Текст книги "Рикугун хохэй тюи (СИ)"
Автор книги: Марк Фиттер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)
Глава 38
Пост наблюдателя, возвышающийся над цехом, по совместительству служил рабочим кабинетом ведущего инженера. Помещение было на диво тесным, загроможденным двумя тяжелыми столами, пультом управления световыми сигналами да парой громоздких шкафов, набитых картотеками. Чертежная доска оказалась сложена и приткнута к стене, так что я заметил ее не сразу. Видимо, господин Догане, будучи человеком одержимым, предпочитал держать руку на пульсе производства, не покидая наблюдательного поста даже во время своих изысканий.
В кабинете, над чашкой дымящегося чая, склонился дежурный инженер; он с усердием выводил в тетради сложные математические выкладки. При нашем входе он лишь устало поднял очи, но Догане, не удостоив того даже кивком, властным жестом велел оставаться на месте.
– Итак, – буднично промолвил полковник, подходя к своему столу и с лязгом отпирая один из ящиков. – Поговорим о деле. Что вам ведомо о способах заряжания шестидюймовых орудий системы Канэ? Вы ведь, насколько я понял, артиллерист? С какими системами доводилось иметь дело?
На столе с глухим стуком легла толстая папка, перетянутая кожаными завязками. Внутри покоилось не менее сотни альбомных листов, испещренных мелкими расчетами, набросками да подробными схемами с множеством сносок и примечаний.
– Доводилось командовать отрядом пехоты, коей надлежало прикрывать шагоходы, – пожал я плечами, стараясь говорить как можно равнодушнее, дабы скрыть истинный свой опыт в делах разведывательных. – Однако ж, в артиллерийском деле имею понятия достаточные. Насколько мне ведомо, два-три подносчика подтаскивают снаряд к орудию, укладывают его на направляющую, коя подводит тяжесть к самому казеннику, а там уже досылают его внутрь с помощью банника.
– Верно, сударь, только не шомпол то, а толкатель, – Догане энергично кивнул, и в глазах его зажегся азарт изобретателя. – А теперь помыслите: для таких махин, как наши «Черепахи», требуется не просто досылатель, а автоматизированный механизм подачи. В тесноте шагохода заряжающий и развернуться-то толком не может, не то что снаряды ворочать. И потому я придумал карусель!
– Карусель? – я переспросил, нарочито выказав долю скепсиса, приличествующего вояке, далекому от чертежных тонкостей.
– Именно так! – полковник нетерпеливо расправил на столе схему. – В «Черепахе» укладка вокруг двигателя, а здесь – вокруг самой казенной части орудия. Заряжающий из простого носильщика превращается в оператора. Судите сами: ствол откатился и вернулся, вы открыли затвор, выбросили стреляную гильзу пневматикой. Затем – легкое движение рычагом, карусель с вертикальными ячейками проворачивается. Одно движение – и снаряд подан на направляющую. Еще одно – направляющая встает вровень с каналом ствола, и поршень загоняет снаряд в казенник. Человек лишь управляет сим танцем металла!
Я внимательно вгляделся в чертежи. Механизм, при всей его дерзости, был исполнен с той японской тщательностью, что внушала опасения: если сие заработает, японская шагоходная артиллерия на поле боя станет сущим кошмаром.
– Хитро придумано, не спорю, – я покачал головой, пряча искры восторга за маской бывалого служаки. – Но уж больно мудрено. В производстве влетит в копеечку, а в полевых условиях – заклинит от первой же пылинки.
– Это еще самый простой вариант! – горячо возразил Догане, ударив ладонью по столу. – Вы представьте, что будет, если мы перейдем на раздельное заряжание, как на береговых батареях! Сначала снаряд, затем гильзу с порохом… Сейчас это редкость, всё больше на унитарные боеприпасы полагаются, но ведь раздельное – куда как эффективнее для крупных калибров! Но боюсь, до того нам еще расти и расти…
– И что же, позвольте поинтересоваться, препятствует повсеместному переходу на раздельное заряжание? – я с деланным любопытством уставился на тяжелую папку.
