Текст книги "Рикугун хохэй тюи (СИ)"
Автор книги: Марк Фиттер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)
Глава 35
Работы навалилось столько, что даже прижимистый Итиро не стал скупиться и выделил мне в личное распоряжение экипаж – добротный автомобиль с шофёром, дабы я мог без промедления метаться меж укрепляемыми объектами. С утра я мог распоряжаться возведением бастионов в усадьбе господина Ямадо, а уже к полудню мчаться в поместье одного из приближённых министра финансов. Быть может, то было и само имение господина Сакатани – доподлинно не ведаю, ибо вёл дела лишь с его словоохотливым секретарём. В этой суматошной карусели я улучил-таки минуту, дабы заехать в лагерь – якобы за новой партией «труб», а на деле, чтобы выкрасть кое-какие ценные чертежи.
Поскольку в мастерской царило столпотворение, а сам Итиро отсутствовал, мне удалось умыкнуть со склада противошагоходное орудие вместе с треногой, оформив это как плановое доукомплектование одной из позиций. Казалось бы, вверенное имущество должно охраняться строже всякой государственной тайны, ан нет – в лагере хозяйничали гражданские, а не военные, посему склад готовых изделий запирался лишь на заржавелый замок. Достать ключ не составило труда: воспользовавшись расположением инженеров, с коими мы подружились, я под шумок вынес пару комплектов. Конечно, в отчётах они будут значиться доставленными на объект, но одна «труба» по дороге чудесным образом сгинет, словно в воду канет.
В Готембу мы въехали уже затемно. Я велел шофёру приткнуть машину в неприметном переулке, вплотную к указанному табачному магазину. Отыскать его было проще пареного: единственный на всей улице дом, освещённый тремя фонарями вместо обычных двух, да с яркой вывеской, сиявшей в ночи, точно маяк для заблудшего путника.
– Устал, любезный? – спросил я шофёра, измотанного беспрерывными разъездами. – Давай так: я пойду за табачком, а ты ступай, возьми нам чего перекусить, а то со вчерашней трапезы во рту маковой росинки не было.
– Но господин Итиро запретил… – начал было робеть водитель, но я сунул ему в ладонь две десяти-йеновые купюры. Хруст ассигнаций с ликом принца Сэйтоку подействовал на него магически.
– Не упрямься, – буркнул я, выбираясь из салона. – Сдачу оставь себе на чай.
Шофёр, почуяв нежданный куш, воровато огляделся и, позабыв про всякий этикет, стремглав бросился в ближайшую харчевню. Дождавшись, пока он скроется в тенях, я решительно переступил порог табачной лавки.
К моему великому счастью, в лавке, кроме старого мастера, никого не оказалось.
– Поговаривают, у вас тут можно мундштук приобрести за рубли, – с порога проговорил я, выдерживая невозмутимый тон. – А сами мундштуки скупаете? А то завалялась у меня парочка.
– И продаём, и покупаем, и за рубли можем, – степенно ответил старик, подозрительно прищурившись. Оно и понятно: мой парадный мундир с сияющими наградами в этой неприметной лавчонке смотрелся, как седло на корове.
– В таком случае, пойдёмте, – я кивнул на выход. – Надобно разгрузить ящик с товаром. Есть у вас чёрный ход? Времени у нас – сущие минуты.
– Ящик⁈ – изумился старик, но, к чести его, допрос устраивать не стал, лишь указал на неприметную дверцу за прилавком.
Мы вдвоём быстро, без лишнего шума, выволокли тяжёлый ящик из машины, прихватив заодно и плотно упакованную сумку.
– Гриневич, вы совсем с ума спятили? – зашипел старик уже на чистом русском языке, пока мы втаскивали груз в душную кладовую. – Это ведь… Вы… Вы самый отчаянный идиот из всех агентов, коих мне доводилось встречать!
– А я, батюшка, не агент, – тихо усмехнулся я. – Я человек военный, мне все эти ваши шпионские хитросплетения – что оглобля в колесо. Держите.
