Текст книги "Рикугун хохэй тюи (СИ)"
Автор книги: Марк Фиттер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)
Глава 43
Из всех плененных казаков в этом лагере я отобрал одного лишь Петруху. Комендант не скрывал крайнего изумления: мой выбор пал на увечного, опирающегося на костыль юнца, тогда как в шеренге высились дюжие, пышущие здоровьем детины. Да только внутреннее чутье старого служаки безошибочно твердило мне, что пластуны из этих молодцев выйдут прескверные.
Позднее, когда я уже бережно вел прихрамывающего Петруху к ожидавшему нас моторному экипажу, он вполголоса поведал мне истинную подоплеку. Никакие это были не казаки. Так, обычная армейская пехтура да спешенные драгуны, кои повадились рядиться в казачье звание ради лагерных послаблений. Случилось сие после того, как мое имя приобрело в Японии известность – сперва как вольного кулачного бойца под прозванием Ханган, а затем и как инженера-артиллериста. Услыхав о таких успехах, многие начальники лагерей вознамерились отыскать среди своих арестантов подобных же лихих рубак. Сулили усиленный порцион да всяческие поблажки тем, кто согласится выходить на арену и тешить местную публику кулачным боем. Вот и вышло, что вчерашние рядовые стрелки пехотных полков в одночасье перекрестились в бравых станичников, всегда готовых помахать кулаками. К тому же, казенное жалованье мнимым казакам японцы положили куда щедрее, нежели простой пехоте.
Складывалась поистине анекдотическая картина: в какой бы лагерь я ни пожаловал, повсюду «казаков» набиралось на полнокровную сотню. И почти сплошь – самозванцы. Вывести их на чистую воду с наскока было не так-то просто, особливо раненых. Ни у кого не сыскать ни форменных черкесок, ни папах, ни лампас – остались лишь громкие слова да названия донских станиц, заученные чужими устами. Мне, коренному петербуржцу, мелкие хутора Области Войска Донского неведомы, так что поймать ряженых на лжи не представлялось возможным. Впрочем, я и не утруждал себя дознанием, всецело полагаясь на офицерское чутье. Если верить бумагам, то ныне в японском плену томилось едва ли не больше казаков, чем во всем кавалерийском корпусе, выступившем в Маньчжурскую кампанию!
– Не дело сие, батька, – сердито ворчал Петруха, устраиваясь на сиденье. – Казаками величаются, а сами лба перекрестить толком не умеют. Ни традиций дедовских не ведают, ни воинского устава не чтут…
– Полно тебе кипятиться, брат, – усмехнулся я, похлопав его по здоровому плечу. – Ряженые они, только и всего. Вся их хитрость – выбить из японской казны лишнюю иену на пропитание да пристроиться на работу потеплее. За душой-то у них нет ни ремесла, ни таланта, чтобы настоящую ценность для неприятеля представлять, вот и рядятся в чужие перья. Так они хоть кому-то интересны за счет ореола степной экзотики да этакой мифологической удали. Скажись ты казаком, а еще пуще – пластуном, и глядишь, заработаешь пяток иен на одних лишь россказнях. Одно дело – быть простым армейским Ванькой, коего в траншее разорвавшейся шимозой контузило, и совсем иное – отчаянным терским казаком. Который, дескать, получил смертельную рану в лихом кавалерийском налете, бросившись с одной шашкой наголо супротив стального шагохода. Чуть Богу душу не отдал, да чудом выжил!
– Ну да, батька, тут этаких самозванцев пруд пруди! – горько, но по-светлому рассмеялся казак. – Ох, бать, как же стосковался я по твоим командирским речам! Почитай, как в полон угодил, ни единой родной души не видывал. Уж и не чаял свидеться… Я ж тогда с подбитого броневика на всем ходу сиганул! Кабы не глубокий снег, там бы шею и свернул. А опосля по сопкам петлял, ровно заяц, отстреливался до последнего патрона. Видел… И Егора нашего видел – его японской шимозой прямым попаданием в клочья разорвало. И Ваньку. Ему руки да ноги шрапнелью посекло, кровью исходил, а один черт – кинулся с кинжалом на двоих узкоглазых, что обходить его стали. Сцепился намертво, одного насмерть зарезал, да на том и сам полег – второй жандарм его в упор застрелил.