– Углы заряжания, сударь, – Догане с досадой потер переносицу. – Унитарный патрон позволяет держать ствол на подъеме до двадцати двух градусов, что дает нам дистанцию боя до тринадцати верст. Раздельное же требует опускать орудие до пятнадцати. Девять верст – дистанция почтенная, но по нынешним временам – не предел мечтаний. – Инженер, видя, как я впиваюсь глазами в чертежи, тяжко вздохнул и решительно протянул папку мне. – Истинное рассеивание снарядов на таких дальностях – тема для отдельного трактата. Впрочем, я лишь смею надеяться, что вы, как человек, пользующийся доверием генерала Арисаки, сумеете донести эту концепцию до тех, в чьей власти дать ход моему детищу.
– Я приложу все возможные усилия, чтобы ваши изыскания послужили благому делу, – ответил я с той долей вежливого достоинства, что подобает иностранному специалисту.
Конечно, приложу. А уж как «постараются» наши парни из Управления, я могу себе представить. Японцы вязнут в своем технологическом тупике: у них попросту не хватит промышленной мощи, чтобы массово выпускать столь точные механизмы. Их «Бочки» да «Черепахи» – это, по сути, грубо сработанные трактора, к коим приладили артиллерию и обшили стальными листами. Всё сделано топором, с минимумом движущихся частей, дабы избежать тонкой слесарной работы. Наши «Скоморохи», али французские «Лягушки» – это же истинные ювелирные изделия, сплошь шарниры, трубки да сервоприводы. Оттого-то они и порхают по полю боя, точно танцоры, в то время как японские махины ворочаются, аки медведи в берлоге.
Я листал альбомные листы, впитывая каждое слово, но тут меня осенила мысль, требующая прояснения.
– Позвольте уточнить один момент, – я поднял глаза на инженера. – Разве системы Канэ не предусматривают автоматическую экстракцию гильзы? Я полагал, что движение ствола при откате само отворяет затвор и выбрасывает стреляную гильзу. Или в ваших «каруселях» иная механика?
Догане вскинул бровь, и я понял, что мой вопрос застал его врасплох: я только что показал, что знаю о пушках Канэ больше, чем следовало бы пехотному командиру, пусть даже и «артиллерийски подкованному».
– Я намеренно исключил сей элемент, – поморщился Догане, потирая виски. – Во-первых, представьте себе скорость, с которой эта «гиря» вылетает из казенника. Во-вторых, сама гильза – сплошной металл, весом в пуд. Зазевавшегося заряжающего такой снаряд-отражатель попросту пришибет или покалечит. Это форменная защита от дурака! Да и к тому же – газы. Автоматическая экстракция выбрасывает в тесное нутро машины облако едкого дыма и пороховой гари. Пусть уж лучше большая часть духа вылетает через ствол, нежели травит экипаж.
– Разумно, – кивнул я, стараясь сохранять вид любознательного профана, хотя сам уже прикидывал, сколько драгоценных секунд теряется на ручном извлечении пустой гильзы. – Но что же тогда делать со стреляным металлом? В тесноте «Черепахи» это ведь сущая обуза.
Я чувствовал себя точно мальчишка, задающий вопросы строгому наставнику, хотя Догане был мне едва ли ровесником. Инженер, однако, входил в раж, не замечая моего смущения.
– Гильзы от «Гочкисов» – это пустяки, они экстрагируются штатно и сыплются прямо на грунт через специальные отверстия в спонсонах. С пулеметами так же, как у французов, русских или британцев: всё уходит наружу. Но крупный калибр – дело иное. Казенная часть «Армстронга» находится в самом чреве машины, а не в спонсоне. Тут приходится работать руками. На «Черепахах», если присмотреться, в днище предусмотрен наклонный лючок под углом в тридцать градусов, как раз под казенником… – он осекся, задумчиво глядя в окно, где рабочие суетились вокруг остова, – Но это лишь для унитарных снарядов.