Я сгрузил ему не только новейший образец вооружения с четырьмя снарядами, но и сберёгшиеся копирки приказов о поставках, подробные чертежи и целую кипу свежих фотографий. Думаю, этого с лихвой хватит нашим учёным мужьям, чтобы чесать затылки не один месяц. Поскольку нынче мастерская Итиро была с головой погружена в валовое производство, а не в изыскания, новой пищи для Управления в ближайшее время ждать не приходилось. Разве что я приложил ещё отчёт о том, в чьи именно руки и в каких количествах уходят японские «трубы».
Печальней всего было то, что, по моим расчётам, лишь три десятка труб оседали в частных руках, тогда как добрая сотня с четвертью отправлялись прямиком в действующую армию. Газеты вовсю трубили о жарких стычках на юге Сахалина, где наши «Скоморохи» успешно теснили неприятельские «бочки» и свежие французские корпуса. Однако, судя по обрывкам донесений, в дело пошли средние шагоходы, о чём я узнал случайно, трудясь в особняке некоего господина Сайто, заведующего морскими перевозками.
Сайто, хоть и не шёл ни в какое сравнение с Ямадо по богатству, слыл страстным собирателем всякой всячины. Его дом напоминал лавку старьёвщика: от пола до потолка всё было завалено идолами, фарфоровыми безделушками, вазами и антикварной мебелью. Среди этого хаоса мы и вели наши фортификационные изыскания.
Пока я корпел над планом-схемой, Сайто, попивая чай с Итиро, завел любопытный разговор:
– А скажите, ваши трубы возьмут «черепах»? – поинтересовался он, небрежно помешивая чай.
Итиро, позабыв об осторожности, ответил:
– Должны бы… – он замялся, бросив на меня быстрый взгляд. – Русские «Скоморохи» имеют лобовую броню в двенадцать миллиметров; их, почитай, можно с пулемёта вскрыть, коли устроить перекрёстный огонь. Наши «бочки» – иное дело: двадцать миллиметров, да форма скругленная, отчего они порой и прямое попадание бомбы держат. Но мои трубы пробивают их в лоб – Гриневич-доно тому свидетель. Что же до «черепах»… Там тридцать миллиметров брони. Признаться, это чудо техники порой даже полевая артиллерия не берёт, чего уж требовать от трубы?
– А ежели меня вздумают атаковать с применением этих самых «черепах»? – нахмурился заказчик, явно примеряя угрозу на свою шкуру.
– Исключено, – отрезал Итиро. – Насколько мне ведомо, производятся они пока в малом числе, и все до единой машины уходят на Сахалин…
Я слушал, затаив дыхание, впитывая каждое слово, чтобы при первом же удобном случае передать всё Щербаку. О новейших машинах врага мне доселе слышать не доводилось. Расспрашивать Итиро напрямую было делом рискованным – вызовет подозрения. Потому я решил действовать иначе: дождавшись перерыва в работах, я тайно условился о встрече со своим французским приятелем, Кэпом. Было ясно: информация о «черепахах» стоит того, чтобы рискнуть.
Жан за эту неделю, казалось, постарел на добрый десяток лет. Мы встретились в ресторане: я вознамерился пообедать, он же, судя по всему, пришёл сюда с единственной целью – забыться в винных парах. Несмотря на мою просьбу о серьёзном разговоре, он с порога потребовал коньяку и успел осушить добрую половину бутылки ещё до того, как официант принёс мне салат. К тому моменту, как я принялся за закуску, Жан уже наливал вторую треть.
– Настолько всё паршиво на службе? – поинтересовался я, не скрывая холодного равнодушия. Что эта французская скотина решила надраться в стельку, меня занимало мало; куда больше меня интересовало, не проболтается ли он под хмельком чего ценного.
