Текст книги "Рикугун хохэй тюи (СИ)"

Автор книги: Марк Фиттер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

– Когда я буду волен забрать свой нехитрый скарб со старой квартиры? – стараясь, чтобы голос звучал как можно более невозмутимо, поинтересовался я.

– В том нет ни малейшей нужды, господин Гриневич, – вежливо, со всею восточной учтивостью улыбнулся старик и кивнул в сторону подкатывавшего к нам экипажа. – Все ваши пожитки уже перевезены в новые апартаменты. А вот, к слову, и подвода за вами.

У меня перехватило дыхание, и я нервно сглотнул, силясь разглядеть сквозь вечернюю изморозь силуэт за рулем прибывшего автомобиля. Его очертания показались мне смутно знакомыми.

– Скажите на милость, Ямадо-сан, – негромко, едва шевеля губами, спросил я, – а с каких это пор у вас господа офицеры перевелись в разряд простых шофёров?

Я не ошибся. Вглядевшись в лобовое стекло, я безошибочно опознал в водителе статного господина Курасаву – не кого иного, как кадрового офицера военной полиции Кемпейтай.

Глава 41

Я намеренно опустился на переднее пассажирское сиденье, всем своим видом демонстрируя, что вижу в Куросаве боевого товарища, а не наемного шофёра. Японец лишь смерил меня холодным, скептическим взглядом и едва заметно усмехнулся. Лишь когда мотор натужно взревел и мы отдалились от ворот имения Ямадо на приличное расстояние, он прервал молчание.

– Вид у вас, признаться, скверный, – сухо бросил он, не отрывая глаз от дороги. – Снова рылись в земле, подобно кроту?

– Окопная пехота берется судить труды военного инженера… – начал было я свою привычную пикировку, но быстро осекся. Если с Жаном подобные дерзости сходили с рук, оборачиваясь дружеской бранью, то с Куросавой этот номер не проходил. Его лицо оставалось непроницаемым, точно маска театра. – Так о чем пойдет речь?

– О делах насущных, – офицер повел плечами. – И притом там, где у стен нет ушей. Ты спас мне жизнь, Гриневич, посему я отброшу политес и буду с тобой откровенен. Ты находишься под неусыпным негласным надзором контрразведки. Не спрашивай, откуда мне сие ведомо…

– Да я, признаться, и сам не слеп, – усмехнулся я в ответ. – Более того, я сам их на себя вывел. Было бы в высшей степени наивно полагать, что иностранного спеца, допущенного к секретным разработкам, эти волкодавы оставят пастись без присмотра. Но за предупреждение – мое искреннее солдатское спасибо.

– Ты совершенно не понимаешь сути, Гриневич-доно, – Куросава покачал головой и издал тяжелый вздох. – Я вечно упускаю из виду, что имею дело с прямолинейным русаком. Вам всё надобно разжевывать. Изволь слушать и не перебивать. Во-первых, ты – иностранец, удостоенный ордена Восходящего солнца четвертой степени. Дабы тебе было яснее: сие автоматически возводит тебя в ранг местной знати, даруя привилегии, коих лишены многие родовитые японцы.

Он ловко вывернул руль, огибая выбоину на ночном тракте, и продолжил:

– Во-вторых, отныне ты – не просто наемный инженер. Сегодня поутру генерал-лейтенант Арисака личным распоряжением зачислил тебя в штат Главного артиллерийского управления. Более того, он направил рекомендацию на твое имя в Императорскую канцелярию. А барон Арисака, смею напомнить, принадлежит к тому узкому кругу лиц, коим дозволено входить в кабинет самого Тэнно без доклада. Посему, весьма вероятно, что вскорости тебе будет пожалован чин хоухэй-сёса. В переложении на ваши табели о рангах – это капитан артиллерии, или же есаул.