Я слушал его, запоминая каждую мелочь. Проблемы с удалением гильз, лючки в днище, компоновка внутри корпуса – всё это были ниточки, за которые можно дернуть, чтобы в один прекрасный день японское «чудо-оружие» захлебнулось собственными отходами стрельбы в самый неподходящий момент боя.
Он умолк, не досказав, – очевидно, уповал на мою сметливость. Впрочем, я и без того всё уразумел. Сии орудия уже не могли почитаться легкими полевыми пушками; зачастую в береговых батареях их снаряжали не гильзами с порохом, а матерчатыми картузами, что дозволяло артиллеристам достигать весьма скорого темпа стрельбы.
Весь сложный процесс сей выглядел примерно так. При выстреле орудие совершало откат, затвор отворялся, выбрасывая стреляную гильзу, ежели таковая имелась, либо же готовился к приему нового картуза. Заряжающий, вооружившись банником – длинным древком с густой щеткою на конце, – проворно очищал камору от ядовитых остатков пороховых газов и несгоревших частиц предыдущего заряда. Сия предосторожность была жизненно важна, дабы новый картуз не воспламенился преждевременно от тлеющих крупиц пороха.
Когда же пушка была готова к новому грому, подающий укладывал снаряд на лоток и направлял его в казенную часть. В этот миг заряжающий, обратив банник тупым концом, быстрым, отработанным движением загонял снаряд глубоко в камору, до тех пор, пока ведущий поясок не врезался в нарезы ствола. Следом подающий вкладывал картуз или, при раздельном заряжании, гильзу, до самого упора. Затем заряжающий, упершись в рычаг, затворял поршневой затвор, так чтобы выступы его надежно вошли в пазы казенника. После сего следовал выстрел: при использовании картуза воспламенение производилось запальной трубкой, а при гильзовом заряжании – механическим бойком, ударявшим по капсюлю.
Откуда мне ведомы сии премудрости? Всё просто: я всегда имел охоту к учению. Во время Англо-бурской войны довелось мне поработать заряжающим при одном из «Длинных Томов» – орудий, что были древним прообразом систем Канэ, схожих с ними по весовой категории. Можно сказать, «Том» приходился нынешним пушкам старшим братом. В Оранжевой Республике их использовали как полевые орудия, водружая на исполинские деревянные лафеты, кои достигали размеров в пять на пять аршин, дабы при отдаче «Том» не опрокинулся вместе с расчетом. Вот где мои физические силы пришлись весьма кстати: ведь один лишь снаряд весил два пуда с четвертью, да и пороховой картуз тянул почти на пуд.
Война – учительница суровая, однако ж лучшей наставницы не сыскать. И если дорога тебе жизнь, учиться надобно не покладая рук. Война не проводит ни зачетов, ни экзаменов, где можно было бы схитрить; она сразу бросает в пекло действительной практики. Здесь не сыскать надсмотрщика, который станет за спиной, бдительно следя за соблюдением правил безопасности или буквоедским следованием инструкциям. Ибо учитель по призванию обязан вразумлять, преподавать материал и вести ученика стезею постепенного познания.
Война же – это не учитель, а дрессировщик. Ей глубоко безразлично, в каком состоянии ты пребываешь, лишь бы выполнял долг. Она станет мучить тебя до изнеможения бесконечным повторением одного и того же действия, покуда оно не войдет в плоть и кровь. Война не тратит времени на чтение методичек. Нет, она даже не злая мать или мачеха, как ее порой называют. Война – злой отец, который вышвыривает нерадивого сына посреди разъяренной пучины. Желаешь уцелеть – научишься плавать. Научишься плавать – доберешься до суши. Захочешь насытиться – изыщешь способ добыть пропитание на пустынном берегу; захочешь тепла – смекнешь, как разжечь костер. Всякой науке обучаешься сам. И великое счастье, ежели на твоем пути встретятся такие же выброшенные судьбой «сыновья», что уже прошли сей тернистый путь и готовы поделиться горьким опытом.