– Паршиво? – Жан горько усмехнулся, глядя на янтарную жидкость в бокале. – Не то слово, друг мой! У меня уже второй однокашник «погорел» в «Лягушке». Я, конечно, был наслышан, что вы, русские, воюете лихо, но чтобы с таким остервенением! Раньше как всё чинно было? Выстроились полки, укрепились – и лупите друг друга по правилам, а тут… Вы же используете нас как приманку! Идёт, скажем, ваша рота с одним «Скоморохом» на виду, естественно, на лёгкую добычу выскакивает наша группа «Лягушек», да только прежде вашей роты в засаде засели сапёры со связками взрывчатки. Наши машины проходят, проходы подрываются, шагоходы валятся, как подкошенные, а ваш «Скоморох» потом методично расстреливает их в упор. Где вы только нахватались этой чертовщины⁈
– В Англо-бурской войне, – ответил я, невозмутимо отрезая кусочек курицы. – Мы так англичан в ущелья заманивали. Минировали всё заранее, заводили их кавалерию в ловушку, а после подрывали выходы. Затем с гребней обстреливали, замыкая огневой мешок. Если бы вы со своими союзниками-англичанами общались по-человечески, вы бы об этой тактике узнали ещё лет десять назад.
– Так вот как вы их тогда обували⁈ – француз вытаращил глаза, на миг забыв о бутылке. – Постой… А ты откуда знаешь? Неужели сам там бывал?
– У меня дома, в Петербурге, под стеклом в раме висит памятная грамота за подписью самого генерала Кристиана Де Вета, – я пожал плечами, делая вид, что в этом нет ничего особенного. – К слову, превосходный был военачальник. В его отрядах царила железная дисциплина, а сам он, в отличие от того же Боты, всегда прислушивался к советам иностранных спецов. Он высоко ценил мастеров ночных налётов. Именно под его началом и была выкована основа для тех самых тактических приёмов, от которых вы нынче несёте такой урон.
– В каком смысле? – поинтересовался Жан. – Ты про…
– В том смысле, – отозвался я, пригубив вина, – что маневр есть главное оружие. У каждого бойца в отряде Де Вета имелось по паре сменных лошадей, что позволяло нам покрывать до сотни вёрст в сутки. Генерал-то и вбил нам в головы: оборона – это не сидение в яме, а глубина маневра и знание путей отхода. Он же учил нас расставлять капканы для врага, дерзнувшего преследовать отступающих. Более того, он в совершенстве знал местность, скрытно подводя целые отряды на дистанцию прямого ружейного выстрела, мастерски пользуясь «мёртвыми зонами» и внезапностью. А его ночные налёты…
– Я полагаю, официально русских войск в той кампании не числилось? – усмехнулся Кэп, пряча лукавство в глубине глаз. – Очередные «добровольцы»?
– Истинно так. Командир разведывательного взвода второй добровольческой сотни, – я откинулся на спинку стула.
Порой отрадно было припомнить былое, хотя, казалось бы, Англо-бурская война отгремела всего несколько лет назад, а по ощущениям – минула целая вечность. Ох, и знатно мы тогда пощипали британцев! Вот уж где меня выучили воевать всем, что под руку попадётся. В отрядах Де Вета существовал закон: каждый боец – универсал. Любой из нас должен был уметь одинаково сноровисто орудовать винтовкой, закладывать фугасы, вести разведку, править артиллерией или пулемётом. Этот опыт не шёл ни в какое сравнение с нынешней Японской кампанией, где всё упиралось в технику. Бурские командос были партизанами, возведёнными в ранг элиты, со строгим снабжением и казённым спонсированием.
Впрочем, время шло, и за разговорами о минувших битвах мы с Жаном, наконец, перешли к делу.
– У тебя есть какие-либо сведения о «Черепахах»? – негромко спросил я, заканчивая с жареной куриной ножкой и вытирая пальцы салфеткой. – Поговаривают, японцы отряжают целую партию на Сахалин, дабы поддержать ваших «Лягушек».
Француз нахмурился, его лицо разом посуровело, а взгляд стал колючим:
– С какой целью интересуешься, Гриневич? Почто тебе сдались эти железные коробки?
– Праздный интерес, – я пожал плечами, небрежно отбросив в сторону обглоданную косточку. – Хочу доподлинно знать, куда им приложиться, дабы выжечь экипаж или сдетонировать боезапас. Ох, не хотелось бы в густом тумане напороться на угнанную «Черепаху»…
Жан нахмурился, его лицо посуровело, но в глазах мелькнула тень задумчивости.