Куросава бросил на меня короткий, многозначительный взгляд:

– И в-третьих. По его же высочайшей протекции тебе жаловано собственное имение. Господин Ямадо изрядно похлопотал и выкупил у одного обнищавшего самурайского клана их родовое гнездо. Уж не ведаю, какие там плелись кулуарные интриги, но то, что к этой сделке приложили руку господа из политических партий – непреложный факт.

– С чего вдруг мне оказывают столь высокие почести? – искренне поразился я. – Или же…

– Тебя желают удержать в Японской империи во что бы то ни стало, – отчеканил Куросава, не отрывая взгляда от дороги. – Ты отнюдь не глуп, за плечами у тебя изрядный боевой опыт, ты посвящен в слишком многие государственные тайны и, к тому же, пришелся ко двору здешней элите. И если одни видят в тебе лишь диковинного «гайдзина», с которым нескучно скоротать вечер, то другие прочат тебя в пример своим отпрыскам. Более того, определенные политические круги спят и видят, как бы вылепить из тебя деятельного союзника, способного заткнуть рты оппозиции – в том числе и за счет участия в весьма… деликатных негласных акциях.

Он позволил себе скупую, оценивающую усмешку.

– Твой послужной список изучили под лупой и оценили твою хватку на поле боя. То, что на родине твои таланты не нашли должного применения – колоссальное упущение русского генерального штаба.

– Вернее будет сказать, что я сделался удобным инструментом для решения их внутренних дрязг, – задумчиво хмыкнул я, вглядываясь в проносящиеся мимо тусклые огни токийских окраин. – Но я уловил твою мысль. За мной установлен надзор, дабы я не переметнулся к конкурирующим политическим фракциям или частным заводчикам. Стало быть, именно поэтому барон Арисака взял меня под свое крыло? Дабы мои изыскания не превратили того же Итиро в могущественного промышленного монополиста, способного диктовать условия казне?

– Хм, признаться, с такого ракурса я на это не смотрел, – в голосе японского офицера промелькнуло неподдельное удивление. – Но я клонил совершенно к иному. Давай-ка я предельно упрощу задачу для твоего солдатского ума. Ты – новоиспеченный тридцатишестилетний дворянин, не обремененный узами брака, занимающий завидную должность в Главном артиллерийском управлении и увенчанный орденом Восходящего солнца. В глазах местного общества ты – в высшей степени достойный иностранец, чьи заслуги признал сам Тэнно.

Куросава чуть сбавил ход, объезжая гужевую повозку, и продолжил более вкрадчивым тоном:

– А теперь пораскинь мозгами. Ты холост. А в светских салонах столицы пруд пруди молодящихся вдов, впавших в нужду самурайских родов и просто прожженных интриганов-родителей. Любой из отцов сочтет за честь сосватать тебе свою дочь, уповая на то, что, заполучив в зятья столь влиятельную персону, их сыновьям будет обеспечена блестящая протекция и стремительная карьера по артиллерийской части.

– А ты полагаешь, я не обучен указывать незваным гостям на дверь? – я издал короткий смешок, хищно оскалившись в полумраке автомобильного салона. – Уж поверь моему опыту, Куросава. Я умею спускать с лестницы так, что у этих господ навсегда отпадет охота навязывать мне свое родство.

– Не изволь забывать, что ты находишься под неусыпным наблюдением, – вновь напомнил офицер. – К тебе в любой момент могут приставить соглядатаев от Кемпейтай под видом домашней прислуги, а то и вовсе попытаются сосватать обученную осведомительницу, дабы та доносила о каждом твоем шаге.

– И отчего же ты, кадровый чин тайной военной полиции, столь откровенно предостерегаешь меня от козней собственных сослуживцев? – я с нескрываемым интересом посмотрел на своего внезапного попутчика.

– Оттого, что ты спас мне жизнь. Оттого, что я такой же солдат, как и ты, лишь по нелепой случайности оказавшийся втянутым в грязные политические интриги. И оттого, что я решительно не желаю, чтобы тебя однажды бросили в застенки по сфабрикованному доносу, – ровным, лишенным эмоций голосом ответил Куросава. – К слову, мы уже на подъезде к вашей новой резиденции.