– Тебя-то как скрутили? – тихо спросил я, бережно помогая Петрухе вскарабкаться на заднее кожаное сиденье моторного экипажа.
– Да как обыкновенно в плен берут? Врать тебе не стану, батька, не смогу потом в глаза твои смотреть, ежели сбрешу. Отстреливался из-за камней, а как их кавалерия меня в клещи взяла да патроны вышли – так и сложил оружие. На этапе бежать удумал, покеда на пароход до Японии не погрузили. Да только конвойные пулю мне в ногу всадили, покуда по кустам уходил. Меткие, черти, того не отнять, – он криво усмехнулся и хлопнул себя по искалеченному колену. – Бегун из меня теперь никудышный, хожу с клюкой, ровно столетний дед. Батька, век не забуду, что из лагеря вызволил, да только не работник я нынче. Я ж отроду только и умел, что шашкой махать да в седле держаться. А с этакой ногой в кавалерийскую атаку не пойдешь. Местные лепилы мне кость, почитай, по кускам собрали, а все одно – не строевой я больше.
– Ты, Петр, разговоры эти упаднические брось, – строго осадил я его и покосился на замершую спину Кэндзи. Уж не знаю, разумел ли мой шофер по-русски, но оставалось уповать, что нет. – Я тебя не для того из-под замка вытребовал, чтобы ты мне грядки полол да навоз кидал. Мне толковый помощник до зарезу нужен. Я нынче в делах по горло увяз. И Главное артиллерийское управление с меня чертежи требует, и на фортификационные работы меня подрядили, да еще и усадьбу с дворовыми на шею повесили – ума не приложу, когда самому-то дышать. Хлопот выше головы. А тут еще надобно верный отряд сколотить. Пластунскую команду особого назначения, чтобы деликатные вопросы решать, в обход официальных каналов.
– Батька, что-то ты сам на себя не похож, – Петруха вдруг хитро, совсем по-старому прищурился. – Не ты ли, бывалоча, всякую канцелярскую да интендантскую волокиту на других спихивал? Искал меж солдат унтера порасторопнее да на него все бумажные дела вешал? Бать, а назначь ты меня своим ординарцем, али доверенным лицом! Я тебе и в усадьбе порядок наведу, чай, не дурак деревянный. И с вербовкой охотников подсоблю. Выпиши мне открытый лист от своего имени, а я уж сам по острогам прокачусь, поищу настоящих рубак. Ежели наших казаков не сыщется, так я из армейской пехтуры ребят покрепче да посмышленее отберу. Глаз-то у меня наметанный!
– К армейской пехтуре у меня веры нет, – холодно и брезгливо процедил я. – Брехливы, ленивы, а сверх того – зачастую мнят себя невесть какими стратегами, будучи на деле сущими олухами.
– Так ведь и меж нашего брата казака эдаких пустозвонов хватает, – философски пожал плечами Петруха.
На том мы с ним и порешили. По возвращении в усадьбу я велел трубить общий сбор и, выстроив дворовую челядь во фрунт, торжественно представил им Петра как своего личного ординарца и доверенное лицо. Отставной конюх Итиро несказанно обрадовался прибытию еще одного служивого человека – местные батраки уже вконец извели его глупыми расспросами касательно воинской дисциплины. Теперь они могли донимать еще и моего казака. Да только Петруха, хоть и успел нахвататься по верхам восточного политеса, сам ему следовать отнюдь не спешил. И, как всякий истинный солдат, вырвавшийся на волю, первым делом захромал на поварню – проводить строгую ревизию котлов да искать, чем бы набить тощее брюхо.
Я распорядился отвести ему покои на господской половине главного дома. Следом, уединившись в кабинете, набросал доверительное письмо, скрепив его своей размашистой подписью. Личной сургучной печати я пока не завел, но для пущей важности присовокупил к бумаге депеши сановника Ямадо, а в придачу вручил Петрухе те самые наградные часы с императорской хризантемой. По местным понятиям сие означало высшую меру доверия – эдакая неоспоримая верительная грамота.