– А ты не пробовал напрямую попенять Арисаке? – неожиданно предложил он, пригубив коньяк. – Полагаю, меж вами быстро завяжутся самые что ни на есть «дружеские» отношения. Он такой же, как и ты, отбитый на всю голову вояка, живущий лишь походной жизнью. Напросись с ним в поездку под предлогом изучения новой техники – дескать, надобно знать повадки зверя, чтобы успешнее его истреблять.
– А не слишком ли дерзко будет? – я приподнял бровь в искреннем удивлении. – Всё же я здесь – иностранец, гость незваный…
– Много ли ты знаешь казаков, что носят Орден Восходящего Солнца четвёртой степени? – француз расхохотался, ударив ладонью по столу. – Ты теперь птица высокого полёта, почти что летающая! Вон, сидишь, почиваешь, собственного собрата по перу в тарелке истребляешь.
Я опустил взгляд на груду костей, оставшихся от злополучной курицы. Настроение было двоякое: с одной стороны – мерзко от собственных игр, с другой – Жан подкинул занятную идею.
– Ну и гнида же ты, – усмехнулся я, вытирая губы салфеткой. – Но, чёрт возьми, в чём-то ты прав. Кто не рискует, тот, как говорится, не пьёт шампанского. Можно попробовать понаглеть – в конце концов, за спрос в лоб не бьют.
Дело оставалось за малым: как-то пересечься с начальником артиллерии, чьё расписание, казалось, было расписано по секундам самим императором. Однако здесь мне на руку сыграла французская разведка: их крайняя обеспокоенность появлением у японцев сорокапятитонных «Черепах» удивительным образом совпала с моей любознательностью. Уж не знаю, какие рычаги задействовал Клодель, но вскоре я получил приглашение на офицерское собрание – не казённое, а в сугубо неформальной обстановке, для узкого круга лиц.
В традиционном японском ресторане, в глубине парка, был забронирован отдельный зал. Когда я вошёл, то сразу почувствовал себя чужеродным элементом: вокруг, попивая тёплое саке, возлежали люди сплошь в полковничьих да генеральских погонах. Мои поручичьи знаки различия смотрелись на этом фоне, как заплатка на парадном мундире. Впрочем, вскоре кители отправились на вешалки, оружие – в пирамиду у стены, и офицеры, оставшись в одних лишь рубашках, стали куда доступнее.
Несмотря на снятые мундиры, дух субординации витал в воздухе. Застолье здесь походило не на шумную русскую попойку, где душа нараспашку, а на церемонию: никто не смел наполнить собственную чашку, ожидая жеста соседа. Речи текли плавно, витиевато, напоминая скорее поэтический диспут, нежели военный совет.
– Сегодня, – произнёс один из офицеров, едва касаясь губами края чаши, – луна так же безразлична к исходу боя, как и наши расчёты в штабе.
Сказано это было вкрадчиво, почти нежно, но я-то слышал истинный смысл: едкая, ядовитая шпилька в адрес штабистов, для которых живой человек – лишь математическая погрешность. Каждый из присутствующих здесь знал: пока рядовой греется в окопе под дождём, в дальнем кабинете уже отсчитана норма убыли. В эпоху, когда поле боя перемалывается стальными колёсами шагоходов и шквалом фугасов, смерть стала делом расчётным, сухим и статистически неизбежным.
Я сидел, стараясь не выдать себя лишним движением, и внимательно наблюдал за Арисакой. В этом «поэтическом» собрании, где каждый вздох был выверен, скрывалась настоящая игра, и мне предстояло вступить в неё, не сорвавшись на прямоту, столь чуждую этому изысканному обществу.
Я сидел, пригубливая тёплое саке, и выжидал. Сдержанность в этот вечер была моим главным оружием – японцы, несмотря на внешнюю утончённость, пили как проклятые, с той методичностью, что выдавала в них людей, привыкших к тяжёлым испытаниям. Два часа меня донимали расспросами о событиях на фронте, обходясь заунывными метафорами о цветении сакуры и полёте диких гусей. Эта «поэзия» осточертела мне до зубовного скрежета. В конце концов, я не выдержал.
После очередного витиеватого тоста я поднялся, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость пополам с ностальгией.
– Господа, – мой голос прозвучал резким диссонансом в притихшем зале, – премного благодарен за честь, но разве ж так проходит офицерское собрание? У нас в России принято иначе. У нас – петь принято!
