Текст книги "Рикугун хохэй тюи (СИ)"

Автор книги: Марк Фиттер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Глава 42

Два немолодых японца покорно дожидались меня у массивных створок нагаямона, так и не дерзнув переступить порог моих новых владений. Различить их чин и положение не составляло ни малейшего труда. На сельском старосте было надето потертое, но опрятное черное кимоно с тонкими белыми полосами, выдававшее в нем человека консервативных взглядов и старой закалки. Его же спутник, местный полицейский надзиратель, щеголял в темно-синем форменном мундире европейского покроя с медными пуговицами. Страж порядка пожаловал явно прямо со службы – на его портупее тускло поблескивала кобура с табельным револьвером, а на боку висела стандартная сабля с закрытым эфесом.

Стоило мне выйти за ворота в сгущающиеся сумерки, как оба гостя синхронно согнулись в глубоком, подобострастном поклоне. Я же, дабы соблюсти хотя бы видимость этикета, ответил им сухим, сдержанным кивком. Староста, нервно сжимая в узловатых пальцах плетеную корзинку с фруктами, так и остался стоять, не смея поднять глаз от земли. Не разгибая спины, он забормотал, да так тихо, словно страшился, что его старческий, надтреснутый голос может невзначай прогневать чужестранного господина.

– Высокочтимый доно… мы осмелились явиться под покровом ночи, дабы засвидетельствовать вам наше нижайшее почтение. Ваше присутствие в сих краях – великая честь, несущая непреложный порядок и благоденствие на наши скромные земли… – шелестел старик, отчего мне волей-неволей пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова.

– Почтенные, час нынче поздний, а день выдался долгим, – холодно и чеканно оборвал я эти витиеватые восточные славословия. – Извольте говорить прямо, с какой нуждой пожаловали?

Услышав мой тон, полицейский горделиво выпрямился, глухо звякнув амуницией, и сделал шаг вперед. Его ладонь привычным, отработанным уставным движением легла на рукоять сабли, однако жест этот выражал отнюдь не угрозу, а скорее подчеркнутое достоинство и готовность держать ответ по всей форме.

– Моя дочь, Ханако, – с расстановкой начал полицейский надзиратель, – успешно окончила курс наук и обладает прилежанием, достойным всяческих похвал. Она могла бы взять на себя управление хозяйством в сей обширной усадьбе, сделавшись верными глазами и ушами вашего дома, дабы блюсти тот безупречный порядок, коим так славятся люди Запада.

Я едва не поперхнулся ночной сыростью. Первым порывом было без лишних политесов прогнать их взашей и с грохотом затворить тяжелые створки ворот, однако я сдержался и перевел тяжелый взгляд на старосту. Старик, почуяв заминку, тут же оживился и поспешно разогнул спину.

– А моя внучка, Юми, сызмальства обучена грамоте, превосходно ведет счетные книги и сведуща в древних традициях гостеприимства! – подобострастно, но с нескрываемой надеждой затараторил он. – Для высокоученого инженера, чьи думы денно и нощно поглощены сложными механизмами да казенными подрядами, жизненно необходимо иметь подле себя тех, кто снимет с его плеч бремя бытовых хлопот и… скрасит досуг преданной заботой. Мы уповаем, что, поступив к вам в услужение, они сумеют разделить ваш славный путь и, быть может, со временем обретут женское счастье под вашим великодушным покровительством…

Признаться, Куросава предупреждал меня о наплыве невест, но я и в мыслях не держал, что сватать дочерей и внучек явятся лично их отцы да деды, да еще и под покровом ночи. Впрочем, удивляться тут нечему. Светские дамы действовали бы куда тоньше: плели бы кружева интриг, устраивали «случайные» встречи на променадах да посылали надушенные записочки. А тут – два простых и прагматичных человека старой закваски. Пришли и выложили все как на духу: у нас, дескать, товар, а ты – купец; не изволишь взять в законные жены – так хоть в экономки да наложницы пристрой, все хлеб.

– Господа, ваше трогательное радение о моем скромном быте делает вам честь, – чеканя каждое слово, ледяным тоном произнес я. – Однако вы, сдается мне, превратно истолковали мое положение. Я – человек военный, сызмальства привыкший к спартанской дисциплине. Ныне мои главные и единственные приоритеты – чертежные доски, испытательные полигоны и интересы Империи. Я не нуждаюсь ни в услугах экономок, ни в назойливом сватовстве, и уж тем паче не терплю советов касательно устройства моего личного очага.