Впрочем, тут нечему было удивляться. Мы с этим казачонком полгода бок о бок смерть в лицо видали. «Батькой» он меня кличет оттого, что рос круглым сиротой – всем миром, почитай, станицей вскормленный. Матушка его в горячке при родах преставилась, а родной отец сгинул в дальнем походе, когда мальцу и года не исполнилось. Вот и вышло, что на войне я заменил ему если не родного отца, то старшего наставника. Я относился к нему по-отечески тепло, хоть в сыновья он мне по годам и не годился. Зимой ему едва минуло двадцать годков, тогда как мне лишь в грядущем ноябре пойдет тридцать восьмой. Я вслух сыном его никогда не называл, но душой парень прикипел ко мне накрепко.
Надобно признать, месяцы японского плена изрядно переменили его. Все тот же по-юношески сухощавый, жилистый, но теперь дочерна прокаленный азиатским солнцем. Высокие скулы обтянуты кожей, а глубоко посаженные, цепкие серые глаза смотрят тяжело и пронзительно, делая его лицо куда старше своих лет. Правую щеку наискось пересекает белесый шрам от сабельного удара. Острижен под скобу, но на лбу вечно топорщится непокорный казачий чуб.
Вспомнилось, как однажды, распивая казенный спирт на привале, он обронил фразу, крепко запавшую мне в душу:
«У иных батька за спиной стеной стоит, а у меня – токмо Господь Бог да верный карий конь. Коли суждено в чужой земле буйну голову сложить – пусть станица знает, что Петруха врагу спину не казал, а грудь под пули подставил.»
Золотой парень. Храбрый, смышленый и душой чистый. Видит Бог, я всем сердцем рад, что он уцелел в этой маньчжурской мясорубке.
Однако ж, неотложные дела не позволили мне долго предаваться воспоминаниям да вести праздные беседы. Спешно отобедав и оставив Петруху обживаться на новом месте, я велел заводить моторный экипаж и отбыл с инспекцией на участки, где наши с Итиро рабочие артели спешно возводили линию обороны.
В конце концов, барон Арисака покамест не присылал никаких особых директив, а засвидетельствовать ему свое почтение я успею и завтра. Ежели что, на сегодня у меня имеется надежное прикрытие в лице сановника Ямадо – как-никак, я сколачиваю свою летучую команду именно в интересах его политической партии. Особый казачий отряд на службе японских министров… дьявол бы их побрал.
К моему глубокому удовлетворению, на сей раз работа кипела исправно. Вчерашние землепашцы, наконец-то уразумев, что от них требуется неукоснительное следование инженерным чертежам, вгрызались в каменистый грунт, точно слепые кроты. К моменту моего прибытия они уже мостили бамбуковые накаты поверх пулеметных гнезд и щедро обваловывали их землей, искусно маскируя позиции от взоров вероятного неприятеля.
Озирая сии новоявленные редуты, я невольно призадумался. Ведь политические оппоненты Ямадо, кои дерзнули организовать налет на имение в день празднества, наверняка и сами всерьез опасаются ответного удара. Пусть они и побрезгуют обратиться к нашему с Итиро подряду напрямую, но подсмотреть передовые инженерные решения им ничего не стоит. Наймут каких-нибудь модных французских фортификаторов, да и окопаются по всем правилам военной науки. Понятное дело, секретных противошагоходных заграждений у них не предвидится, но даже пара траншей полного профиля с пулеметными капонирами способны доставить атакующм массу кровавых хлопот.
Но, с другой стороны, разве ж я замышляю лихие кавалерийские атаки в лоб? Ни в жизнь. Не тот театр военных действий. Здесь надлежит действовать тонко, без шума и пыли, как испокон веков заведено у кубанских пластунов. Неслышно скользнули сквозь кордоны, спеленали «языка», да и растворились в ночи. А о том, что мы вообще наносили визит, неприятель должен догадаться лишь тогда, когда умыкнутый чин уже вовсю начнет петь на допросе в нашем тайном подвале.