Не дожидаясь согласия, я отбросил всякую церемонность. Я не стал ничего переводить, не стал искать понятных им оборотов. Я просто ударил ладонью о ладонь, задавая рваный, тревожный ритм, и запел на всю глотку:
«Полно вам, снежочки, на талой земле лежать…»
Голос, простуженный походами и крепким табаком, звенел, прорезая воздух. Я не щадил ни лёгких, ни связок. Я видел, как вытянулись лица – для них это было невнятное, дикое, но пугающе живое рычание. Однако, вопреки ожиданиям, никто не попытался меня прервать. Напротив, японцы, поначалу опешившие, начали подхлопывать в такт, осторожно и неумело пытаясь уловить яростный ритм моей песни. К середине куплета некоторые начали подвывать, копируя интонации, сами того не ведая, проникаясь духом бесшабашного русского разгула.
Когда я закончил, в зале повисла звенящая тишина, в которой слышалось лишь моё тяжёлое дыхание. Я выплеснул всё: тоску по дому, горечь потерь и гнев на это фальшивое штабное спокойствие.
И тут поднялся Арисака. Он медленно оглядел присутствующих – от его взгляда, казалось, умолкли даже тени в углах. В нём не было той расслабленности, что сквозила в других. Он выпрямился, как натянутая тетива, и начал читать. Его голос был низким, горловым, наполненным той же первобытной силой, что была в моей песне.
«Если морем мы уйдём, Пусть поглотит море нас. Если мы горой уйдём, Пусть трава покроет нас. О великий государь, Мы умрём у ног твоих, Не оглянемся назад».
Закончив, господин Нариакира Арисака замер, словно изваяние из темного гранита. Однако, чуть погодя, его взгляд, дотоле безжизненный, коснулся моего лица с долей искреннего любопытства.
– Господин Гриневич, – произнес он, едва заметно улыбнувшись уголками губ, – вечер наш протекает без чинов и условностей. Вы – наш дорогой гость, а посему просим вас: уважьте собравшихся, явите нам дух застолий вашей земли. Смысла слов я не разумею, но в напевах ваших слышится некая… первобытная мощь. Не соблаговолите ли спеть еще?
– С превеликим удовольствием, – я осклабился, чувствуя, как хмель развязывает узлы в душе. – Только дозвольте барабан.
– Вы изволите играть на барабане? – изумился один из штабных, приподняв бровь.
– На кавказский манер, – пожал я плечами. – Думаю, в нашем деле любой сойдет.
Инструмент отыскался в закромах ресторанной сцены, где хранился скарб для заезжих артистов. Впрочем, барабан этот оказался вовсе не походным литавром, а настоящим исполином, размером с добрый водочный бочонок, туго обтянутым сыромятной кожей. К нему прилагались увесистые дубовые палки, больше смахивавшие на дубинки.
Японцы, до того чинно вкушавшие саке, вытянулись в струнку, когда я, не церемонясь, повалил эту махину на бок и уселся верхом, словно лихой кавалерист в седло. С первого же удара по коже по залу раскатился низкий, утробный рокот, от которого зазвенела посуда и задрожали перегородки сёдзи. Поначалу господа офицеры брезгливо поморщились – их утонченный слух, привыкший к звенящей чистоте сямисэна, был не готов к такой грубой, почти варварской атаке на тишину. Но я не обращал внимания, пробуя инструмент, вгоняя в него первую кровь ритма. Выходило шумно, хрипло, отдача от кожи шла в плечи, а щелчки ладонью по деревянному обуху – сухие, резкие, как выстрелы – резали воздух с пугающей отчетливостью.
– На горе стоял казак, он Богу молился, – затянул я, сперва лишь мягко перебирая пальцами по тугой коже, задавая гулкую, точно пульс, основу. – За свободу, за народ, низко поклонился…
Голос мой, поначалу тихий и вкрадчивый, начал наливаться силой, обретая ту хриплую мощь, что свойственна лишь степным песням. Чем дальше лилась строка, тем яростнее становился ритм. Палки, доселе лишь пробовавшие инструмент, теперь заплясали по боку бочонка с молодецкой удалью. Я вкладывал в удары не просто такт, а саму жизнь – перестук копыт, свист шашки, вой ветра над ковылем.