По обеим сторонам от грунтового тракта простирались залитые водой чеки рисовых полей, где, по колено в грязи, трудились землепашцы. Судя по их внешнему виду, округа отнюдь не бедствовала: рабочее платье крестьян, хоть и простое, не зияло прорехами и не выглядело ветхими лохмотьями. Вскоре дорога уперлась в весьма примечательное архитектурное сооружение. Нечто подобное мне уже доводилось встречать близ старых укреплений, где наша с Итиро инженерная артель возводила фортификации.

Перед нами высилась не просто ограда, а массивное привратное строение. Видимо длинная надвратная казарма. Глухая стена из темного, пропитанного временем и смолами дерева покоилась на мощном цоколе из грубо тесаного камня. Тяжелые створки парадных ворот, выполненные в совершенно чуждом европейскому глазу монументальном стиле, были врезаны прямо в фасады этого здания. Толщина постройки составляла не менее полутора саженей, а в верхнем ярусе просматривался ряд узких окон-бойниц. Не оставалось никаких сомнений: некогда здесь квартировала личная вооруженная стража прежнего владельца-самурая.

У самых ворот нас уже ожидали. Мужчина средних лет, облаченный в строгое серое кимоно и традиционную накидку-хаори, почтительно замер у обочины. Лицо и голова его были тщательно выбриты, и, если бы не характерный самурайский пучок волос на затылке, я с легкостью принял бы его за послушника из ближайшего буддийского монастыря.

– Мое имя Хирада Дайки, – с глубоким, исполненным восточного политеса поклоном произнес встречающий. – Я – временный управляющий, назначенный в сие поместье по распоряжению глубокоуважаемого господина Ямадо. Дозвольте же, Гриневич-доно, проводить вас и показать ваши новые владения.

Владения и впрямь оказались под стать дворянскому титулу. Одной только пахотной и парковой земли вокруг было десятин десять, не меньше. За надвратной казармой открывался обширный мощеный двор. По флангам его располагались традиционные японские амбары: массивные, защищенные от пожаров строения с толстенными стенами, выбеленными известью, и тяжелыми, окованными железом раздвижными вратами. Поодаль виднелись конюшни, навесы для земледельческого инвентаря и скромные постройки для челяди.

Венцом же этой архитектурной композиции, в самом конце двора, возвышался главный господский дом. Протяженное одноэтажное строение из благородной древесины – судя по характерному рисунку волокон, это был японский кедр, – которое, казалось, чудом удерживало на своих хрупких переборках колоссальную тяжесть изогнутой черепичной крыши. Поместье отнюдь не выглядело заброшенным или разоренным; очевидно, старик Ямадо давно держал его на примете, либо прежних хозяев весьма настоятельно «попросили» съехать. Расположение его было поистине стратегическим: на равном удалении и от столицы, и от заводских корпусов Итиро. При этом к усадьбе вел единственный грунтовый тракт сквозь открытые рисовые чеки – идеальная диспозиция для негласного надзора за любыми моими перемещениями.

Я бы ни на йоту не удивился, узнав, что к моему столь стремительному возвышению в ряды местной знати приложил руку один французский проныра с замашками парижского денди. В интересах его ведомства было как можно скорее втолкнуть меня в высшие эшелоны японской инженерной элиты, дабы я беспрепятственно поставлял им наиболее сокровенные технические секреты. С другой стороны, за этими кулисами могли скрываться и невидимые нити нашего родного Управления. Доселе моя роль сводилась лишь к сбору разведданных, но не исключено, что отныне в мой негласный послужной список добавятся задачи иного толка: скажем, вызволение нужных чинов из лагерей для военнопленных под личиной «весьма даровитых техников» с их последующим внедрением в арсеналы и конструкторские бюро.