Посему я жадно впитываю всё, до последней капли, даже то, что поначалу кажется совершенно излишним. Касается ли сие бытовых мелочей или тонкостей тактики – не имеет значения. Я не желаю ограничиваться своей штатной должностью. Ныне ты простой стрелок, завтра – приставлен к орудию, а послезавтра – сам себе разведчик и лекарь. Тот, кто ждет, пока его наставят согласно высочайшим инструкциям, – уже проиграл. Я обязан разуметь не только свою задачу, но и дело того товарища, который может выбыть из строя в любую минуту. На войне не бывает знаний лишних – бывают лишь те, кои ты не успел усвоить прежде, чем грянул гром.
Даже нынче, с появлением сих стальных исполинов – шагоходов, – я, лишь разговорившись с инженером, выявил новое уязвимое место в их нутре. Необходимо разыскать тот самый смотровой лючок и самолично его осмотреть, чтобы навсегда впечатать в память его расположение. Пускай из орудия туда попасть мудрено, ибо находится он на высоте четырех метров, однако направленный подрыв сулит верный успех. А еще надежнее – устроить саперную засаду там, где шагоход неминуемо станет прокладывать свой путь, к примеру, на просеке, идущей через лесную чащу.
– Догане-сан, не будете ли вы столь любезны просветить меня касательно тактико-технических данных снарядов к сей пушке Гочкиса? – поинтересовался я, усаживаясь за стол. Не церемонясь, я придвинул к себе чистый лист бумаги и карандаш.
– Хм? Уж не посетила ли вас какая здравая мысль, Гриневич-доно? – японца немало удивил столь резкий переход от обсуждения выброса гильз к снарядам вспомогательного орудия. Впрочем, инженер не смутился: он извлек из ящика стола небольшую записную книжку и принялся ее листать. – Какой именно снаряд вас интересует? Фугасный, шрапнельный или же сплошная стальная болванка?
– Болванка, – отрезал я и поспешно набросал карандашом схему вертикальной трубы, в коей помещался снаряд. – Мне потребны масса снаряда, вес порохового заряда и начальная скорость полета… Позволительно и в метрической мере, коли вам так сподручнее.
– Полтора килограмма, триста пятьдесят грамм пороха, скорость семьсот метров в секунду, – невозмутимо отчеканил инженер, не отрывая взгляда от записей. – Признаться, не совсем разумею, для какой нужды вам сии сведения…
Он с любопытством заглянул мне через плечо, разглядывая чертеж. Я же тем временем проводил нехитрые вычисления. Коль скоро пороховой заряд способен придать снаряду весом в полтора килограмма скорость в семьсот метров в секунду при длине ствола около двух метров, можно составить примерное суждение. Ежели мы вкопаем в землю трубу того же калибра, что и снаряд, то получим импровизированное мортирное орудие, скрытое в почве вертикально, – как раз для поражения брюха шагохода. Броня там, по моим расчетам, не превышает двух десятков миллиметров, а значит, нет нужды разгонять болванку до предельной скорости. По моему разумению, вполне достанет трехсот метров в секунду. Стало быть, ствол можно укоротить вдвое, до одного метра. Однако тут встает другой вопрос: как произвести выстрел? Требуется верный способ воспламенения. Либо капсюль с наколом, либо запальная трубка, но оба варианта приковывают сапера к месту, подвергая его смертельной опасности. Бикфордов шнур также не годится: шагоходы, вроде той же «Черепахи», двигаются слишком стремительно – шнур попросту не успеет догореть до порохового заряда.
– Занятно, – протянул Догане, приподняв бровь. – Вы помышляете поразить «Черепаху» в днище?
– Как я уже имел честь заметить, если мне суждено встретить сих чудищ в настоящем бою, я обязан знать, как с ними совладать. Покуда это единственный способ, что пришел мне на ум, – ответил я, решив не распространяться о том, что можно также повредить сочленения ног, отчего махина рухнет на землю.