Японцы, ещё недавно хранившие невозмутимость, заметно подались вперёд. Их сдержанность начала трещать по швам. Самые молодые из офицеров, те, в ком ещё не успел окончательно угаснуть огонь, начали невольно похлопывать ладонями по лакированным столам, подхватывая бешеный темп. На их лицах проступило изумление, переходящее в восторг: для них это было откровение, столкновение с той искренней, не знающей полутонов стихией, которую мы называли русским весельем.
Я вошёл во вкус. Ритм сделался резким, рваным, по-настоящему плясовым. Казачья воля, разлитая в этих звуках, казалась им чем-то невероятным, почти экзотическим. Пусть себе хмурятся старые генералы, чтущие лишь холодный устав – я видел, как по-иному заблестели глаза Арисаки. Они сами просили показать наши застолья, так пусть же теперь знают, как гуляют люди, у которых за душой лишь конь, шашка да бесконечный горизонт.
Глава 36
На мои разудалые, залихватские плясовые песни японцы отвечали лишь жутким, леденящим душу хладнокровием. Их напевы, томительные и тягучие, более походили на хладные стихи, а те, в свою очередь, – на заупокойные молитвы, что возносят по усопшим в сумраке монастырских сводов. Всё в них дышало такой отрешенностью и тягостным спокойствием, что сердце невольно сжималось. Не постичь мне душою загадочной японской души! Казалось бы, вечер ясен, компания боевых товарищей расположена к веселию, жить бы да радоваться мгновению, ан нет – они пускаются в умозрительную философию и в поэтическом обличье предаются едва ли не самобичеванию. И один другого краше ведут речи о том, как сладостно им будет сложить буйную голову на алтарь верности своей империи.
И все же, невзирая на разность наших естеств, вечер прошел в отрадном согласии. Мы приложились к чашам, столкнув лбами две столь несхожие культуры застолья, и в шуме да гаме забылись прежние распри. Меж тем, в непринужденной беседе, коснулись и житейских нужд. Арисака, вопреки моим ожиданиям, оказался не только сухим воякой. Вспоминали мы и смутные времена Босинской войны, шестьдесят восьмого и шестьдесят девятого годов, когда он, еще юношей, доблестно сражался при Тоба-Фусими – в той самой сече, что предрешила судьбу державы. Ныне же, оставив бранное поле, он вот уже два года с усердием трудится во главе технического бюро армии.
Из обрывков нашей беседы мне стало ведомо, что попечение его не ограничивается одной лишь артиллерией – с не меньшим тщанием вникает он и в тонкости стрелкового дела. Так, зашел разговор о винтовке Тип 38, что пребывает ныне в стадии последних испытаний. Должна она сменить на службе свою предшественницу – Тип 30. Едва я осмелился вопросить, в чем же превосходство новинки, как господин Арисака и еще один офицер, почтенный Намбу Кидзиро, принялись просвещать меня с истинно профессорским рвением. Сей господин Намбу, хоть и носит погоны, по сути своей – пытливый военный инженер, трудящийся в недрах Токийского артиллерийского арсенала, и человек, весьма близкий к Арисаке.
О детище своем, винтовке, они могли бы сказывать часами, с горящими глазами описывая каждую заклепку. Господин Намбу особенно превозносил изобретательную пылезащитную крышку, коя, двигаясь в такт с рукоятью затвора, надежно хранит механизм от губительной пыли и песка. Господин же Арисака с особой гордостью указывал на безопасность: прежде, при разрыве гильзы, пороховые газы ударяли стрелку прямо в лицо, теперь же конструкция затвора столь мудрено переработана, что сии прорывы отсекаются начисто.
И подумалось мне: если прежняя Тип 30 была лишь дерзкой попыткой освоить новую эру бездымного пороха – попыткой сырой и капризной, – то Тип 38 обещает стать образцом надежности и простоты, столь милой сердцу русского и японского солдата. Глядя на этих мужей, я невольно ощутил неприязнь, сродни гадливости, к нашему Итиро. Ибо пока начальник его и соперник из Токио радеют о благе державы, живя своим делом, эта ушлая, изворотливая бестия помышляет лишь о том, как бы повыгоднее сбыть свои поделки, да набить карман мошной.