Должно быть, именно поэтому, инспектируя свежие траншеи, я чисто машинально прикидывал: а как бы я сам стал их взламывать? Где бы пополз по-пластунски, дабы подобраться к горлу неугодного политикана? Как ни парадоксально, но классические полевые укрепления, рассчитанные на отражение лобового штурма, оказывались совершенно непригодными для защиты от умелых ночных лазутчиков.
Обилие перекрытых щелей, блиндажей и глухих траверсов превосходно укрывало гарнизон от ружейного огня и шрапнели, но сии же слепые зоны служили идеальным укрытием для опытного разведчика, возжелай тот под покровом тьмы проникнуть за периметр. Выстави тут хоть тройное боевое охранение, пусти дозорных – тертый пластун все одно просочится ужом. Разве что по пути отправит на тот свет с десяток патрульных, беззвучно посадив их на казачий кинжал.
Впрочем, передо мной стояла иная задача: подготовить позиции к отражению фронтального натиска неприятеля силою до двух стрелковых рот, поддержанных тяжелой поступью шагоходов. Здешние самураи отчего-то совершенно не страшились ночного поиска кубанских пластунов или их туземных собратьев. Что ж, сие уже не моя печаль. Ежели кого по недомыслию во сне на кинжал посадят – грех не на мне. Я ведь возвожу свои фортеции и вкапываю пулеметные капониры с совершенно иным умыслом.
На земляных работах я провозился до самых сумерек. Вечерять пришлось наспех, завернув по пути в убогую придорожную фандзу и перехватив там плошку кляклого отварного риса с каким-то немилосердно пересоленным и сдобренным жгучими пряностями куском курятины. Снедь весьма дрянная, но всяко лучше, чем ложиться почивать на тощий желудок. Надобно взять за непреложное правило: возить с собою в моторном экипаже походную флягу с лимонной водой да жестяную коробку с краюхой хлеба, ломтем сыра и добрым шматком малороссийского сала.
Еще бы чесночка к этому великолепию, да вот беда – путного чеснока в здешних краях днем с огнем не сыскать. Островитяне почитают его за целебное снадобье, оттого и торгуют им едва ли не в аптекарских лавках, на вес серебра. Мало кто сажает его на крестьянских огородах. А то подобие, что удается раздобыть, и чесноком-то назвать совестно: мелкий, бледный, безо всякой ядрености. Сладко-пряный какой-то, а не жгучий. Таким сало натирать – только добрый продукт переводить.
Единственным человеком, выручавшим меня с поставками правильного чеснока, оставался француз Жан. Бывало, еще в бытность мою при мастерских Итиро, он по моей слезной просьбе тайком передавал его вместе с прочей провизией. Кое-какой запас у меня, разумеется, еще сохранился, но не мешало бы навестить старого знакомца да выведать, по каким каналам он достает сей привозной товар.
Казалось бы, сущие пустяки, однако из таких вот крохотных бытовых черточек и складывается весь мой нынешний восточный уклад. Здесь все не по-нашему. Все чуждо, все вывернуто наизнанку. Кажущаяся на первый взгляд экзотическая красота – лукава и обманчива. Империя Восходящего Солнца чудовищно, непростительно отстала в своем развитии. Да, в иных инженерных материях они шагнули впереди планеты всей, как с теми же противошагоходными трубами, но порой меня не оставляет тягостное чувство, будто я угодил в глухую феодальную деспотию, едва выкарабкавшуюся из бронзового века. Впрочем, был ли здесь вообще бронзовый век, учитывая их нищенские запасы руды – вопрос прелюбопытный.
Отчего, вы думаете, они с таким истовым благоговением пестуют свое холодное оружие? Да оттого, что железо здесь поистине на вес золота! Каждый выщербленный в бою клинок – изрядная брешь в казне самурайского рода. Добрая половина крестьянского инвентаря у них допрежь деревянная, ровно в глухих сибирских заимках, куда еще не дотянулся телеграф и чугунка. Почитай, весь годный металл завозится с материка за звонкую монету.