Впрочем, и того, что этот японец уже уловил суть моих помыслов, достаточно. Кто знает, не обернется ли это усилением нижнего бронирования? Хотя, надо полагать, это потребует немалых издержек и чрезмерно утяжелит машину. Вряд ли они станут перекраивать конструкцию лишь из-за пьяных каракулей какого-то проходимца.
Я же, тем временем, лихорадочно перебирал в уме способы добычи огня для заряда, минуя прямое участие сапера. Оба известных мне метода не годились, требовалось изобрести нечто иное, некий надежный способ подачи искры… Искры… Электричество! Я едва не подпрыгнул на месте, когда эта мысль, подобно разряду, пронзила сознание. Схватив карандаш, я принялся набрасывать схему электрической цепи. По существу, задача сводилась к четырем элементам: источнику тока, проводам, запалу и замыкающему ключу.
В качестве источника тока сгодился бы элемент Лекланше или же компактная динамо-машина, от коих ток по изолированным проводам устремлялся бы к запалу. Причем медную жилу следовало не только тщательно обернуть, но и надежно герметизировать на всем протяжении, дабы избежать утечки тока в сырой грунт или на металлический корпус шагохода. С запалом, конечно, предстояло повозиться. Штатный капсюль надлежало вскрыть с величайшей осторожностью, не повредив чувствительное наполнение, после чего внедрить туда нить накала – будь то тончайший медный или стальной волосок. Сама по себе нить не сработает, посему ее необходимо обмазать составом из перетертого дымного пороха, скрепленного клеем. Поместив сей импровизированный детонатор в непосредственный контакт с пороховым зарядом, я получал искомое: при замыкании цепи ток пробегает по тонкому усику, который мгновенно раскаляется. Закон Джоуля-Ленца – количественное выражение того, как электрическая работа обращается в тепло. Если «дядя ток» бежит по проводнику, тот неизбежно нагревается, да так, что пороховая обмазка вспыхивает, детонируя капсюль или же сам основной заряд, смотря как глубоко удастся ее внедрить.
Однако же я сразу усмотрел ряд «больных мест» в этой затее. Во-первых, длина провода: ее надлежит рассчитать с математической точностью, а для того мне необходимо добраться до лагеря Итиро, дабы свериться с учебниками по электротехнике. Ибо если провод окажется чрезмерно длинен, напряжение упадет, и нить накала не разогреется до потребной температуры. Во-вторых, электрические цепи под землею крайне капризны, посему все места соединений и контактов стоит изолировать смолой, воском или густой смазкой. Скорее всего, при более обстоятельной проработке вскроется еще немало «детских болезней». Ведь я выстраиваю сию систему, почитай, на пустом месте, не имея профильного образования, а полагаясь лишь на скудные крупицы опыта и знаний, накопленные за долгие годы скитаний по разным театрам боевых действий.
– Знаете, Гриневич-доно, – задумчиво промолвил Догане, не сводя глаз с моего чертежа. – Теперь я, кажется, начинаю постигать, почему господин Арисака настоял на вашем присутствии здесь… Мы с вами – две стороны одной медали, две крайности. Я творю шагоходы, ломая голову над тем, как уберечь их от неприятельского огня, а вы, напротив, изыскиваете способы их сокрушить. Мы как извечное противостояние копья и щита: одно стремится пронзить, другой – отразить удар.
– Вот только ваш «щит» сдобрен такими шипами, что любое копье ломается, едва коснувшись брони, – усмехнулся я в ответ. – Впрочем, от того моя работа лишь становится любопытнее. Уж не обессудьте, но вашу «Черепаху» я когда-нибудь да сожгу.
– Пусть будет так! – инженер внезапно рассмеялся, и в его улыбке промелькнуло искреннее уважение. – Уверен, при вашем упорстве вы добьетесь своего. А когда сие свершится, я создам щит еще более крепкий и «колючий». Это противоборство бесконечно, Гриневич-доно. В нем и заключается истинный баланс мироздания.
