Текст книги "Рикугун хохэй тюи (СИ)"
Автор книги: Марк Фиттер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)
Не сдержавшись, я громогласно рассмеялся. Не столько от шутки ищейки, сколько от глупой иронии судьбы. Ещё не так давно меня держали за полоумного сумасшедшего, а ныне все разом восприняли мои опасения всерьёз. А ведь моя казачья чуйка изначально вопила, что намечается крупное дело. Что ж, осталось лишь дождаться, когда грянет буря.
Благо к съезду первых гостей позиции были полностью окопаны. Жандармы даже успели скрытно разместить своё тайное сокровище на командирском наблюдательном пункте. Куросава искренне похвалил меня за рачительный выбор места и немало подивился, узнав, что сам я обыкновенно шанцевым трудом на службе не промышляю, а воюю с конного наскока и вообще, как правило, хожу в летучих разведывательных сотнях.
Впрочем, когда пришёл черёд мне облачаться в выданный Итиро наряд «злобного казака-пластуна», настала уже очередь японца надрывать животок. Заткнулся он только тогда, когда я вполголоса пообещал запихнуть его саблю ему в одно известное отверстие так, чтобы остриё вышло через другое. Да и не по чину было при высокопоставленных господах зубоскалить – первые пролётки и пролётные кареты уже катили во двор.
Примерно в шесть часов вечера началось главное действо. Мы с Кадзаном чинно сопровождали именинника. Сам день рождения отчего-то больше походил на странное радение какой-то языческой секты. По одной только японцам понятной логике гости поочерёдно поднимались и подносили дары. Кто-то жаловал фамильное оружие, кто-то – расписные ширмы и картины, а один совсем уж древний старик и вовсе притащил пожелтевшие свитки. Подарки как подарки – большинство из них повесят на стену в какой-нибудь дальней зале, да там и позабудут. Радовало одно: всё шло чин по чину, без суеты. Поднесли, произнесли велеречивые напутствия, осушили чарки с сакэ. И так по кругу.
После первого захода, хотя одарить юбиляра успели ещё не все, началось наше представление. Первый поединок выпал нам с Кадзаном. Уже ставшее классическим противостояние дикого пластуна и забитого японского мужика. Правда, на казённом мясном довольствии да при постоянных наших тренировках мой соперник ныне больше походил на балаганного борца-атлета, нежели на щуплого пахаря от сохи.
Повалялись мы чутка в песке под окрики захмелевшей публики, пошвыряли друг друга для виду, поборолись в партере. По итогу я всё едино уложил его на лопатки и, усевшись сверху, показательно намял бока, после чего поднялся на ноги и пуще прежнего завёл зрителей – яростно ревел, скалился да победно взмахивал руками. Чиновная толпа была невелика – все гости, числом около четырёх десятков, чинно восседали за столами по периметру ристалища, а вот за их спинами и впрямь густо толпилась челядь. Если самих господ прибыло десятка четыре, то слуг, кучеров и лакеев с ними наехало ещё человек со сто, не меньше.
И что-то я крепко сомневался, будто вся эта орава проверена ищейками Куросавы и допущена по особым билетам. Хотя, с другой стороны, какому-нибудь партийному заправиле нет никакого резона тащить за собой кого попало – с него же первого потом министерство и спросит, ежели он доставил на званый вечер злодея с кинжалом.
Закончив с первым сходом, мы с Кадзаном вернулись в уборную, дабы наскоро перевести дух, испить ключевой воды, а затем вновь занять посты позади виновника торжества. Пока наши цирковые товарищи тешили публику своими номерами, я то и дело незаметно косился на карманные часы. Не знаю, чего именно я ждал, но минуты тянулись тоскливо и натужно, точно резина. От начала пиршества прошёл час, затем другой. К восьми часам вечера, когда большая часть благородных господ уже изрядно набралась и захмелела, поединки следовало сворачивать. Нас с Кадзаном вызвали на финальный, решающий бой. На сей раз, по уговору, победу должен был одержать он.