Я выдержал паузу, наблюдая, как вытягиваются их лица, и твердо закончил:

– Благодарю за визит. Но покорнейше прошу впредь не утруждать ни себя, ни меня подобными прожектами. Мои двери всегда открыты для мастеровых и деловых людей, но для визитов матримониального толка они заперты наглухо. Доброй ночи.

Голос мой звучал на удивление ровно. Я не срывался на крик, не бранился – просто хладнокровно обозначил диспозицию, на корню пресекая любые дальнейшие поползновения с их стороны. Право слово, мне бы сперва с нынешней дворовой челядью разобраться – выяснить, кто есть кто и чего от них ждать, – а уж потом размышлять о найме новых сиделок.

К моему глубокому удовлетворению, ночные визитеры уразумели все с первого слова. Оставив подношение на пороге, они, явно удрученные столь решительным отказом, отбыли восвояси. Я же, не мешкая, всучил корзину с дарами парнишке лет десяти, что обретался при дворе на посылках. Сам я к подобным съестным гостинцам от малознакомых лиц доверия не питаю – мало ли какой порошок туда подмешан, а мальцу радость. Там были и наливные яблоки, и груши, и заморские апельсины, и даже добрая горсть грецких орехов в придачу. Пущай малец лакомится да набирается сил, растущему организму свежие плоды зело полезны.

Посыльный просиял и рассыпался в благодарностях, едва ли не бухаясь мне в ноги, но я лишь устало отмахнулся и наконец-то отправился в опочивальню. Благо, до самого утра никто более не посмел потревожить мой покой. Зато поутру я проснулся от удивительного, давно забытого чувства – я выспался. Даже как-то дико было открывать глаза не под истошные звуки побудочного горна. Впрочем, сие есть вопиющий непорядок, расхолаживающий офицера, и его следовало срочно искоренять.

Я спешно облачился, выбрав на сей раз сугубо партикулярное, рабочее платье на европейский манер. Просторные брюки из плотного сукна, холщовая сорочка, добротный жилет, а венцом композиции служило простое суконное кепи без козырька. Подобный фасон был выбран мною отнюдь не случайно. Облик мастерового человека роднил меня с заводским людом, стирая лишние барьеры. А вместо парадного ордена в кармашке жилета, на цепочке, покоились наградные часы с хризантемой Императорского дома на крышке. Стоило лишь небрежно извлечь их на свет божий, как любому становилось ясно: перед ним далеко не простой фабричный мастеровой.

Едва выйдя на крыльцо внутреннего двора, я обнаружил пренеприятнейшую картину: дворовая челядь, явно лишь продравшая глаза, вяло и нехотя приступала к утренним хлопотам. Стряпухи у котлов еще только разводили огонь, дабы сообразить похлебку для наемных батраков. Завидев меня, они засуетились и подобострастно предложили обождать с часок, божась подать горячий завтрак прямо в кабинет. Подобная расхлябанность решительно не устроила мою военную косточку.

Недолго думая, я гаркнул так, что с крыш вспорхнули птицы, и скомандовал общий сбор. Сперва прислуга лишь хлопала глазами, не беря в толк, чего требует от них этот сумасбродный иностранец. К моему счастью, среди дворовых отыскался один отставной солдат – он-то быстро и доходчиво, с применением крепкого туземного словца, растолковал остальным, что надлежит живо выстроиться во фрунт в несколько шеренг.

Возились они до неприличия долго. Три десятка человек топтались и толкались добрых двадцать минут – срок для армейских мерок просто катастрофический. От этой унизительной экзекуции я милостиво освободил лишь кухонных работниц: к ним у меня имелись серьезные претензии исключительно по части распорядка дня. Самих блюд я еще не пробовал, но, признаться, вывести меня из себя скверной кормежкой – задача не из легких. За годы службы мне доводилось жрать в окопах такое варево, которое гражданский человек и за еду бы не почел.

– Смирно! – гаркнул я, выходя перед пестрым строем челяди.

Благо, отставной служивый оказался малым с понятием и пособлял держать шеренгу. Я ткнул в него пальцем.

– Ты! Доложи наличность людей!

– Господин-доно, осмелюсь доложить: вся дворовая прислуга, окромя стряпух, выстроена! – отчеканил он, молодцевато задрав подбородок. – Докладывал Итиро Сато, определен при конюшне.

Передо мной стоял рослый – во всяком случае, по местным меркам – мужик лет тридцати, с грубым, издубленным ветрами лицом. При каждом шаге он заметно припадал на правую ногу, однако спину держал прямо, точно аршин проглотил, как и подобает строевику. Одет был бедно, по-крестьянски: холщовые порты да рубаха, а вместо фуражки – повязанная на голове тряпица.