Глава 39
Беседа с господином Гиити затянулась на добрую половину суток, незаметно поглотив часы нашего бдения. Он как раз заступил на свою двенадцатичасовую вахту. Этот одержимый инженер, казалось, был готов не покидать мастерских ни днем, ни ночью, дабы довести до совершенства своих «шагающих исполинов». Его распорядок был неизменен: являлся к производству ко второму часу пополуночи, а в два часа пополудни, когда солнце уже клонилось к закату, сменялся, спеша к семейному очагу.
В те краткие промежутки, когда Гиити покидал кабинет, направляясь в цех для надзора за работами или исправления возникших неполадок – а обходы совершались строго через каждые два часа, согласно заводскому уставу, – я находил возможным забыться коротким сном в его глубоком кресле. Мы с ним сошлись удивительно быстро. Не менее примечателен был и его помощник, Каваками Содзи – человек лет тридцати, весьма приятного обхождения. Сразу угадывался в нем выходец из техников, ставший инженером благодаря выдающемуся усердию и острому уму. По духу своему он был кровным братом господину Гиити, посему неудивительно, что именно он занял место ассистента и инженера-технолога производства.
За те шесть часов, что я провел в кабинете господина Догане, Содзи почти не отрывался от своего стола. Он словно был прикован к кульману: непрестанно чертил, вносил поправки в спецификации и с педантичностью, свойственной японским мастерам, раскладывал документы по папкам. Впрочем, мои «каракули» – наброски и расчеты – не остались без его внимания. Стоило мне лишь завести с Гиити речь о наиболее уязвимом месте шагохода, о его «чреве», как технолог, прислушавшись, попросил ознакомиться с моими чертежами.
– Любопытно… – деловито проговорил Каваками, разглядывая схему. – Сие весьма напоминает принципиальную схему запалов системы Бориса Семеновича Якоби.
– Истинно так, – подхватил Догане, заглядывая через плечо помощника. – Похоже, хотя оригиналы сии применялись преимущественно в минном деле, для защиты морских акваторий. У меня в домашней библиотеке должны были сохраниться очерки по этой части. Я поищу их, Гриневич-доно, и при следующей встрече непременно передам вам.
Дальнейшее обсуждение переросло в сущую лекцию о минном деле, от которой мой рассудок, утомленный бессонной ночью, начал решительно пасовать. По счастью, господин Гиити, заметив мое состояние, проявил участие и позволил мне пару часов отдохнуть. После непродолжительного сна я направился в административный корпус, дабы освежиться и привести свой мундир в подобающий вид. Найти Арисаку или Намбу не удалось – оба предавались заслуженному отдыху, «давя подушки» в своих кабинетах. Посему, заручившись сопровождением Догане, я проследовал в заводскую столовую.
К моему удивлению, нас провели не в общий зал, а в отдельное помещение, накрытое с подчеркнутым тщанием – явно для нужд руководящего состава. В то время как рядовые инженеры и техники располагались за общими прямоугольными столами, вмещавшими до полудюжины человек, здесь царила тишина и уединение за столиками на четверых.
Как только мы заняли места, к нам тотчас же приблизилась официантка. Последовали витиеватые перечисления блюд, от которых у меня закружилась голова. В отличие от Догане, чьи познания в тонкостях национальной кухни были безупречны, я лишь наугад указал на несколько позиций, придав лицу выражение глубокой задумчивости. К счастью, выбор оказался недурен: мне подали ароматный суп с водорослями вакаме и тофу, дымящийся рис, заботливо сервированный с ломтиком рыбы приготовленной на гриле, пару яиц и легкий капустный салат. Трапеза оказалась на редкость сытной и пришлась как нельзя кстати. За едой я попытался выведать у Догане сведения о госпоже Танаке, однако тот лишь развел руками: по роду службы их пути практически не пересекались, и помочь в столь щекотливом деле он был не в силах.