Всё началось по заученному канону. Я в образе свирепого пластуна размашисто шагнул в круг, а Кадзан, изображая забитого пахаря, с яростным воплем ринулся на меня с деревянными граблями. Инструмент этот загодя подпилили и склеили, дабы он эффектно переломился от удара моей тупой, незаточенной шашки. Однако хруст лопнувшего древка вышел каким-то неестественным, утробным, так что я на мгновение застыл с занесённым в сторону клинком. Кадзан, приметив мою заминку, для вида огрел меня обломком черенка по плечу, а ещё через секунду над усадьбой грохнул оглушительный взрыв.
Неприятельская граната угодила прямиком в стропила одного из флигелей, обрушив черепичную кровлю внутрь здания. В то же мгновение двор захлестнул нечеловеческий вал паники. Чиновный народ повскакивал со своих мест; ломая столы и опрокидывая яства, господа и челядь бросились врассыпную, силясь укрыться под навесами.
– Кадзан, за мной! – гаркнул я во всю глотку и припустил к барскому столу.
Вдвоём мы сгребли именинника под мышки и буквально волоком утащили его из кипящего паникой внутреннего двора вон, за крепостные ворота. Сразу за первым разрывом докатился глухой хлопок далёкого выстрела, а ровно через четыре счёта – новый прилёт.
По нам била трёхдюймовая полевая пушка – вернее всего, скорострельная «Тип-31», с расстояния около полутора вёрст. Стало быть, супостат засел аккурат на том самом холме, что я приметил поутру. Будь орудие горного образца – снаряд летел бы секунд семь, не меньше, ведь там и ствол короче, и пороховой заряд слабее. Били настильным огнём, прямой наводкой с вершины кручи. Сие стало окончательно ясно, когда вторая граната, перемахнув через разрушенный конёк крыши, ухнула посреди двора, разорвавшись от удара о внутреннюю каменную кладку.
– Сиди здесь и не рыпайся! – скомандовал я притихшему чиновнику. – Кадзан, оставайся при нём неотлучно и не давай пострелёнку высунуть носа из-за бруствера!
В окоп тут же запрыгнули оба жандарма, на ходу сдёргивая брезент с пулемета, что покоился в углу ровика. По ошарашенному, застывшему взгляду Куросавы всё было понятно без лишних слов. Я лишь злорадно и хмуро ухмыльнулся – каково теперь, господин сыщик? Впрочем, даже от этих ищеек сейчас имелась прямая польза. Помимо старенького пулемета Максима под накидкой обнаружилось несколько винтовок. Я без тени сомнения сгреб в охапку русскую трёхлинейку Мосина. Родная, обшарпанная, взятая японцами в качестве трофея ещё в первых боях под Тюренченом. Патронов к ней, правда, оказалось кот наплакал. Всего одна брезентовая нагрудная перевязь, набитая патронными обоймами. Всего шесть гнезд, в каждом по одной обойме на пять зарядов, хотя по уставу положено укладывать по две.
Впрочем, три десятка патронов – это уже куда больше, чем ничего. Так что, подхватив доброе ружье и накинув перевязь через плечо, я выпрыгнул из командирского рва. В этот самый миг во внутреннем дворе, под истошные вопли раненых и оглушённых контузией господ, ухнул уже третий снаряд. Вдали громыхнул четвёртый орудийный выстрел – и, судя по тому, как прытко насаживал расчёт у супостатов, противник вознамерился в полчаса сравнять старинную усадьбу с землёй.
Вскоре к нашим шанцам потянулись первые уцелевшие. Слуги вперемешку с важными чинами, теряя обувь и толкая друг друга, силясь спастись от осколков, гурьбой запрыгивали в отрытые нами траншеи. Те же, кто не ведал про окоп или просто в беспамятстве не желал ютиться со всей оравой, гуськом сыпались с кручи в тыловое рисовое поле, расположенное позади замка, и затаивались прямо в грязи между чеками.