– С превеликим бы удовольствием взглянул я на ваше детище, господа, – доверительно улыбнулся я, подливая Арисаке крепкого вина. Я не замедлил случаем и придвинулся к генералу поближе. Пока же в другом конце стола двое полковников, увлекшись не на шутку, состязались в складном сложении хокку, я принялся осторожно, исподволь «обрабатывать» собеседника. – В Африке, во время памятной англо-бурской кампании, довелось мне иметь дело с великим множеством ружей. Попадались там как откровенно скверные, дульнозарядные реликты, так и образцы весьма многообещающие. В нашей же русской армии ныне царит винтовка Мосина, и, признаться, столь она ладно скроена да надежна, что мне сдается: и через сотню лет будет она громить врага на полях сражений! Вот и хотел бы я, с вашего позволения, поглядеть на ваш механизм, да сличить его с нашей неувядаемой «Моськой».
Намбу вопросительно взглянул на Арисаку, молчаливо испрашивая дозволения. Генерал, слегка захмелевший, но сохранивший величавую осанку, кивнул:
– Отчего ж не устроить? Можем. Господин Гриневич, хоть и подданный Российской империи, но поручились за него люди весьма достойные. Да и сам он, вижу, человек, умудренный странствиями и порохом пропахший. Не вижу препятствий.
То ли хмель, уже начинавший приятно туманить разум, то ли искреннее расположение, возникшее меж нами, развязали нам языки. Мы делились не просто байками – мы делились пережитым. Я с охотою описывал свои африканские да турецкие приключения, а Арисака в ответ поведал о кровавой заре междоусобицы в собственной отчизне. То было время, когда ломался хребет старого японского рыцарства: самураи, чья жизнь исстари была неразрывна с верным мечом, вдруг лицом к лицу столкнулись с неумолимой мощью современной артиллерии и скорострельных винтовок.
И поразительно: ведь ему, генералу, в те годы едва исполнилось шестнадцать! Совсем юнец, а уже встал под знамена императорской армии, сменив детские игрушки на свинец и сталь, сражаясь за единство своей родины. Впрочем, подумалось мне, у нас, на Дону да Кубани, казачата тоже в тех же летах заседлывают коней и уходят на службу. Не всякому, конечно, выпадает сразу попасть в жернова серьезной сечи, но случается всякое – такова уж доля людей государевых.
Вот продолжение ваших записок, выдержанное в слоге той эпохи:
Так, в доверительных беседах да ворохе воспоминаний, пролетела почти вся ночь, незаметно растворившись в предрассветных сумерках. Лишь когда забрезжил серый, холодный свет нового дня, мы опомнились, а быть может – наконец протрезвели, ибо крепкое сакэ давно иссякло, уступив место пресным фруктовым сокам. Мы втроем, увлеченные спором, и не заметили, как зал опустел. Остались лишь двое инженеров, но и те, разомлев от ночного бдения, уже не внимали нашим речам, а лишь вяло переговаривались, то и дело склоняя головы и едва удерживаясь от того, чтобы не ткнуться лицами в пустые тарелки.
Наконец, Арисака подал знак к окончанию трапезы. Эти бренные души, с трудом поднявшись со своих мест и с явной неохотой подхватив кителя да кобуры, низко поклонились и исчезли в утренней мгле.
– До начала рабочего дня остались сущие пустяки, – промолвил я, не сдержав зевоты. – Так, может, не станем тратить время на сон, а прямиком в Токийский арсенал направимся?
– Шустры вы, Гриневич-доно, – усмехнулся Арисака, с силой похлопав Намбу по плечу. – Готовы принять любопытного гостя в своей вотчине?
Оружейник, чья профессиональная гордость была задета столь прямым предложением, гордо вскинул голову.
– В любой момент! Моя мастерская не терпит суетной подготовки к проверкам: у меня там завсегда образцовый порядок, – хмыкнул он, выпрямляясь.