– Где тянул лямку? Чин? – отрывисто поинтересовался я, подойдя вплотную. – Как здесь очутился?

– Рядовой стрелок Первой пехотной дивизии Императорской армии, – звонко ответил Итиро. – Из потомственных землепашцев. Призван под ружье в самом начале кампании против ваших земляков, господин. В приступе Высоты 203 подле Порт-Артура изволил получить осколок в правое бедро. По возвращении в родную деревню обнаружил, что хозяйство вконец оскудело. Дабы не объедать семью, подался в батраки, вот и нанялся сюда к лошадям.

– Хвалю, Итиро. Отныне назначаешься дежурным. Раздобудь где хочешь медный рожок или сигнальный горн – ассигнации я выдам, – спокойно распорядился я, одобрительно хлопнув ветерана по плечу.

Затем, развернувшись на каблуках, я обвел тяжелым взглядом замершую дворню.

– А теперь слушайте мою команду! Кто еще не взял в толк: я вам не барин-самодур, не торгаш и не тучный штатский шпак. Я – боевой офицер. Превыше всего я ставлю железную дисциплину и беспрекословное повиновение. Я готов закрывать глаза на многие огрехи, покуда дело спорится, а служба правится исправно.

Втолковывать этим дремучим людям прописные истины пришлось изрядно долго. Четверть часа я распинался перед ними, растолковывая, что суть такое утреннее построение, побудка по сигналу, развод на работы и строгий распорядок дня. Я отнюдь не питал иллюзий вымуштровать из крестьян гвардейский батальон, но праздного шатания и почесывания затылков по утрам на моем дворе отныне не будет.

Отныне все перемещения по внутреннему двору – исключительно бегом. Побудка – не с первыми петухами, когда вздумается, а строго по звуку горна. Затем – обязательное построение и утренний смотр на предмет выявления хворобы или похмелья. К занедужившим будет приглашен лекарь. К пьяницам, опоздавшим и уклонистам будут применяться самые суровые взыскания. Мужикам за провинность – розги по мягкому месту, бабам – нещадные вычеты из жалованья. Любые распри и свары решать надлежит исключительно через управляющего, а не кулаками за амбаром.

Словом, заводить я тут собирался подлинный армейский ранжир.

Я, как командир, а точнее сказать – полноправный барин над приписанными к усадьбе душами, обязан был знать своих людей не токмо в лицо. Посему я озадачил управляющего: завести на каждого дворового подобие формулярного списка. Кто таков, из каких мест родом, чем дышит семья, к какому ремеслу приставлен, давно ли в услужении, имеются ли застарелые хворобы – словом, всё, что могло бы представить для меня практический интерес. О грядущих кадровых чистках я деликатно умолчал, но тертый Дайки уразумел всё без лишних слов.

Отобедав утренним чаем, я успел совершить неспешный моцион вдоль рисовых чеков, когда за мной наконец пожаловал приставленный соглядатай. Автомобиль, выделенный казенным ведомством, оказался отнюдь не роскошным. Выглядел он, конечно, куда презентабельнее извозчичьей пролетки, но происхождение выдавало его с головой. Моторный экипаж французской марки «Панар-Левассор» с открытым кузовом – по всем признакам, из маньчжурских военных трофеев. О закупках подобных машин японским двором я отродясь не слыхивал. Из защиты от встречного ветра и дорожной пыли имелось лишь утлое ветровое стекло.

Заднее сиденье явно приспособили чужое: по бокам зияли изрядные зазоры. Судя по характерным потертостям на кожаной обивке салона, в эти щели прежние седоки привычно вкладывали карабины – стальная рукоять затвора изрядно проела материал. Не дожидаясь церемонных приглашений, я взгромоздился на переднее сиденье, подле шофера, чем вызвал немалое смятение на лице молодого, лет двадцати трех, водителя. Одет он был в форменный китель с сержантскими погонами и белой нарукавной повязкой военной полиции «Кемпейтай». Сабли при нем не наблюдалось, зато на портупее тяжело оттягивала ремень кобура револьвера.

– Гони к господину Ямадо. Вернее всего, он нынче в чертежных мастерских Итиро, – отрезал я, не дав жандарму и рта раскрыть. – Полагаю, его превосходительство барон Арисака не взыщет, коли я сперва улажу одно весьма деликатное политическое дельце.

Сержант заметно подобрался, но промолчал и лишь коротко кивнул, выжимая рычаги. От старика Ямадо мне требовалось негласное содействие в одном в высшей степени щекотливом предприятии. Я задумал сформировать особую летучую команду. Терпеть не могу ходить в должниках у власть имущих, а посему желал немедля предложить им верный способ расплаты.

