. Жан увидел еще одно питейное заведение, откуда выходил кто-то из его экипажников. Так что на сей раз пили мы уже втроем. Французы рассказывали свои технарьские байки. Я же рассказывал, как повоевал с шагоходами в Китае. Расстались с товарищем Кэпа на доброй ноте и отправились в гостиницу.
Жан настолько напился, что даже не заметил, как из машины вышел один. Я, будучи еще относительно трезвым, выскочил на противоположную сторону улицы и поспешил к двухэтажному зданию, где на первом этаже располагался магазинчик табачных изделий. Постучался и, дернув ручку, словно вор, прошел в темное помещение.
– Чего изволите в столь поздний час? – сонно поинтересовался у меня владелец лавки, который выглянул на стук из подсобного помещения. Полноватый мужичок европейской внешности. То ли немец, то ли кто из смежных народов.
– Курить охота, уважаемый, – сипло ответил я. – Махорочки не найдется? Рубль заплатить готов!
Мужчина сначала опешил, видимо не сразу поняв, кто в ночной тьме к нему заявился, а после, наконец, пригляделся.
– Найдется у меня махорочка, рубль как раз и стоит, пройдемте, – негромко ответил он и повел меня в складское помещение.
Глава 33
– Извольте-с, сударь, можете пока выбрать табачку по вкусу, – любезно отозвался лавочник и протянул мне увесистую жестянку размером с добрый кирпич, на коей красовалось клеймо: «171-КП». Я невольно приподнял бровь, но, не подавая виду, откупорил коробочку: номер сей до боли напоминал шифр того самого полка, в коем я состоял до пленения.
Под крышкой обнаружились сушёные табачные листья, но внимание моё привлекли бумажные вкладыши, кои я заметил на дне и стенках жестянки. На поверку – старые торговые квитанции, однако список товаров и расценки не оставляли сомнений: сей «счёт» составлен был человеком со смыслом.
'Счёт-квитанция № 405
Букинистическая лавка «Сигэцу», Токио.
«Справочник табачного мастера» – 1 штука – 0,00 иен
«Махорка: сорта и способы сушки» – 1 штука – 0,50 иен
«Очерки о скрутке папирос» – 1 штука – 1,00 иен
«Кулинарные рецепты. Том I. Выпечка.» – 1 штука – 0,80 иен
«История мундштуков» – 1 штука – 5,00 иен
Итого к оплате: 7 иен 30 сен.
Пометка продавца: принято к оплате: 5 рублей 60 копеек (по курсу). Сдача выдана в монете'.
Плотная желтоватая бумага была сильно измята, но типографский шрифт проступал отчетливо. Я сделал вид, что принюхиваюсь к аромату листьев, а сам меж тем лихорадочно обдумывал полученное послание. Шифр был нехитрым. Первая книга, отданная даром, служила приглашением, ясно давая понять: отныне дела мои будут вестись через эту лавку. Далее следовал перечень товаров для обмена сообщениями. И то, что в расчёте фигурировали рубли – добрый знак: канал связи исправен. Спроси я за японские иены, лавочник бы тут же насторожился, заподозрив неладное, а то и вовсе – участок был бы уже под надзором.
То, что в список покупок попали кулинарные рецепты – тоже неспроста. Мне следовало искать рецепты с нумерацией «один». Но что общего у меня с выпечкой? Стоп. «171-КП»… Думай, Гриневич, думай. Сколько в твоей жизни единиц с буквой «В»?
Первый Верхнеундинский полк. Именно с ним я прибыл на эту войну. Значит, Управление будет работать с данными, известными лишь посвященным, чтобы я искал «своих» наверняка. Ведь 171-й Кобринский полк врагу может быть известен – я ведь в его составе в плен попал, – а вот о службе в Первом Верхнеундинском ведали лишь наши штабисты. Для японской контрразведки сведения столь глубокие были недосягаемы.
Замыкала список «История мундштуков» по цене, совершенно немыслимой для такой брошюры. Понятно: если мне встретится товар с пометкой о мундштуках – значит, дело не терпит отлагательств, и реагировать нужно немедля. Либо же я могу приехать за мундштуком к своей трубке, что будет служить сигналом о передаче сверхважного донесения.