Солдатики Итиро тем временем уже заняли места у своего грозного оружия. К несчастью, они оказались излишне самоуверенными парнями и сдуру решили затеять дуэль с настоящей крепостной артиллерией. Я не успел добежать и запрыгнуть к ним в окоп, как они уже выпалили из противошагоходной «трубы» в сторону холма, задрав ствол как можно круче к небу в надежде, что навесная траектория всё сделает за них. И ведь старший в их команде отнюдь не был глуп – верно рассчитал полёт снаряда, видать, прилежно читал наставление, выданное хозяином.
Вот только одного эти бедолаги не учли: пороховое пламя и газы со страшной силой вырываются из задней части ствола. Горючий выхлоп, ударив в дно окопа под углом, в одно мгновение буквально сдул и орудийную прислугу, и стоявших подле подносчиков. Так что прыгал я уже к лежащим на дне ровика растерзанным куклам. Шестеро парней в единый миг превратились в кровавое месиво. Кто жив, кто тяжело ранен, а кто просто оглушён жестокой контузией – разобрать было невозможно. Все они страшно обгорели и покрылись густым слоем вздыбленной земли вперемешку со зловонной пороховой гарью.
Мешкать было некогда. Мне только и оставалось, что самолично вытащить из холщового укупорочного ранца новый пороховой заряд и головную боевую часть, наживляя и собирая их воедино в один целый снаряд. Я то и дело затравленно косился в сторону кручи, откуда давеча плевалась пушка. Секунд через восемь там, на высоте, глухо ухнул разрыв. Снаряд пущенный расчетом, лёг не прямо под колёса вражескому орудию, но аккурат подле него. Скорее всего, прислугу супостата посекло осколками или повалило воздушной волной, потому как трёхдюймовка бить перестала.
Однако роздыху мне не дали. Свирепый отдалённый грохот и лязг железа оповестили меня о том, что в нашем направлении движутся те, кого моя чуйка ждала пуще прежнего. Шагоходы. Шли они как-то рвано, утробно ухая механизмами. Одно чудище словно бежало рысью, а второе – едва переставляло опоры, но в каждом его шаге таилось столько многопудовой массы, что к сердцу подступал липкий страх.
Вскоре из-за лесистого загривка холма показалась первая стальная туша. «Скоморох», у которого долой сняли броневую верхушку и отсек с боевым запасом, обратив машину в десантный короб. На броне шагохода, ухватившись за поручни, сидело по меньшей мере десятка полтора пехотинцев в тёмных одеждах. Поодаль же неспешно вышагивала грузная «Бочка» в своём привычном строю, но тоже густо облепленная людьми и со спешно приваренным к корме стальным кузовом.
– Аминь, ребятки, – прошептал я сквозь зубы, лихорадочно хватаясь за маховики наводки и возвращая ствол «трубы» в горизонт.
Я с силой вогнал тяжёлый снаряд в казённик и запер его вышибной донной заглушкой.
– А вот теперь повоюем, сукины дети…
Глава 28
На «трубе» практически отсутствовали прицельные приспособления в привычном их виде. Вместо честной мушки с целиком слева от ствола имелся аккуратный кружок диоптра да стёклышко с сеткой из пунцовых уголков. Каждое такое деление соответствовало сотне шагов, но это ежели верить наставлению, что набросал Итиро. Фактически же прицельно бить можно было шагов на четыреста. Ну, на полверсты, ежели по стоячей крупной мишени. Ежели допреж сего из подобного чуда техники не палил – попасть без ума хрен с два сподобишься.
То, что здешний унтер-офицер умудрился навести трубу и долбануть навесным огнём, признаться, вызывало уважение. Он верно выбрал азимут, поймал цель по угломеру, а опосля задрал ствол на нужный градус, учтя разницу между высотой нашей позиции и вражеской батареи на холме. Вряд ли он разнёс вражеское орудие в щепки, но шуганул нападавших знатно. Едва ли артиллеристы противника ожидали, что по ним со стороны замка прилетит столь скорый гостинец. Скорее всего, сейчас они спешно перекатывают свою трёхдюймовку на запасную позицию, так что минуты три роздыху от обстрела мы себе выгадали.
За эти три минуты к нашим шанцам как раз может поспеть «Скоморох». Он катился вперёд, грузно покачиваясь из стороны в сторону. Стальную махину то и дело вело юзом, но то было скорее от неопытности водителя да непомерной тяжести налипшего на броню десанта.