Оттого-то японское командование так неохотно бросает в бой свои шагающие броненосцы. Уж если и строят, то возводят немыслимых стальных монстров, способных выдержать град снарядов. И сие не блажь конструкторов, а жестокая экономика, вопрос сохранения ресурсной базы. На трех наших юрких «Скоморохов» они способны выкатить лишь одну неповоротливую «Бочку», вот и навьючивают на нее калибры покрупнее да броню в три пальца толщиной. Место механика-вожатого в такой машине – не просто великая честь. В экипажи отбирают исключительно самых смышленых, отчаянных и живучих ветеранов, сполна понюхавших пороху.
Вот почему безоткатные трубы Итиро нынче расходятся как горячие расстегаи в базарный день. Это колоссальная экономия для их казны и реальный шанс сжечь вражескую сухопутную лодку, не рискуя собственными драгоценными шагоходами и потраченными на их постройку капиталами. Ведь один такой бронированный колосс обходится казне, почитай, как тысяча пехотных труб!
Тем не менее, ныне сей ушлый пройдоха был всецело поглощен сколачиванием капитала. И видит Бог, храни Господь его алчную до барышей душонку за то, что покуда он набивает свою мошну, ему недосуг в поте лица трудиться над разработкой новых калибров. Держу пари, его инженерные изыскания стали бы прескверным сюрпризом для наших ребят там, на Сахалине, доведи он наконец до ума свой прожект переносного безоткатного орудия, коим смог бы сподручно орудовать единственный пехотинец, а не полнокровный артиллерийский расчет.
Я же, со своей стороны, как мог пособлял Итиро, вычерчивая на ватмане мудреные профили траншей, траверсов и капониров. В отличие от меня, японец колесил по строительным участкам от зари до зари, неусыпно контролируя ход работ. Он явно рассчитывал на получение новых казенных подрядов. И, вернее всего, он своего добьется. Труд наемных кули-землекопов обходится в сущие гроши, шанцевый инструмент дешев, а строительный материал – бамбук да земля – в прямом смысле слова валяется под ногами. Существенные издержки приходятся лишь на закупку самих стальных труб да станковых пулеметов. Словом, максимум барыша при мизерных вложениях.
Мне точно так же приходилось таскаться по всем объектам, дабы нарезать все новые и новые задачи десятникам, так что к ночи я выматывался досуха. Вернувшись под кров своей усадьбы, я грезил лишь о том, чтобы поскорее смыть с себя дорожную пыль в горячей лохани да замертво рухнуть на ложе.
Но каково же было мое изумление, когда, едва миновав тяжелые створки ворот, я явственно уловил до боли родной, густой мясной дух настоящей походной шурпы! Сразу же вспомнился мой убогий ужин в придорожной харчевне. Оттого я, даже не удосужившись сменить запыленное партикулярное платье, словно гончая на след, двинулся на этот дивный аромат, тянувшийся со стороны гостевой приемной.
А там мой Петруха, чертяка эдакий, сложив на песочке очага аккуратный костерок, священнодействовал над закопченным котелком, неторопливо помешивая наваристое варево.
– О, Бать, гляди-ка, какая оказия! – скалится казачонок, видя, как я вваливаюсь в покои. – Давеча заходила тут барышня, супчику принесла. Сказывала, будто здешние кухарки, кроме пресного риса, и варить-то ничего не умеют. Мол, печется, что ты тут, сидючи на одних чертежах, с голоду пухнешь. Красивая, статная, сразу видно – из господских. Целый котелок этого варева нам пожаловала.
– Ты сам-то откушал? Или кому из дворни давал? – я нахмурился, чувствуя, как в груди шевельнулась привычная настороженность. – А ну как с «сюрпризом» снадобье?
– Пробовал, Бать, пробовал, – он кивнул куда-то в сторону двора, где маячил караульный. – Конюх наш, Итиро, тоже приложился. Вроде жив-здоров, кони не двинул, так что, авось, и мы с тобой не подохнем.
– Ну, коли так, разливай, – я довольно ухмыльнулся, потер озябшие ладони и поближе пододвинулся к живому теплу очага.