Что ж, условности я усвоил. Теперь можно было и работать.
Прежде всего, надлежало помнить: спешка – дурной советчик. Всякая попытка в суете сбыть донесение через сию лавку грозила лишь провалом: коль скоро канал сношений будет скомпрометирован, противники вмиг его перекроют. Управление, впрочем, не оставило меня на произвол судьбы. Оставалось лишь понять, как дрейфовать в столь великом отрыве от своих.
– Табак ваш отменный, – кивнул я, не сводя глаз с собеседника. – Однако признаюсь: версты мотать сюда всякий раз за порцией махорки – дело накладное. Не будете ли столь любезны подсказать, где поблизости от Фудзиямы, в районе Готембы, сыскать лавочки с таким же достойным товаром?
В прежних депешах я уже извещал штаб о расположении лагеря и мастерских Итиро, однако все пути донесений доселе пролегали лишь через Токио. То было крайне неудобно, а посему я решил прощупать почву у самого связного. Мужчина на миг замер, и в глазах его промелькнуло нечто, похожее на разочарование.
– Ежели вы ищете именно махорку, сударь, то могу порекомендовать лавки моих добрых знакомцев, – вежливо отозвался он. – К примеру, в поселке Субасири есть заведение, куда охотно захаживают путешественники, отправляющиеся на священную гору. Там махорка водится постоянно, ибо через сей поселок лежит путь многих иностранцев. Или возьмем саму Готембу. Табачные лавки там сыщутся в большом количестве, но я бы настоятельно советовал приглядеться к лавке при постоялом дворе. Названия запамятовал, но приметы верные: на фасаде – крупная вывеска «Табак», а под навесом висят три фонаря. В обоих местах без проволочек принимают к оплате иноземные деньги, в том числе и рубли.
– Благодарствую, – отозвался я, отсчитав рубль по курсу. В руках моих оказалась жестянка с махоркой, а в памяти – нехитрая инструкция для поддержания связи. В Готембу мы с Жаном наведывались нередко, пользуясь всякой оказией, когда мне удавалось сбежать от Итиро.
Мастерские наши укрылись в лесах под сенью Фудзиямы не напрасно. Почва здесь каменистая, места глухие, а до железнодорожной колеи – рукой подать. Идеальнее места для испытаний не сыскать. Ночами по рельсам доставляли остовы шагоходов, а поутру я, с командой нижних чинов, разворачивал орудия и подвергал их жестокому обстрелу – порой по целым трофейным корпусам били. Благодаря сим упражнениям я изучил уязвимые места сих машин досконально: ведал, куда надлежит снаряд положить для верного поражения.
Грохот выстрелов и разрывы снарядов искусно маскировали под шум горнорудных работ. В нескольких верстах от нашего лагеря, на склонах хребта Хаконе, действительно велась добыча базальта. Горняки, слыша наши залпы, лишь плечами пожимали, полагая, что соседи ведут взрывные работы по своей нужде. Рельеф местности – низины да глубокие овраги – отлично глушил эхо, превращая наш полигонный шум в невнятный гул для всех посторонних ушей.
Сам лагерь был обнесен оградой, а к нему вела лишь одна проселочная дорога. В радиусе версты несли службу дозорные, коих приставили отгонять всякого любопытствующего грибника или бродягу. Повсюду были расставлены объявления, гласившие, что ведутся работы по ведомству министерства путей сообщения и всякий проход строго воспрещен под угрозой обвала.
Припоминаю даже случай: двое зевак-туристов случайно вышли к самому полигону как раз в тот час, когда мы проводили стрельбы из противошагоходных труб по остову «Скомороха». Жандармы из Кемпейтай забрали их без лишних разговоров. Дальнейшая судьба сих несчастных мне неведома, однако чуется, ничего доброго их в застенках не ожидало.