– По бронеходам не палить! Береги патроны! – проорал я во всю глотку, будто нутром почуяв, что в соседнем окопе жандармы уже изготовились открыть из «Максима» бесполезный огонь по стальным листам.
Всё, что нам оставалось – это затаиться и выжидать. Пока секунды капали, я быстро окинул взглядом наш ровик. Из шести японских солдатиков только двое подавали признаки жизни. Стрелок, что лежал дальше всех у бруствера, перевернулся на бок и беспрестанно исторгал содержимое желудка от жестокой контузии. Вторым был сам унтер-офицер – он забился в угол траншеи и дрожащими, испачканными в копоти руками судорожно сжимал цейсовский бинокль, силясь приподнять его над бруствером.
Я нагнулся к нему и бесцеремонно вытянул из пальцев старенький, но добротный восьмикратный призменный Цейсс. У японцев своего оптического производства почитай что и не было, оттого они в массе пользовались немецким стеклом. Хотя доносились слухи, будто где-то в Токио уже потихоньку зачинали ладить местные подражания – сугубо копии германских образцов под маркой «Тип-34». Но куда чаще у здешних офицеров можно было встретить простенькие галилеевские бинокли без призм – четырёх– и пятикратные «Лемэры» или «Шевалье». Цейссовские же приборы, на четыре или шесть крат, ценились особо. Европейская добротность, чтоб её в бок.
Этот японский унтер-офицер своё дело явно знал и уважал. Невзирая на невысокий чин, он раздобыл настоящий призменный бинокуляр. В отличие от обыкновенных подзорных трубок, внутри призменного прибора крепились особые стеклянные блоки. Оттого они давали большую кратность, широкое поле зрения и, главное, объёмную, живую картинку. Ну и стоили, само собой, без малого вдесятеро дороже. У нас в России такой Цейсс, глядя по комплектации – то бишь за наличие кожаного футляра, угломерной сетки в правом глазу и прочих дополнений, – мог потянуть рублей под сто. А это, по-нашему, без малого два моих полных месячных жалованья с надбавками. Страсть какая дорогая игрушка.
– Ну, коли выживешь – отдам обратно, – спокойно обронил я, ободряюще похлопав обгоревшего солдатика по плечу.
Прильнув к окулярам, я принялся пристально высматривать наступающего супостата. Первый бронеход и впрямь тащил на себе всего около отделения пехоты в открытом десантном коробе. Сброд какой-то, судя по разномастному тряптью вместо мундиров – видать, мятежники из простонародья, коим наспех раздали магазинки. Пулемётов на туше машины не проглядывалось, но на месте стрелка-наводчика, равно как и у рычагов машиниста, сидели люди в суконных технических куртках. Стало быть, надобно ждать, что автоматическая тридцатимиллиметровая пушка у них вполне исправна. Одно спасение – ракетные гнёзда на бортах пустовали.
С «Бочкой» дела обстояли куда сквернее. Эта круглая дура несла на загривке человек тридцать, не меньше, оттого и тащилась черепашьим шагом. Эти несчастные полторы версты она едва ли одолеет минут за десять. Двигалась стальная махина чуть быстрее идущего размашистым шагом человека, но пёрла куда увереннее. Её, в отличие от «Скомороха», не водило юзом из стороны в сторону. Тот-то, видать, крутил рули, выполняя подобие маневра уклонения – опасался, что наша скрытая батарея на холме оживёт и всадит ему фугас в лоб. Ну что сказать, не зря опасался.
Я вернулся к «трубе». С помощью угломерной сетки принялся высчитывать расстояние до «Скомороха» – благо, саму высоту этой железной туши я помнил назубок. Метод известный: дели высоту махины на число занимаемых делений, да умножай на тысячу – артиллерийская наука нехитрая. Заблаговременно прикинув в уме нужные величины, я замер и стал поджидать, пока «Скоморох» не влезет по высоте аккурат в промежуток от перекрестья до первого большого штриха, то бишь не займет ровно десять тысячных. Это означало, что супостат подобрался на дистанцию примерно в триста пятьдесят шагов.