– Так ведь, Бать… – парень в недоумении развел руками, косясь на пустой стол. – Неча к супчику-то. Ни горилки, ни хотя бы местного этого зелья, как его – сакэ.
– Я про суп, олух ты царя небесного! – я рассмеялся и, не удержавшись, отвесил ему шутливый подзатыльник.
Лицо мое тут же стало серьезным, и я задумчиво уставился на пляшущие языки пламени.
– Хотя ты прав, прав, Петруха. Скверно без горькой. В наше время что лучше всего нервы лечит, когда кругом одни чертежи да интриги? Правильно: добрая настоечка и ласка верной женщины. А тут – ни того, ни другого. Вот и приходится, бедолагам, на сухую нервничать, да в уме потихоньку трогаться.
Глава 44
В этот раз я пробудился с отрадным чувством под властный зов горна. То был не заунывный сигнал местного трубачишки, а наш, родной, побудочный глас, прорезавший утреннюю тишину. Поспешно облачившись в рабочую одежду, я без промедления выскочил на широкий двор.
Петруха, в своей выцветшей гимнастерке, перехваченной в талии невесть откуда взявшейся портупеей, стоял у крыльца. Несмотря на увечье – он опирался на верный костыль, – именно он выводил побудный сигнал, с той молодецкой удалью, на которую способен лишь солдат, обретший цель. Подле него, вытянувшись во фрунт, замер Итиро. Бывший рядовой, ныне лишенный погон и всяких знаков различия, он стоял с подвернутыми рукавами рубахи, уже разминая суставы в преддверии телесных упражнений.
Я явился первым, а вслед за мной из жилых флигелей начали стекаться люди. Народ выходил в чем кто был: мужики, по большей части обнаженные по пояс, с портами, засученными до колен, бабы в простых рабочих платьях. Вскоре все построились в две стройные шеренги. Окинув ряды беглым взглядом, дабы выявить недужных или хмельных, Итиро помог Петрухе укрепить на груди небольшой барабан. Заливистая дробь заменила счет, и дружина приступила к разминке. Не удержался и я: с превеликим удовольствием размял застоявшиеся кости, разгоняя кровь по жилам.
Четверть часа длилось сие бодрое действо, после чего командам было велено разойтись: навести должный порядок в казармах да готовиться к завтраку. К слову, и продовольственная часть претерпела изрядные перемены. Рацион наш стал сытнее и основательнее: супы подавались наваристые, густые, а изрядная порция риса была сдобрена лепешками да бобовой похлебкой.
Петруха вошел в дело с завидным рвением, взявшись за устройство нашего поместья как за родную службу. После утренней трапезы он намеревался отправиться в соседние станы, дабы вербовать казаков в наш отряд. Глядя на него, я не мог нарадоваться: парнишка точно преобразился, ощутив на плечах своих груз ответственности и радость полезного, честного труда.
– Господин! Шофер ваш пожаловал, говорит, дело срочное! – протараторил мальчуган-посыльный, тот самый, которому я намедни сгрузил корзину с фруктами.
Я взглянул на часы и, тяжело вздохнув, поплелся к воротам. Сержант Кэндзи обещал быть строго к восьми, но стрелки едва перевалили за семь двадцать. Ранняя пташка, черт бы его побрал.
– Ну, соня, чего ты копаешься? И что за непотребный вид⁈ – раздался возмущенный возглас Жана. Француз восседал на переднем сиденье роскошного автомобиля, сиявшего на утреннем солнце темно-синим лаком. За рулем примостился какой-то франтоватый молодой человек в безупречной ливрее. Да и сам Жан выглядел под стать – настоящий парижский денди.
– Ты чего в такую рань притащился? Я же велел к шести быть, – проворчал я, с нескрываемым любопытством оглядывая машину.
– Ну точно, военная косточка, до мозга костей солдафон! – рассмеялся Жан. – Ты на рандеву собрался или в офицерское собрание? Садись, идиотина, живо! Нам еще в ателье заскочить надобно, да меню в ресторане утвердить. Я всё уже разведал. Кстати, твой выбор немецкой яхты для банкета – просто блеск. Пожалуй, красивее судна во всей гавани не сыскать, как ни старайся.