Охранка за нами приглядывала недреманно. И сейчас, в такой поздний час, едва я покинул табачную лавку, глаз тут же выцепил двоих в штатском. Держались они искусно, места для дозора выбирали с толком. Пусть я не обучен тонкостям шпионской науки и академиев не кончал, но старый солдатский опыт не пропьешь – я умел сопоставлять факты и анализировать обстановку. Первым делом я почуял слежку спиной. Дабы утвердиться в догадке, прямо у порога я неспешно достал трубку, припрятанную во внутреннем кармане кителя, набил её махоркой и прикурил.
В столь поздний час честный обыватель должен был давно почивать. Появление на улице требовало объяснения: человек либо следует по своим нуждам, либо занят делом, а не имитирует его. Тот же лавочник в тридцати шагах слева: стоит, натирает до блеска одно и то же пятно на стекле, то и дело косясь в мою сторону, при этом делая вид, что скоблит пятно пальцем и смотрит на него под другим углом. Глаз его я чувствовал кожей.
Второй «филёр» засел в окне третьего этажа гостиницы. Окно настежь, свет не горит, а сам он – по пояс голый. Делает вид, что попыхивает трубкой, да только ни огонька, ни сизого дымка. И затягивается он как-то по-неумелому. Явно приставили человека несведущего в курении, лишь бы имитировал действо и нес дозор.
Верно, моя физиономия давно уже на учете, и чины сыскной полиции работали на опережение. Этому горе-лавочнику нет резона тащиться следом – он лишь отметит в донесении, что я вошел в магазин и позже, выйдя из него, раскурил трубку. Другой агент зафиксирует, как я вышел из машины без Жана и в какую сторону направился. Третий – подтвердит мою с французом разлуку и укажет, что граф Рокур отправился в гостиницу один, а я подошел чуть позже. Таким нехитрым манером, расставив людей по узловым точкам, они вели нас по всему городу, не привлекая внимания назойливым «хвостом». Способ старый, но верный, позволяющий держать объект в поле зрения, не открываясь.
Оставалось лишь смириться с тем, что всевидящее око Кемпейтай не упустит меня из виду. Я знал куда больше, чем полагалось простому «военнопленному», поддерживал подозрительные отношения с французами, а теперь еще – тайные встречи с русской дворянкой. Пусть Мария Игоревна лишь гимназистка, но в глазах японской охранки она – идеальный связной. Будь я на месте их контрразведчиков, уже давно бы взял себя в плотный оборот.
Рано или поздно они бы подошли ко мне сами, но я решил сыграть на опережение. Неспешно попыхивая трубкой, я направился к лавочнику, что все еще усердно натирал стекло. Стоило мне приблизиться, как он моментально отпрянул от витрины, бросил тряпку в ведро и принялся с нескрываемым рвением осматривать свою работу.
– Уважаемый, – негромко позвал я, едва заметно усмехнувшись. – Не будете ли столь любезны подсказать, как мне связаться с жандармским управлением? Да не с патрульными, а с чинами повыше. Есть ли у них установленные часы для приема просителей?
Лавочник замер, в глазах его мелькнуло неподдельное удивление, которое он, впрочем, тут же постарался спрятать за маской услужливости. Вышло, надо признать, весьма неискусно.
– Господин… боюсь, не возьму в толк, зачем вам искать встречи с начальством? Ежели у вас что стряслось, так любой постовой или патрульный примет заявление, – он на мгновение замялся, оглядывая мой мундир. – Вы человек заслуженный, орден Восходящего солнца на груди носите – ваше дело рассмотрят в лучшем виде.
Я лишь скупо улыбнулся, пригнувшись, будто собирался поведать тайну, не предназначенную для ушей простого обывателя.
– Боюсь, мой вопрос не для ушей постовых. Будьте добры, передайте, если имеете такую возможность: господин Гриневич ищет аудиенции у господ из жандармерии.
Лавочник коротко кивнул, и в этом жесте было больше покорности, чем в любой торговой сделке. Теперь я был уверен: контрразведка выйдет на меня, и, скорее всего, еще до рассвета. Не прощаясь, я спокойно зашагал в сторону гостиницы, чувствуя на затылке тяжелый, сфокусированный взгляд.