На таком расстоянии выцелить в диоптр пускай и крупную, но постоянно колеблющуюся фигуру бронехода – задача лютая. Машину то и дело мотыляло юзом из стороны в сторону. Я поймал пунцовый уголок сетки, свёл его на нижнюю кромку стального корпуса и правой рукой плавно повёл ствол вслед за целью, вращая маховичок поворотного механизма на треноге.
– Выстрел! – проорал я в пустоту и дёрнул спусковой рычаг.
Механическое сопротивление пружины, бьющей по капсюлю, почти не ощутилось. Оглушительно грохнуло. Всё пространство передо мной мигом затянуло сизым и едким пороховым дымом. Да уж, палить из этой дуры, сидя в глубоком окопе – ума палата, не лучшая моя затея. Вдобавок меня сверху окропило мелким дождем из земли и мусора, поднятых реактивной струёй. Тела растерзанных японцев на дне рва позади меня вновь обдало горючим выхлопом, но им-то теперь было всё равно.
Я поспешно припал к цейсовским окулярам и в самое последнее мгновение успел разглядеть, как снаряд врезается в корпус «Скомороха», когда тот в очередной раз качнулся на ухабе. Тяжёлая фугасная болванка разорвалась аккурат позади левого машиниста, разворотив двигательный отсек и намертво замкнув налившееся дурной силой энергетическое ядро.
Зажмурившись что было сил, я рывком отдернул бинокль от лица. Слепящая вспышка на долю секунды полыхнула ярче июльского солнца. Следом докатился громоподобный рокот чудовищного взрыва, швырнувший в стороны обломки стальной брони, разорванные шестерни, куски механизмов и ошмётки человеческих тел. Весь этот вражеский десант вместе с расчётом буквально перемололо в кровавую пыль, оросив рисовые чеки свинцовым дождём вперемешку с дымящейся плотью.
Созерцать деяния рук своих времени у меня не было вовсе. Я просто сгреб в охапку вторую холщовую сумку со снарядами, после чего ухватился за треногу самой «трубы». Тяжёлая, проклятая махина, но оставаться на прежнем месте – верная гибель. Экипаж «Бочки», скорее всего, уже засёк наш ровик и сейчас ввалит сюда пару фугасов. Вряд ли бруствер в один ряд мешков с землёй убережёт меня от трёхдюймового снаряда.
На бегу я прямо на весу выпрямлял опоры треноги. Ворочать неподъёмную дуру весом под четыре пуда – занятие не из лёгких, так что, отмахнув по траншее шагов под пятьдесят, я просто рухнул плашмя вместе со станком, уже в грязи раскорячивая ему ноги. Всё ради того, чтобы как можно сильнее прижать к земле наш силуэт. Насколько я помнил устройство «Бочки», у наводчика, помимо простого смотрового прибора, имелся отличный призматический прицел о восьми кратах. Самое то для артиллерийской поддержки из главного орудия, вот только мельтешение людишек на дистанции в версту в него толком не разглядеть. Человек на таком удалении кажется мелкой букашкой, едва занимающей одну тысячную угломера – фактически, это толщина самой прицельной нити. Разобрать, что делает пехотинец на такой дали, попросту невозможно. На то я и уповал, разложив станок и наводя ствол на медленно ползущую стальную тушу.
Место для падения я выбрал с умыслом. Сюда мы давеча стаскивали лишнюю землю из траншей, плотно утрамбовывая её в мешки. Вышел приличный запасной бруствер, а по сути – отличная ложная позиция. Именно отсюда я и вознамерился вести огонь. Мне оставалось лишь подпустить «Бочку» ближе, поскольку сейчас, судя по угломерной сетке, до неё оставалось не меньше версты. И судя по всему, сближаться вплотную враг не спешил, решив отработать по нам издалека.