– Ежели знал, что она лучшая, чего ж сразу-то не подсказал? – буркнул я, но все же плюхнулся на мягкое заднее сиденье.
Опомнившись, я придержал дверцу и подозвал мальчишку-посыльного. Дал ему строгий наказ: найти Петруху и передать, чтобы тот брал жандарма с нашим трофейным «Панаром» и самолично отправлялся по лагерям для вербовки пластунов. А для пущего толку пусть прихватит Итиро – в качестве толмача он будет полезнее, чем при конюшне штаны протирать.
Жан лишь довольно хмыкнул, прищурившись на меня с легкой иронией.
– А ты, выходит, хочешь, чтобы я тебе эту Танаку на блюдечке с голубой каемкой поднес? – он усмехнулся, поигрывая тростью. – Может, мне еще и юбку за нее приподнять? Подвести все к вашему амурному финалу, а после – хлоп! – свет погас, мы местами поменялись, и вот она уже под тобой стонет…
– Не будь ты мне столь полезен, я бы тебе уже челюсть сломал, – отрезал я, глядя ему прямо в глаза. – Остри и подтрунивай надо мной сколько влезет, но предупреждаю: еще хоть слово с подтекстом в адрес Танаки – и разговор наш окончен. Понял?
Жан осекся и, обернувшись, окинул меня долгим, изучающим взглядом.
– Погоди… ты сейчас всерьез? – он искренне изумился. – Друг мой, да я тебя не узнаю! Неужто втрескался, как гимназист? Неужели эта холодная змея тебя в самое сердце цапнула и впрыснула свой яд любви?
– Испытываешь мое терпение? – я демонстративно отвернулся, скрестив руки на груди, и уставился в окно на проплывающие мимо кварталы.
– Поехали, – он небрежно отмахнулся, вернувшись к привычному тону. – Ибо этого пациента уже не спасти. Хотя… вы с ней друг друга стоите. Я тут по своим каналам ее формуляр поднял – прелюбопытная дама твоего сердца. Мицуко Танака, тридцать восемь лет. В замужестве не состояла, детей нет, в подозрительных связях не уличена, в коллективе держится особняком. Старший делопроизводитель секретариата Токийского арсенала. Уровень допуска – второй, выше лишь у сановных небожителей калибра барона Арисаки.
Он сделал паузу, многозначительно подняв палец.
– А теперь, Гриневич, смотри фокус: все ее досье – это искусно состряпанная фальшивка. Документы подделаны безукоризненно. Пятнадцать лет назад она просто возникла из ниоткуда в дочерней конторе арсенала. Начала с простого переписчика, но своим рвением и собачьей преданностью делу за короткий срок вскарабкалась на верхушку секретариата, где и застыла мертвой хваткой. Четыре года как вкопанная на одной должности. Подруг в отделе – зеро. Остальные делопроизводительницы – девицы лет на десять моложе, сплошь чьи-то жены да протеже, а эта – сама по себе. Ее тень невозможно поймать: либо она затворница, либо агент высшего порядка.
Жан нахмурился, глядя на проносящиеся мимо вывески.
– Идеальное алиби, безупречная легенда. Мы пока вчера собирали по ней справки, чуть с ума не сошли. Не бывает на свете столь безукоризненных людей. Либо Кемпейтай прошляпили у себя под носом матерую разведчицу, либо она – их лучший агент. Так что заруби себе на носу, Гриневич: это не просто рандеву. Это явка. Поэтому и приготовления столь пышные. Ты идешь не с секретаршей беседы вести да на огни города любоваться. Ты идешь вскрывать агента, и нам необходимо уяснить, кто держит за ниточки эту куклу. В идеале – перевербовать, ибо кадр это воистину бесценный.
– Погоди, – я уцепился за деталь, показавшуюся мне подозрительной. – Если она лишь старший делопроизводитель, а не глава управления, откуда у нее второй допуск? По шкале, принятой в Арсенале, которую я еще у Итиро усвоил, это уровень высшего руководства. У меня-то, при всем моем доступе к чертежам и закрытым мастерским, официально был лишь третий.