У администратора получил ключи, он же проводил меня к номеру. Особого лоска или шика я не ждал, но трехкомнатные апартаменты меня приятно удивили – я даже почувствовал себя дворянином. Моя петербургская квартирка была теснее этого номера. Вот только кроватей или привычной мне мебели здесь не оказалось. За подвижными стенками из рисовой бумаги и дерева прячется шкаф, а в нем – постельные принадлежности. Из мебели – лишь низенький столик, за которым положено сидеть на коленях. В другой комнате и того нет, лишь ниша в стене со свитком каллиграфии. Аскетично и просторно.
Сняв китель, я убрал его в шкаф. Достал футон и постелил прямо поверх соломенных циновок. В сапогах по ним ходить нельзя, так что разулся еще при входе, но ногам – благодать: словно по скошенной траве ступаешь.
Оставшись в рубахе и штанах, я уселся на матрас, подтянув его почти к самому окну. Тонкие бумажные перегородки доверия не внушали. Проткнуть их можно было мизинцем, так что от ночных гостей защиты – ноль. Расположившись напротив раздвижной двери и чуть в стороне, я предпочел остаться при оружии. Шашку из ножен извлек сразу – если нагрянут, встречу клинком. Кинжал же, тоже обнаженный, спрятал под подушку: это уже на самый крайний случай.
Гости не заставили себя долго ждать. Минут через двадцать раздался стук – сухой, короткий, профессионально выверенный. Дверь отворилась, и на пороге возникли двое: один – в форме офицера Кэмпэйтай, второй – в гражданском парадном облачении. Оба старательно скрывали лица, но их маски – безликие, фарфорово-белые – пугали куда больше, чем любая мимика.
– Вы искали встречи с нами, господин Гриневич-доно, – спокойно произнес «гражданский». Он без приглашения прошел к столу и опустился на стул. Его движения были лишены суеты. На руках мужчины белели перчатки – ни пятнышка, ни изъяна. Одежда – слишком строгая, слишком правильная, а котелок был натянут так низко, что даже ушей не разглядеть. Или же это был капюшон, искусно сливающийся с краями маски. В комнате, освещаемой лишь скудным лунным светом, пробивающимся сквозь оконное остекление, я не видел их лиц. Только пустоту.
– Думается мне, наша встреча должна была состояться раньше, но я был занят: отправился в увеселительную поездку с графом Рокуром, – я ответил флегматично, не торопясь. Достал трубку, раскурил её. Махорка из лавки оказалась на удивление отменной. Видать, в Управлении озаботились этой деталью легенды всерьез: прислали мою любимую, которую я обычно закупал в Петербурге перед отбытием.
– Вы весьма проницательны, – отозвался офицер, застывший у двери.
Оба гостя молчали. Они словно взвешивали меня, предоставляя первый ход в этой шпионской дуэли. Я понимал: меня будут пытаться завербовать. Но гораздо больше их волновало другое – на кого именно я работаю, помимо своих непосредственных начальников.
– Чем долее я пребываю в Японии, тем призрачнее становятся мои упования на возвращение. В глазах родного Отечества я – клятвопреступник, поступивший на службу к неприятелю после того, как волею судеб оказался в плену. Путь в Россию для меня заказан, да и, положа руку на сердце, признаюсь: никто меня там не ждет. Родители в сырой земле, семейным очагом не обзавелся. Была сердечная привязанность, да только девица та слишком юна, и скоро ее увлечение старым воякой уступит место пылкому чувству к какому-нибудь безусому корнету, – я мерно раскуривал трубку, выдерживая театральные паузы, дабы плести для Кемпэйтай свою новую легенду. Она была прихотливо сплетена с подлинными событиями моей жизни, а посему я мог подтвердить её любыми свидетельствами. – С другой стороны, я снискал расположение графа Рокур и, смею надеяться, нашел общий язык с господином Эдмоном Клоделем. До такой степени, что мне было даровано высокое доверие испытать их французские «Лягушки». А потому я осмелюсь предложить вам сделку. Вы не чините мне препятствий, дозволяя жить и трудиться здесь, в Японии, а по окончании моих изысканий над противошагоходными орудиями – соизволите пристроить меня, по примеру господина Ямады, консультантом или советником при какой-либо достойной организации. Я же, со своей стороны, приложу все старания, дабы добывать для вас ценные сведения от французской стороны.