Её главное орудие утробно ухнуло, и спустя секунды позицию, где я сидел давеча, буквально смело с лица земли. Снаряд сдетонировал аккурат о мешки с песком и с треском разорвал их, швыряя внутрь ровика тонны земли и наглухо засыпая старый окоп. Супостаты в «Бочке», видимо, удовлетворившись результатом, возобновили плавное движение вперёд. Однако, отмахав ещё сотню шагов, махина вновь замерла и сделала повторный выстрел туда же, закрепляя успех. Очередной фонтан пыли и щебня поднялся на добрых сажени полторы.
Я же преспокойно лежал на животе и высматривал стальное чудище в цейсовские стёкла. Махина, плавно покачиваясь с боку на бок, неумолимо перла вперёд, то и дело скрываясь за столбом густого чёрного дыма. Копоть валила от полыхающего «Скомороха» и отдельных его обломков, которые по какой-то причине тоже жарко горели прямо на голой земле. Для меня это было в диковинку – по моей-то логике, стальная машина гореть не может. Однако поди ж разбери, чему там у них положено так смердеть и полыхать.
– Ну же, милая, давай, ещё шагов триста пройди, – тихо шептал я себе под нос, отрываясь от окуляров и примеряясь глазом к кружку диоптра.
Учитывая скорость движения и приметный силуэт «Бочки», я был на сто процентов уверен, что надёжно поражу её шагов на семьсот, а ежели приспичит, то можно попробовать закинуть снаряд и на всю версту.
Пока супостат приближался, я аккуратно скинул с плеча холщовую укупорку и распахнул основное отделение, попутно вытягивая из бокового кармана пороховой заряд. Ловко скрутил их вместе в один выстрел и дослал с казённой части орудия, аккуратно уложив снаряд в пазы. Вставил донную заглушку из ранца и сам примостился под углом в сорок пять градусов относительно ствола – дурных нет, неохота, чтобы мою физиономию подпалило горючим выхлопом из сопла.
На всякий случай я тут же собрал и второй снаряд: сразу свинтил головную часть с гильзой и бережно положил на сумку прямо перед собой. Чтобы под рукой был.
– Догорает в небе солнце, догорает бронеход. На остывшую броню оседает чёрный пепел. Не пойдёт казачий полк в славный, праведный поход. И Господь молитве нашей в этот вечер не ответил… – тихо нашептывал я под нос стихи одного из наших полковых пиитов.
Просто чтобы убить томительное время ожидания и не выпалить раньше срока. Соблазн-то был велик – как и у всякого охотника, что уже зрит зверя в прицел, но разумеет, что добыча ещё не вышла на дистанцию верного поражения.
– Смолкнул грохот батарей, замер сервопривод-сталь. Свесил голову поручик на заклинивший рычаг. Уплывает в поднебесье маньчжурийская вуаль. И над сопками чужими торжествует лютый враг… – продолжал я бормотать под нос, и словно в опровержение этих горьких строк вновь ожила вражеская артиллерия.
Трёхдюймовка перекатилась и выдала новый залп – теперь супостаты работали из низины, укрывшись за складкой местности. Видать, расположились на какой-то опушке у подножия склона и, задрав ствол на предельную крутизну – градусов под пятнадцать, не больше, – планомерно разбирали каменную стену усадьбы. Били споро, на одном уровне, позицию более не меняя. Выстрел – секунды четыре полёта гранаты – глухой взрыв, и спустя четверть минуты – новый прилёт. Поразительная скорострельность для этого старого хлама! Видать, там вкалывал удвоенный орудийный расчёт. При выстреле-то эта дура прыгает как бешеная, а значит, прислуге надо всем скопом ухватить пушку за станины лафета, вручную накатить её обратно на огневой рубеж, после чего наводчику приходится по новой крутить маховики, ловя цель в панораму. Да ещё и коптила она так, что уже после второго выстрела я отчётливо видел сизое облако порохового дыма даже без цейсовских стёкол. Расстояния от моего бруствера до них было с версту с четвертью. Теперь мне стало окончательно ясно, отчего погибший японский унтер вздумал палить по ним из «трубы». Их же видать со стены как на ладони! Рассчитай по сетке угол, доверни ствол да и вколачивай гостинцы в ответ. Мятежники ведь совсем не маскировались.