Взяв за непреложное правило не доверять здесь ни единой живой душе, я принялся цепким взглядом изучать людей, суетившихся на внутреннем дворе. С десяток человек явно принадлежали к постоянной дворовой челяди, еще душ двадцать были пришлыми. Разница эта безошибочно читалась по платью и поведению: время клонилось к поздней ночи, и наемные поденщики из окрестных деревень, завершив дневную норму, уже собирали свой нехитрый инструмент, готовясь к уходу. И каждый из них, проходя мимо нас, благоговейно замирал и отвешивал глубокий поклон. Очевидно, слух о том, что их новым господином стал иностранец, уже успел облететь округу. Впрочем, признать во мне чужака не составляло труда: мой изуродованный шрамами лик и европейская военная выправка служили красноречивее любых верительных грамот.

Наконец, провожатый почтительно отворил пред нами массивные створки, и мы с Куросавой переступили порог дома. Миновав дощатый настил прихожей – так называемого гэнкана, – мы очутились в парадной части здания, служившей хозяевам для приема гостей и официальных визитов.

Просторная зала была сплошь устлана безупречно чистыми, едва уловимо пахнущими сухой соломой циновками-татами. В дальней стене виднелась уже знакомая мне ниша – токонома. Подобную архитектурную причуду я имел случай наблюдать в столичной гостинице. Здесь также покоился свиток с изящной каллиграфией и сиротливо ютилась пустая фарфоровая ваза.

Однако в самом центре залы зияло нечто, показавшееся мне сущей дикостью – утопленный прямо в пол очаг. Подобное устройство, именуемое здесь ирори, мне доводилось встречать разве что в убогих крестьянских фанзах и землянках, но никак не в дворянском гнезде. Впрочем, здесь это была аккуратно оформленная квадратная ниша, засыпанная мельчайшим песком, над которой на закопченном крюке висели чайники и какие-то мудреные чугунные котелки. Сомневаюсь, что на этом огне стряпали повседневную пищу; скорее, его разжигали для долгих чайных церемоний да праздничных бесед.

В остальном же убранство поражало своей звенящей пустотой. Ни столов, ни привычных европейскому глазу стульев – видать, в случае нужды прислуга приносила низкие лаковые столики и подушки для сидения. Аскетично до ломоты в зубах. Сюда бы парочку добротных картин в тяжелых рамах да дубовые шкафы с охотничьими трофеями! Воистину, если сия усадьба и принадлежала прежде самурайскому роду, то роду вконец обнищавшему. Где же фамильные клинки на стенах? Где медвежьи шкуры или хотя бы эти их трижды проклятые чернильные карпы на ширмах? В моем прежнем жилище при мастерских Итиро, при всей его казенности, обстановка была куда более европейской, нежели в этом оплоте восточных традиций.

Если мне и впрямь суждено задержаться здесь надолго, я живо выбью из этого дома самурайский дух и обставлюсь по-человечески. Вон в тот угол, аккурат под нишей с вазой, велю поставить мягкий кожаный диван. Вазу, кстати, недурно бы наполнить цветами, а то стоит как сирота казанская. А над очагом по центру залы можно и стальную решетку приладить, дабы жарить кавказский шашлык, не выходя из собственных покоев!

От приемной залы вглубь дома разбегались легкие раздвижные перегородки, ведущие в систему узких коридоров. По одну сторону анфиладой тянулись жилые покои, некогда принадлежавшие семейству прежнего владельца. И вновь – все та же удручающая скудость и аскеза. Либо бывшие хозяева вывезли всю мебель до последнего табурета, либо, по местному обыкновению, спали на скатанных матрасах прямо на полу. Лишь в одной из комнат нелепым монументом возвышалась моя железная походная кровать да знакомый книжный шкаф, предусмотрительно перевезенные со старой квартиры.