После обеда мне не оставалось ничего иного, как действовать на свой страх и риск. Гиити, отдав должное моему упорству, любезно объяснил, где располагается секретариат. Понимая, что визит в обеденный час – жест не самый деликатный, я все же решил рискнуть. Предварительный опрос прислуги подтвердил мои догадки: госпожа Танака пренебрегала общими залами, предпочитая трапезничать в стенах своего кабинета. Ей подавали «бенто» – лаконичный обед в коробочке, не требующий подогрева и позволяющий не прерывать важных дел даже ради насыщения.
Выйдя из столовой, я взглянул на свои карманные часы: был всего лишь первый час пополудни. Время самое благоприятное: мастеровые еще не вернулись к станкам, а административные служащие рассеялись по своим делам, оставив коридоры корпуса в той тишине, что как нельзя лучше способствовала моему предприятию. План мой был прост и лишен всякого светского блеска. Никаких «джентльменских» уловок вроде букетов или подношений – от них в моем положении не было бы никакого проку. Будем откровенны: от меня все еще разило крепким духом, бессонная ночь оставила на лице неизгладимую печать усталости, а мой японский, приправленный чудовищным акцентом, едва ли позволил бы мне претендовать на роль обольстителя.
Я осторожно приоткрыл дверь кабинета, снабженного нужной табличкой. К счастью, японцы использовали общепринятую арабскую нумерацию, что избавило меня от необходимости гадать над хитросплетениями иероглифов.
Внутреннее убранство секретариата меня немало поразило. Стало очевидно, что аппарат управления здесь ценят выше инженерного состава. Мебель выглядела с иголочки; вдоль стен тянулись изящные бамбуковые шкафы, плотно набитые деловыми бумагами, а между ними высились массивные стальные сейфы, сулившие надежное хранение секретных телеграмм и чертежей. В кабинете царил образцовый порядок, а в углу, на кожаном диване у чайного столика, можно было принять заезжего негоцианта.
Я невольно застыл на пороге. Госпожа Танака оказалась вовсе не той сухой особой, что рисовалась мне в воображении – напротив, облик её был весьма приятен. Темные волосы, уложенные в безупречный, гладкий пучок, придавали ей строгости. Даже не заметив моего появления, она пребывала в глубокой сосредоточенности: взгляд её был устремлен на клавиши пишущей машинки «Андервуд». Я не мог разглядеть цвета её глаз, зато отметил сдержанный, почти незаметный макияж – никакой крикливости, свойственной дамам, стремящимся привлечь внимание в мужской компании. Никаких излишеств в украшениях: лишь скромные серьги-гвоздики, вносившие в её строгий облик едва уловимый штрих женственности.
Ожидая увидеть её в традиционном кимоно или чопорном платье, какие я встречал у леди в посольстве, я был удивлен её выбором гардероба. На ней была блуза из тончайшего шелка кремового оттенка с длинным рукавом и высоким воротником-стойкой, украшенным изящным бантом-галстуком. Эта европейская элегантность в сочетании с деловой сдержанностью смотрелась непривычно, но весьма уместно. На груди её, чуть выше сердечного кармана, была закреплена металлическая карточка – пропуск, удостоверяющий право доступа к тайнам этого завода.
– Позвольте? – я деликатно постучал костяшками пальцев по дверному косяку и, не дожидаясь ответа, приоткрыл дверь, переступая порог.
– Кто… – она осеклась на полуслове, остановила ход литер и подняла на меня взгляд. Какая же приятная, всё-таки, женщина. Впрочем, быть может, то лишь следствие моего вынужденного воздержания: заботы поглощали меня без остатка, а с самого начала кампании я не находил ни времени, ни охоты посещать заведения сомнительного толка. Забавная ирония судьбы – ведь некогда мне доводилось делить кров с женщиной весьма вольного нрава. – Кто вы такой и с какою целью пожаловали?
– Семён, – я позволил себе легкую, обезоруживающую улыбку, входя в кабинет и плотно прикрывая за собой дверь. – Семён Гриневич. Иностранный советник и специалист по части… скажем так, нейтрализации шагающих машин.