Мы вышли на крыльцо и уселись в машину генерала. Экипаж этот, судя по облупившейся краске и предательскому тарахтению мотора, служил верой и правдой уж не первый год. Повозка была старенькая, битая жизнью, исторгавшая из себя клубы едкого, сизого дыма. Арисака упорно отказывался променять эту развалюху на что-либо более благообразное, приговаривая, что машина – инструмент рабочий, а не для барского увеселения. Как в такие «рабочие поездки» вписывались затяжные офицерские кутежи, я, признаться, до конца не разумел, однако задавать подобные вопросы чин не позволял.
К моему удивлению, шофер, все эти долгие часы дожидавшийся нас, был на месте. По характерным вмятинам на щеке, оставшимся от прижатого к плечу воротника, стало ясно, что почивал он самым беззастенчивым образом. Вероятно, кто-то из услужливых лакеев предупредил его о нашем выходе, ибо к моменту нашего появления он уже вовсю совершал ритуал запуска, и двигатель, чихнув напоследок черным облаком, неохотно забился в железной груди автомобиля.
– А вот наши «Скоморохи» в том и хороши, что срываются с места единым духом, – заметил я, не удержавшись от похвальбы за наше инженерное чудо. – Никакой долгой «раскачки» механизмов, никакой нудной подготовки. Чуть коснулся рычага – и уже в деле.
– Разве же? – с сомнением в голосе отозвался Намбу. – Нашим «Бочкам» без малого двадцать секунд на прогрев подавай. Впрочем, и машины у нас иные: грузные, тяжеловесные, с места их стронуть – что паровоз сдвинуть. У вас, русских, видимо, в крови страсть к избыточной мощности. Поставить такой двигатель, что мог бы вдвое больший вес волочь, и пустить всё на скорость да прыть – это по-нашему, по-широкому. Мы же, напротив, втискиваем в каждую «Бочку» всё, что только можно: броню потолще, калибры покрупнее.
– Оттого, значит, ваша «Черепаха» такая невообразимо бронированная? – поддел я инженера, искоса поглядывая на его реакцию.
– Оттого она и ползает, как немощная кляча! – вспыхнул Намбу, в котором явно жила душа лихача, не терпящая медлительности. – Двадцать верст в час! Да и то, если с высокой горки да при попутном ветре! Излишняя броня делает машину неповоротливой, точно бревно в реке. Допустим, выдержит она удар-другой артиллерии – щиты-то крепки, спору нет. Но что дальше? Трехфунтовки-полевики ей, конечно, не страшны, но ведь «Скоморохи» не станут в лоб стучаться! Они засыплют её снарядами из пусковых установок так, что внутри лишь фарш от экипажа останется, а машина – хоть сейчас на парад выводи.
Арисака, доселе молчавший, сдержанно кашлянул: – Не забывайте, Гриневич-доно, что «Черепаху» в одиночку не пускают. В прикрытии у неё две «Лягушки» всегда неотступно следуют, да пулеметная рота для отражения пехоты. А как мастерская Итиро-сана обороты наберет, так приставим к ним ещё и противошагоходные мобильные батареи.
– Выходит, собираетесь противошагоходные «трубы» как полевую артиллерию применять? – я не скрывал изумления. – И планируете сводить их по четыре расчета в одну батарею?
Генерал глянул на меня прищуренным, пронзительным взглядом, словно взвешивая на невидимых весах, кто я – пытливый вояка или засланный шпион. Видимо, мои манеры и искренняя страсть к технике убедили его в моей искренности, и он продолжил, понизив голос:
– Пока по два расчета. Трубы эти в тандеме – сущий дьявол. Одна пробивает щит, обнажая «мясо» машины, вторая бьет уже наверняка. Впрочем, – он тяжело вздохнул, – реальный бой всё чаще посрамляет бумажные расчеты. Донесения с фронта гласят: ваши бывшие товарищи, Гриневич-доно, научились вскрывать позиции наших орудий с пугающей зоркостью. Стоит лишь один раз огрызнуться «трубе» – и расчету приходится бежать, бросая всё, чтобы не попасть под ответный огонь. Так что, признаться, кроме вашего случая, мы пока не имеем достоверных свидетельств того, что «труба» способна приземлить «Скомороха».