Что я умею лучше всего? Воевать. Но один в поле не воин – мне требовался сплоченный, отчаянный отряд. Самым верным решением сейчас виделось объехать лагеря для военнопленных и навербовать охотников из числа наших казаков. Сколотив хотя бы казачий полуэскадрон и натаскав его под свои нужды, я смог бы предоставить в распоряжение Ямадо таких головорезов, которые способны под покровом ночи проникнуть куда угодно, бесшумно вырезать врага и раствориться во тьме. Лихие степные казаки – это вам не сказочные японские «синоби» или кичливые ронины. Казак в деле куда страшнее. Злее. Сноровистее. И уж всяко опытнее в настоящей, кровавой сече.

Господина Ямадо я застал именно там, где и рассчитывал. В изящной беседке, отведенной ему на территории мастеровых корпусов Итиро. Старик с завидной пунктуальностью высиживал свои присутственные часы. Увидев меня, он неподдельно обрадовался, а уж когда я изложил ему суть своей пропозиции…

– Я сию же минуту распоряжусь насчет открытых листов! – он порывисто поднялся из-за стола, хищно и довольно ухмыляясь. – Гриневич-доно, я ни на йоту не жалею, что взял вас под свое покровительство. Смею надеяться, новая резиденция пришлась вам по вкусу более, нежели тот казенный флигель, где вы ютились доселе?

– Премного обязан вам за хлопоты и протекцию, – я вежливо, с достоинством склонил голову. – Меня всецело устраивает мое новое положение, и я искренне рад возможности послужить нашим общим интересам.

– Льстец, – беззлобно усмехнулся старик, прищурив и без того узкие глаза. – Я погляжу, к вам уже приставили жандарма… Полагаю, господа из Кемпейтай будут отнюдь не в восторге от того, что вы станете собирать под крышей своего имения вооруженных казаков. Однако я пущу в ход нужные связи в министерствах, дабы они закрыли на сие глаза. В конце концов, в наших политических кругах сыщутся влиятельные люди, коим ваше предложение придется весьма кстати.

Лицо японца неуловимо ожесточилось.

– К тому же, не мешало бы воздать должок за сожженный особняк. А месть – это блюдо, которое следует подавать изысканно. Мы не имеем права на столь грубое фиаско, коим опростоволосились наши политические оппоненты.

В итоге я незамедлительно получил на руки увесистый пакет депеш, адресованных начальникам лагерей для военнопленных. Я даже бровью не повел, когда господин Ямадо извлек из жилетного кармана печать с государственным вензелем Министерства иностранных дел и уверенно приложил ее к сургучу. То, что передо мной сидит отставной сановник весьма высокого полета, я понял уже давно.

Эти бумаги служили для меня надежным ключом от самых строгих изоляторов, где ныне содержались русские пленные. А учитывая, что маньчжурская кампания тянется уже без малого год, нашего брата по лагерям скопилось преизрядно. Другое дело, что мне требовались исключительно степные казаки-природники. С простой пехотой или армейскими охотниками-разведчиками я связываться не желал. Да и, по чести говоря, настоящие пластуны живыми врагу не давались, предпочитая плену пулю в лоб или смерть от собственной ручной бомбы.

Однако же визит к сановнику Ямадо был отнюдь не единственной целью моего вояжа в лагерь Итиро. Оставив беседку старика, я направил стопы к своему прежнему обиталищу. Мой старый домик стоял покинутым; охраны поблизости не наблюдалось, а на дверях вместо пудового амбарного замка висела простая деревянная задвижка, которую я без малейшего труда откинул в сторону.

Внутри гуляло гулкое эхо. Книжный шкап и железная походная койка уже благополучно перекочевали в мою новую резиденцию. Осталась разве что сиротливая кухонная утварь да фаянсовая посуда, до коей мне не было решительно никакого дела. Не теряя времени, я прошел прямиком в спальню, опустился на колени и принялся придирчиво осматривать половицы в том месте, где прежде стояло мое ложе. На первый взгляд доски казались нетронутыми. Подцепив край нужной плахи, я с замиранием сердца сунул руку в темное нутро потайного схрона…

Да только тайник оказался пуст! Миниатюрный фотографический аппарат, пузырек с особыми чернилами и стопка бумаг бесследно исчезли. Меня в ту же секунду прошиб холодный пот.

Одно дело, если половицы случайно сковырнули грузчики, переносившие мою скудную мебель. И даже если эту находку сделал сам старина Итиро – еще полбеды. Хуже всего, если этот арсенал попал в цепкие лапы контрразведки. В камере, благо, не оставалось заправленной кассеты с фотопленкой, однако само наличие у пленного иностранца подобной «шпионской игрушки» породило бы бездну крайне неприятных вопросов, отвечать на которые в застенках Кемпейтай мне совершенно не улыбалось.