Но с последней мыслью я явно поторопился. Дав три выстрела, пушка заглохла – видать, артиллеристы почуяли неладное и принялись перетаскивать её на новое место. Побоялись неизвестного орудия, что столь лихо спалило «Скомороха». Зато «Бочка», ощутив огневую поддержку с тыла, заметно прибавила ходу и сократила расстояние до семисот шагов, после чего выдала ещё один залп по руинам барского дома.
Я невольно скосил глаза в сторону догорающей усадьбы. Ежели кто из гостей там ещё хоронился в залах – теперь их только тяжёлым шагоходом откапывать. Ни в коем разе нельзя прятаться в обыкновенных постройках, когда работает артиллерия! Любой дом складывается точно карточный от пары удачных прилётов, а туда уже десятка полтора трёхдюймовых гранат влетело, не меньше.
– Ближе, милая, ближе… – шептал я, словно накладывая заговор на бронеход, который наконец выползал на нужную мне дистанцию.
Вот уже его громоздкая фигура целиком заполнила шкалу угломера. Пять сотен шагов! Я прильнул к кружку диоптра, сводя пунцовый уголок чуть пониже рубки машиниста. И, хищно оскалившись, во всю глотку рявкнул, не боясь сорвать связки:
– Выстрел!
Намертво уперев левую руку в станину лафета, правой я рванул рукоять спуска. «Трубу» бешено тряхнуло. Из-за низкого положения станка реактивная струя ударила в самую землю, мгновенно подняв тучи едкой гари. Меня с головой накрыло плотным облаком из порохового дыма, пыли, песка и мелкой каменной крошки, которой была отсыпана дорога. Я непроизвольно закашлялся, зажмурив единственный зрячий глаз и силясь ладонью отогнать удушливую вонь от лица, чтобы не так сильно саднило разодранное горло.
Лучшим подтверждением моего попадания стал громоподобный взрыв. «Бочка» вспыхнула в один миг, точно серная головка спички. Из охваченного пламенем кузова посыпались горящие людские силуэты, по коим тут же яростно и часто захлопал «Максим» Куросавы. Заливаясь кашлем, я приподнял орудие на треноге и выпрямился во весь рост, заворожённо наблюдая, как полыхает огромный бронеход.
Он занялся яростным факелом, будто вся его стальная туша изнутри была густо пропитана керосином. Внутри утробы машины один за другим гремели глухие разрывы. Есть! Снаряд лёг точнёхонько туда, куда я и выцеливал – в артиллерийский погреб. Боезапас рванул в секунду, с мясом срывая с бортов орудийные спонсоны вместе с пушками. Кузов, в котором теснился десант, взрывной волной швырнуло далеко назад. Тех мятежников, что ехали верхом на броне, напрочь выжгло струями бьющего наружу пламени. О том, во что превратился внутренний экипаж машины, не хотелось даже думать.
Подхватив раскалённую «трубу» на плечо и сгребши в охапку последнюю оставшуюся холщовую сумку с единственным снарядом, я пригнулся и ходко припустил в сторону пулемётного окопа.
– Кончай долбить, пока тебя их пушкари не засекли! – рявкнул я Курасаве, когда тот, отработал первую холщовую ленту и уже пристраивал к приёмнику второй патронный ящик на две сотни штук.
– Это что же… ты их так уделал? – вытаращил глаза жандарм, косясь на дымящуюся махину на моём плече.
– Обоих раскатал. Хотя артиллерию в первый раз приласкали ребята из орудийного расчёта, земля им пухом, – я размашисто перекрестился, хоть со снарядом в левой руке делать это было чертовски неудобно. – У мятежников там под горой полевая трёхдюймовка «Тип-31» катается. Они теперь примутся играть в прятки, опасаясь, что я по ним ответный огонь открою. А у меня, чтоб их, последний выстрел остался.
– Это… грустно, – помрачнел Курасава.
– Это хуёво, – хмуро поправил я его. – А ну давай, командуй отход! Навесом бить они не могут, у них пушка полевая, не горный образчик – это по настильной траектории и скорости полёта снаряда ясно. Так что уходим живо за обратный скат холма, туда они свои гранаты попросту не забросят. Будут впустую разбирать брошенные окопы да руины барского дома.