При этом каждое помещение было проходным: внешние стены заменяли бумажные решетки, выходящие на энгаву– дощатую галерею, опоясывающую дом и спускающуюся в небольшой, скрытый от посторонних глаз внутренний сад. Выход в этот тенистый садик имелся и прямо из парадной залы. Оттого весь господский дом казался мне одним гигантским, продуваемым всеми ветрами тамбуром, зажатым между суетливым внешним двором и тихим приватным парком.

В самом сердце внутреннего сада, куда вела прихотливо извивающаяся мощеная дорожка, располагалась изящная деревянная беседка. По левую руку от нее серебрилась гладь небольшого пруда, в котором лениво плескались упитанные декоративные карпы, а по правую – пестрели цветочные клумбы вперемежку с причудливо изогнутыми, мастерски подстриженными карликовыми соснами. Вдоль дорожки, словно безмолвные часовые, замерли традиционные каменные пагоды-фонари. Весь этот ландшафт опоясывала низкая, едва достающая до щиколотки ограда. На удивление, здесь царила благодатная тишина: вечный гомон и суета внешнего двора разбивались о стены дома и в это укрытие почти не проникали.

Управляющий Дайки почтительно проводил меня к беседке. Опустившись на резную скамью, я окинул свои новые угодья хозяйским взором. Красиво, спору нет, изысканно, но… до одури пустовато.

Сюда бы яблоньки посадить. А еще лучше – персиковые деревья. Или добрую южную алычу, кою я готов поглощать пудами. Да вишню, да кусты крыжовника! Выкорчевать бы к лешему все эти карликовые сосны да экзотические цветы, а на их месте разбить нормальный ягодник и оставить пару грядок под сладкий зеленый горошек.

Что, скажите на милость, может быть вкуснее горсти спелого крыжовника с собственного куста да молодого хрустящего гороха? Особенно если ловко снять внутреннюю жесткую пленку со створки боба – так можно и вовсе жевать его целиком, звонко похрустывая сладкой мякотью. Самое то поутру, после бурного застолья! А к слову о застольях – недурно бы еще огурчиков пупырчатых высадить. И грядку зеленого лучка…

От этих стратегических планов по переоборудованию самурайского сада в русскую дачу меня отвлек голос Куросавы.

– Ну как, по вкусу тебе новые хоромы? – усмехнулся он, вальяжно расположившись за столиком напротив. – Сдается мне, подобное имение на столичном рынке потянет тысяч на десять иен, не меньше.

– Дороговато будет, – я задумчиво покачал головой, в уме подбивая дебет с кредитом.

Даже с учетом солидного чека, коим сопровождалось вручение ордена Восходящего солнца, у меня наскребалось от силы две с половиной тысячи. И это при условии, что старина Итиро не станет крохоборствовать при дележе барышей от сдачи металлолома, а мне самому придется изрядно затянуть пояс. Капитал, конечно, по здешним меркам весьма внушительный, но для покрытия расходов на содержание подобной махины – капля в море.

– Зато респектабельно и сообразно статусу, – резонно заметил японский офицер. – Как это звучит в ваших русских поговорках? Первый парень на деревне?

Я рассмеялся. А ведь если вдуматься, то и впрямь – не ровен час, как к моим воротам потянутся вереницы свах. Жених я теперь завидный: при солидной должности, увенчанный орденом, да еще и с этаким хозяйством. А что лицо огнем изуродовано да глаза нет – так на это с легкостью закроют очи. Для обнищавших самурайских родов дочь – это в первую очередь выгодный капитал.

Чего уж греха таить, в нашем Отечестве дела обстоят схожим образом. Девица благородных кровей – это долгосрочное вложение для родителей, верный шанс породниться с более влиятельным семейством и поправить свои дела. Оттого-то их с юных лет и муштруют в пансионах, строго блюдут нравственность, нанимают учителей музыки и языков, дабы будущая супруга была не просто безмолвной и красивой декорацией, но всесторонне развитой спутницей жизни, способной поддержать светскую беседу и не ударить в грязь лицом перед важными гостями.