Вернув плаху на место и тщательно затерев малейшие следы своего пребывания, я вышел вон и водворил деревянную задвижку обратно на дверь. Мой тайный визит прошел незамеченным – по крайней мере, ни единой живой души поблизости не наблюдалось. Предаваться панике и терзать себя домыслами я не стал. Как говаривали у нас в полку, сие есть забота завтрашнего дня. Что ж, будущий я, принимай «подарок» от меня нынешнего. Заварил я кашу знатно, но ничего – как-нибудь да выкрутимся, не впервой.

А покуда суд да дело, следовало заняться инспекцией лагерей. Признаться, мой приказ изрядно ошарашил приставленного шофера – сержанта по имени Кэндзи. Жандарм пребывал в полной уверенности, что повезет иностранного специалиста в Главное артиллерийское управление, а тут вдруг такой пассаж – вояж по острогам для военнопленных.

Впрочем, этот Кэндзи оказался прелюбопытным субъектом. На нем безукоризненно, волосок к волоску, сидел суконный мундир защитного цвета, а фуражка с красным околышем была по-уставному надвинута чуть ниже бровей, скрывая колючий взгляд. В разительном контрасте с хромым крестьянином Итиро, сержант отличался подчеркнутой, сугубо жандармской щеголеватостью. Его руки выдавали человека, привыкшего сжимать рифленую рукоять табельного револьвера, но уж никак не гаечный ключ.

Сия хищная натура в полной мере отражалась и в его манере управления моторным экипажем – агрессивной, порывистой, но холодно-расчетливой. Стоило тракту освободиться, как он выжимал из мотора все соки, мчась на грани дозволенного. Он обходил скрипучие крестьянские подводы в последнее мгновение, проскальзывая между телегами в игольное ушко с той дьявольской ловкостью, с какой дуэлянт наносит выпад. Рисковый, черт возьми, малый, но нем как рыба.

Если же копнуть суть его назначения, то выходила прескверная картина. Сей молодчик числился унтер-офицером Особого делопроизводства Кемпейтай, прикомандированным ко мне под благовидным предлогом личной охраны. На бумаге он – мой шофер и телохранитель, на деле же – неусыпный соглядатай. О каждом моем шаге этот молчаливый цербер исправно строчил донесения по начальству, а маршруты моих вояжей скрупулезно заносил в путевой лист. Официально – дабы отчитаться перед интендантами за сожженный бензин. Фактически – чтобы наглухо затянуть удавку контроля на моей шее.

К счастью, служебный устав Кэндзи не обязывал его неотступно следовать за мной по пятам. Он доставлял меня до места и оставался при машине, пока я вершил свои дела. С другой стороны, сама его фигура, видная издалека, открывала передо мной любые двери: мы миновали караульные посты без досмотров и лишних расспросов. Даже за ворота лагерей нас впускали беспрепятственно.

Внутри лагеря для военнопленных бразды правления переходили ко мне. Несмотря на простое рабочее платье, я смело входил в кабинет начальника, представлялся и предъявлял депешу за печатью господина Ямадо. После чего направлялся к плацу, где для меня, по особому распоряжению, выводили и выстраивали в шеренгу пленных казаков.

Ощущал я себя точно рекрутер, нагрянувший в лазарет. Большая часть людей была изнурена голодом, иными калеками или тяжко ранена. Целых, крепких бойцов оставались единицы. В первых двух лагерях удача мне изменила: в одном сплошь безнадежные инвалиды, во втором – желторотые юнцы, взятые в плен в первом же кавалерийском налете. Но в третьем… не зря в народе говорят: Бог троицу любит.

– Батька! Эка ты вырядился, и не признать! – вдруг донеслось до меня из строя.

Я даже опешил, не веря собственным ушам. Среди десятка изможденных казаков стоял паренек с жиденькой бородкой и лихо закрученными усами. Он опирался на костыль, чуть припадая на левую ногу, но даже сквозь дорожную пыль и следы былых невзгод в его глазах плясали прежние искры. Балагур Петруха!

– Живой, чертяка! – я расплылся в довольной улыбке, поспешно шагнул к нему и, пренебрегая субординацией, заключил в крепкие, по-отцовски широкие объятия. – Живой, ирод!

– Батька… – Петруха шмыгнул носом, и в его голосе прорезались предательские нотки. Он, позабыв про костыль, что было мочи прильнул ко мне. – Живой, Бать… Побит чутка, но жив, слава те Господи!