Жандармы испуганно переглянулись, но спорить со мной не посмели. Напротив, Курасава выудил откуда-то из складок мундира свисток и, пронзительно засвистев, махнул рукой в сторону обратного ската нашей высоты. Кадзан, подхватив ошарашенного именинника под локоть, резво потащил его через дорогу и дальше в поле.
Жандармы, смекнув, выгоду моей позиции, наспех пристроили свой «Максим» шагах в тридцати левее. Оставшиеся в живых ребята из нашей команды – те самые переодетые нижние чины охраны – тоже не сплоховали: рассыпались цепью по гребню, досылая патроны в магазины винтовок и готовясь встречать неприятеля с фронта. Я бегло оглядел их и лишь криво усмехнулся. Считай, полное стрелковое отделение! Восемь штыков, пулемёт да моя «труба». Повоюем ещё.
Позади нас, в лощине за холмом, хоронилось человек пятьдесят – выжившие слуги и благородные гости. Едва ли четверть от всех, кто давеча гулял на празднике. Под дымящимися руинами усадьбы в лучшем случае погребено ещё столько же – живых, раненых да наглухо контуженных. Мда, знатную бойню учинили мятежники, ничего не скажешь. Своего они, считай, добились. Хотя и сами в этой атаке умылись кровушкой нехило.
– Земля дрожит, – негромко подал голос один из стрелков, залёгший по правую руку от меня.
Я прижался небритой щекой к сухой траве, прислушался к собственным ощущениям и мысленно крепко выругался. Земля действительно вздрагивала. Едва заметно, мелко, но этот утробный гул я бы ни за что не спутал. К нашей высоте на полном ходу мчались ещё два бронехода. Шли ходко, куда быстрее грузной «Бочки», но чуть медленнее юркого «Скомороха». Какая-то неведомая мне доселе чертовщина. А я, признаться, новые сюрпризы от военных инженеров страсть как не люблю.
Вновь очнулась вражеская пушка. На сей раз она била с удаления версты в полторы, нацеливая гранаты по уцелевшим стропилам да остаткам стен, обрушая то, что ещё хоть как-то держалось.
Однако не успело затихнуть эхо второго залпа, как ответные гостинцы полетели уже по самой батарее супостата. Два раскатистых, громоподобных выстрела почти слились в один – били с противоположного холма, прямо из-за лесной опушки. А следом оттуда, ломя молодой подлесок, вымахнули два бронехода. Французские «Лягушки» – машины, приметно похожие на наших «Скоморохов», но вместо автоматической тридцатимиллиметровой пушки и ракетных станков у них по бортам красовались сорокасемимиллиметровые скорострельные пушки Гочкиса.
Пулемётного вооружения эти стальные чудища не несли: французские тактики рассудили, что двух скорострельных пушек столь внушительного калибра с лихвой достанет для поддержки пехотных цепей. И теперь оба «Лягушонка» на полной своей механической прыти мчались к холму, где засели мятежники со своей трёхдюймовкой, поливая их одиночными, но на диво прицельными выстрелами.
Видать, берегли боевой запас, да и саму пушку желали взять в качестве трофея целёхонькой, а не обращать её в бесполезную груду искорёженного лома. Всё-таки что с боя взято – то свято. А уж я-то с этого побоища выгадал бы не меньше пятидесяти тонн доброго металла… Который со всем моим удовольствием опосля сбуду нашему проныре Итиро под бешеные ростовщические проценты.
Вспомнив про этого японца с чисто одесской коммерческой жилкой, я завертел головой, высматривая его наглую физиономию. И кто бы, скажите на милость, сомневался! Пройдоха не просто уцелел без единой царапины, но уже вовсю горячо доказывал что-то паре господ в партикулярных сюртуках, то и дело тыча пальцем в мою сторону. Никак, уже сбывает свои чудо-трубы новым денежным тузам.
Что ж, в любом случае на сегодня наша война, почитай, окончена. По крайней мере, мне всей душой хотелось на это уповать.