Одно меня утешало: замучаются эти почтенные свахи меня вылавливать. В своем новом имении я планирую появляться разве что глубокой ночью, и то исключительно ради сна. Чертежи, инспекции, строящиеся форты, а теперь еще и служба в Главном артиллерийском управлении… Пока все объекты объедешь, глядишь – и сутки вон.

– Господин Ямадо обмолвился, что казенный автомобиль от мастерских мне более не положен. Кто же тогда будет возить меня по служебным надобностям? – поинтересовался я, с хитрым прищуром взглянув на Куросаву.

– Об этом можете не кручиниться, – ответил офицер таким же многозначительным прищуром. – Помнишь, я предупреждал о неусыпном надзоре? Так вот, коль скоро ты теперь фигура видная, к тебе приставят личного шофера в чине сержанта Кемпейтай. Он-то и будет тебя исправно возить… а заодно педантично фиксировать, куда, к кому и зачем ты ездишь.

От такой новости я едва не поперхнулся. Стало быть, на моем проверенном канале связи через табачные лавки можно смело ставить крест. Слишком частые визиты за мундштуками под бдительным оком жандарма неминуемо приведут к провалу. Теперь вариант с радиопередатчиком и шифровками морзянкой выходил на первый план. Как и тайнопись в обычных письмах.

М-да… Даровали, называется, свободу, но тут же затянули удавку контроля. Премерзкое чувство: словно с запястий милостиво сняли кандалы, лишь затем, чтобы тут же заковать шею в тяжелые деревянные колодки.

– Да, чуть не забыл, – бросил Куросава, уже поднимаясь из-за стола. – Завтра с утра пожалуют портные, будут снимать мерки. Приказ пошить тебе парадный мундир, а то твоя казачья форма уже некоторым глаза мозолит. Сошьют на манер твоей, но со стилизацией под наш покрой. Помни: хоть ты и казак, но отныне – «наш» казак. Привыкай, Гриневич-доно.

Мы расстались по-военному кратко, обменявшись лишь скупыми кивками. Куросава удалился, а я остался наедине с управляющим Дайки-саном, который принялся с усердием экскурсовода водить меня по анфиладам, сопровождая путь витиеватой лекцией о традициях дома. К моему немалому облегчению, в глубине жилого блока обнаружился «европейский уголок», словно специально устроенный для таких, как я.

Здесь вместо привычных татами пол был устлан добротным паркетом, а вдоль стены – по восточной моде – расстелен увесистый ковер, упирающийся в солидный дубовый стол. К моему удовольствию, вокруг него стояли не подушки для сидения, а классические стулья с высокими спинками и обивкой, что разительно отличалось от остальной монастырской аскезы.

Несмотря на наличие электрического освещения, на столе по какой-то прихоти красовалась массивная керамическая лампа и механические часы с тихим, успокаивающим ходом. За спинкой стула высилась этажерка со свежими подшивками токийских газет, а в стороне притаился шкафчик со стеклянной дверцей. Внутри поблескивал небогатый, но достойный набор граненых рюмок и стаканов. Аскетично, конечно, но по сравнению с пустотой остальных комнат – сущая роскошь.

Я уже было собрался распрощаться с Дайки-саном и уйти в спальню, чтобы провалиться в сон – стрелки часов неумолимо приближались к десяти вечера, – как мои планы были вероломно нарушены. В распахнутые ворота усадьбы, едва переводя дыхание, влетел посыльный. Его вид не предвещал ничего доброго.

Как оказалось, прибыли гости. И вопреки моим опасениям встретить вереницу навязчивых свах, у ворот дожидались фигуры куда более серьезные: местный староста в сопровождении полицейского чина. Ночной визит официальных лиц в поместье, где я не прожил и часа, означал лишь одно: покой мне будет только сниться.