Я коротким движением одернул китель, стремясь придать себе вид более подобающий. Холодный, проницательный взгляд женщины впился в меня, точно игла, быстро пробежав по фигуре и на секунду задержавшись на груди – вероятно, она пыталась идентифицировать мои иностранные награды. Я не рассчитывал на радушный прием, но её безразличие оказалось обескураживающим: не удостоив меня более ни единым словом, госпожа Танака вновь опустила глаза к документам и возобновила размеренный стук машинки.
– И чего же вы желали от меня, господин Гриневич? – сухо поинтересовалась она, не прерывая работы.
Мне на память пришли слова Намбу о том, что дама, дескать, «в теле». Какая нелепость! В ней едва ли наберется четыре пуда весу; её, напротив, следовало бы откармливать. Видно, старый пройдоха просто решил подшутить. Нрав у неё и вправду оказался крут, хотя скорее – нелюдим и замкнут. Она была из породы тех тружениц, что не ведают отдыха. Взгляд мой невольно упал на её руки: рукава блузы были закатаны до локтей, открывая напряженные, жилистые предплечья. Такая физическая стать выдавала в ней натуру деятельную и крепкую – попробуй-ка простучать на машинке столько часов, немудрено обрести столь уверенную постановку кистей.
– Познакомиться с вами, госпожа Танака, – не медля, отозвался я. – Меня так пугали вашим нравом, а я вижу перед собой женщину в самом расцвете сил. И искренне не понимаю, отчего же все вас сторонятся и столь охочи до пересудов.
– Быть может, у этих «всех» есть на то веские причины? – Танака усмехнулась, на мгновение замирая над клавишами, но я не дал ей развить мысль.
– Они попросту глупы, – отрезал я, чувствуя, как в груди закипает раздражение, приправленное усталостью. – Слабохарактерны и слепы, ибо не видели настоящих женщин. Привыкли к своим кротким, зашуганным девицам, что при первом же громе визжат да прячутся. Вот и вообразили себе эти великовозрастные болваны, будто они – соль земли, хотя в жизни своей не ведали не то что подлинных невзгод, но и труда мало-мальски тяжелого. Не в обиду будь сказано местным инженерам и техникам, но, голубушка, отправь их куда-нибудь под палящее солнце Африки, в траншеи, под перекрестный огонь – померли бы они там от одного лишь ужаса прежде, чем враг успел бы спустить курок. Впрочем, винить их не стану. Просто очевидно: такие мужчинки вам под стать не годятся.
– Стало быть, вы полагаете себя умнее прочих? – она хитро прищурилась, в упор глядя на меня. В этом холодном взгляде сквозило нечто пугающее, заставляющее кровь стыть в жилах. Она едва заметно, почти хищно ухмыльнулась, и мне, признаться, сделалось не по себе. Почудилось даже, что в недрах её массивных сейфов припрятано что-то куда опаснее казенных бумаг – скажем, стая верных псов, готовых в одно мгновение разорвать наглого иностранца на части.
– А я, стало быть, не из глупцов, – парировал я, стараясь сохранить напускную невозмутимость.
– Вы – самый отчаянный наглец из всех, кого мне доводилось встречать! – возмутилась она, нахмурив брови, но в глубине её глаз промелькнула искра, которой там явно не было до моего прихода.
Кажется, мой дерзкий выпад не остался без внимания. Похоже, я не так уж безнадежен в своих попытках пробить эту ледяную броню.
– Рад принять столь лестную характеристику из уст столь достойной дамы, – я позволил себе легкую, вежливую улыбку. – Госпожа Танака, прошу покорнейше извинить меня за то, что заявился знакомиться в час ваших трудов. Поступок сей был в высшей степени бестактен.
Я склонил голову, отвесив короткий, по-европейски сдержанный поклон. Танака вопросительно приподняла бровь, с явным интересом ожидая, каков будет мой следующий ход.