– Работает в секретном ведомстве давно, на отличном счету, да и тянет на себе воз работы за весь отдел, – Жан небрежно пожал плечами. – Я же говорю: там кроме нее – сплошь чьи-то фаворитки, жены да протеже, коим лишь бы ленту в волосы вплести. А от Танаки все шарахаются, как от прокаженной. То, что ты с ней заговорил, – по местным меркам уже подвиг. Обычно к ней подходят молча, кладут бумаги на стол для сверки, либо вообще передают всё через курьеров. Демон в юбке, не иначе.
Разубеждать приятеля я не стал, да и не желал. По мне, госпожа Танаки – женщина весьма обходительная и милая. Да, быть может, холодновата и черства, так то оттого, что в этой змеиной яре ей, поди, и доброго слова никто не скажет. Никто не потрудится заметить ее тонкие черты лица, безупречную пудру или со вкусом подобранные серьги. А ведь любая дама расцветает, когда ее красоту примечают и ценят.
Жан, небось, и глаз-то на нее не поднимал, а уже окрестил «змеей», чертов лягушатник! Подмывало врезать ему по физиономии, да сдерживался: не пристало являться к даме на рандеву с разбитыми кулаками.
После ателье наш путь лежал в ресторан. Я не вникал в премудрости меню – Жан с видом знатока диктовал администратору свои указания, требуя бесконечных замен и правок. По итогу с меня стребовали без малого четыре десятка иен. Сумма показалась мне грабительской, но спорить не стал: названия блюд в устах француза звучали как магические заклинания, смысл которых был мне недоступен.
Пока мы согласовывали меню да проверяли арендованную яхту, минул полдень. Жан настаивал, чтобы я поел плотно, дабы не выглядеть на рандеву «голодной свиньей». Я лишь подчинился: завтрак был пропущен, и я действительно был голоден, как зверь после долгого похода.
Затем последовала утомительная процедура подготовки в гостинице. Я намылся, начисто выбрился, позволил местному цирюльнику подровнять мои лохмы. Когда я облачился в черный сюртук, француз потащил меня в парфюмерную лавку. Почти час он перенюхивал склянки, воротя нос от излишне резких эссенций, чтобы в конце концов окропить меня чем-то терпким, с отчетливыми нотами обжаренного кофе и горького шоколада.
– Ну, настоящий жених! – хохотал он, когда мы подъезжали к Токийскому арсеналу. На часах было начало шестого.
– Отстань, Жан. Я вымотался с этими сборами больше, чем за неделю в окопах, – проворчал я, одергивая манжеты. – Боюсь представить, сколько ты времени на это щегольство тратишь каждый божий день.
– Нисколько! – с напускной важностью парировал француз. – Я рожден таким, я – произведение искусства, мой друг.
– Ага, – усмехнулся я, – работы Ван Гога. После очередной порции абсента.
Жан окинул меня взглядом, в котором сквозило такое глубокое презрение, словно он обнаружил на своем изящном сапоге нечто крайне неприятное. До самого конца пути мы перебрасывались колкостями, скрывая за этой пикировкой нарастающее напряжение.
У ворот арсенала Жан выскочил из автомобиля, в последний раз потребовал от меня «держать марку» и, пожелав удачи, скрылся в переулке, оставив меня с водителем. Я выбрался из машины и замер у контрольно-пропускного пункта. Сердце, до того бившееся ровно, вдруг сделало тяжелый кувырок.
Вскоре из глубины проходной раздался мерный, уверенный цокот каблучков по камню. Из ворот вышла она.
Я не в силах был отвести взор от этой женщины. В её облике не было крикливой роскоши, но каждая деталь казалась мне откровением. Вместо привычного нам европейского дамского убора на ней было изысканное платье глубокого синего колера, пошитое с безупречным вкусом. Высокий воротник-стойка был расшит тончайшей золотой нитью, и в узор этого традиционного восточного орнамента были искусно вплетены крошечные, едва уловимые шестеренки и спирали. Даже застежки на груди представляли собой тончайшее плетение из латунной проволоки, увенчанное миниатюрными винтиками – диковинное сочетание портняжного искусства и механики.
