Текст книги "Рикугун хохэй тюи (СИ)"

Автор книги: Марк Фиттер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Казачий особый. Рикугун хохэй тюи.

Интерлюдия

Мария сидела за столиком в кофейной. Она впервые оказалась во Владивостоке и, как назло, не успела расспросить гимназических подруг, какова здешняя мода. Все сборы прошли в считанные часы, так что с собою она взяла лишь пару выходных роб, форменное гимназическое платье да необходимый минимум для дома.

К счастью, с ними поехала старая няня, обещавшая приглядывать за Машенькой. Фактически Софья Павловна одна и хлопотала по хозяйству, поскольку брат Марии, поручик Щербак, был заправским окопником – из тех армейцев, что привыкли спать на ящиках с патронами, укутавшись в шинель. О девичьем комфорте он не помышлял вовсе. Лишь после доброй нахлобучки и ворчания Софьи Павловны, Сашюр – как ласково звала брата Мария – нанял скромную квартиру на набережной, где их троица и разместилась.

На первом этаже дома помещалась прекрасная кондитерская, где молодая девица проводила почти всё свободное время, любуясь проходящими мимо офицерами. Моряки её мало занимали. По мнению Марии, супруг обязательно должен был обладать умной профессией, к коим морскую службу она не причисляла – флотские, на её взгляд, умели лишь красиво ходить на парадах да петь песни. К тому же молодая дворянка совершенно не питала тяги к морю. Куда больший трепет у неё вызывали защитные мундиры пехотинцев. Однако пехоту уже не ставил ни во грош её брат. По мнению поручика, «царица полей» сплошь состояла из твердолобых, хоть и преданных делу вояк. Вот уж где ума много не надо – так это передёргивать затвор трёхлинейки по команде.

А иных в поле зрения Марии, почитай, и не было. Разве что тот самый Семён, которому она писала. За прошедшую неделю она отправила уже три послания. Александр заставлял её по нескольку раз переписывать каждое, строго отбирая слова и вымарывая лишнее. После чего забирал листы и по нескольку часов корпел над ними, выводя между строк тайный текст особыми симпатическими чернилами, которые проявлялись от тепла.

– Муська! – голос брата оторвал девушку от созерцания строя молодых ратников, марширующих по набережной.

Мария обернулась на спешащего к ней Александра. Она даже не успела удивиться, лишь приметила в его руке небольшой почтовый конверт с до боли знакомой сургучной печатью графа Рокура. Пришёл ответ, а значит, их с братом тайное предприятие увенчалось успехом, и одно из писем всё-таки настигло храброго вахмистра Гриневича…

Глава 25

К началу лета японская армия уже направила на полевые испытания стационарные противошагоходные орудия-трубы. Те самые, на треногах. Стараниями Итиро и его артели удалось укоротить длину ствола до приемлемых двух метров. Снаряды, правда, вышли излишне громоздкими. К тому же они были раздельного заряжания: отдельно боевая часть, отдельно – пороховой картуз. Стрелку приходилось, откинув затворную заглушку с казённой части трубы, либо досылать элементы порознь, либо пользоваться уже собранными воедино патронами, кои готовил второй номер расчёта. Всё-таки японцы рассудили пока работать двойками. Так и трубу с боевым запасом переносить сподручнее, и в случае выбытия одного стрелка второй мог продолжать бой.

Штатно к трубе полагалось четыре раздельно укупоренных снаряда. По два на каждого номера. Боеприпасы переносились в особых ранцах-чехлах: в основном отделении покоилась боевая часть, а пороховые заряды размещались в боковых карманах. Пошивом этих сумок ведала ткацкая мастерская, принадлежащая сестре господина Итиро. Тот всю свою родню потихоньку пристраивал к перспективному казённому подряду. Всё-таки денег, выручаемых с постановочных боёв, ему теперь с лихвой хватало не только на финансирование собственных изысканий, но и на обзаведение сопутствующими мастерскими.

И хотя я продолжал выходить на помост, большую часть времени теперь проводил на стрельбище. Итиро испытывал разные навески пороха, а также на мне проверял стрельбу из различных положений и по разным мишеням. Настрелялся я до такой степени, что в какой-то момент начал высмаркиваться чёрным пороховым нагаром. Однако труды не пропали даром: когда прибыла армейская комиссия, Итиро с самым невинным видом демонстрировал господам офицерам, как я поражаю движущийся шагоход на дистанции в четыреста шагов. Армейцы радостно хлопали инженера по плечам, после чего удалялись праздновать успешные стрельбы.

Естественно, в полевых условиях первое же применение стационарных труб сильно огорчило армейцев, но там наверняка всё списали на нерасторопность личного состава, новизну техники и погодные условия. Приёмная комиссия-то воочию видела, что поразить цель возможно, а значит, изъян крылся не в орудии. В подтверждение сего Итиро раскошелился на издание брошюр с описанием боевого применения своего детища, снабдив их иллюстрациями и таблицами поправок собственного расчёта. Обозвал он этот труд «Хохэй Сягэки Кёфан» и принялся активно печатать в типографии своего брата. Последняя, о чудо, не так давно открылась в соседнем посёлке и промышляла как раз выпуском специальной и технической литературы.

Вообще, коммерческая жилка у честного японского государственного служащего была развита на зависть любому одесскому негоцианту. Постановочные бои он оформил на отца, который и сделался главным устроителем зрелищ. Сам инженер более не выходил к публике, усердно разыгрывая роль неприкаянного творца, чья жизнь проходит в мастерской за чертежами до поздней ночи, отчего половину следующего дня он почивает в своём кресле. Иной вопрос, что виною его недосыпа чаще становились заграничный алкоголь, вяленая рыба да посиделки за ломберным столом.

По вине моего французского приятеля Жана, повадившегося регулярно навещать меня с провизией и книгами на русском языке, в мастерской Итиро объявились новейшие механические автоматы для игр. Они представляли собою ящики с барабанами: игрок опускал монету, дёргал за рычаг, и колёса с различными картинками пускались вскачь. Ехидный японец сразу смекнул, что на этой забаве можно сорвать немалый куш, а потому спешно закупил дюжину подобных машин… и с головой погрузился в мир азарта. Он метал кости, метал карты, крутил колёса автоматов. В итоге, пока его артель днём доводила до ума противошагоходные орудия, сам он по ночам конструировал аппараты для облегчения чужих карманов.

Пару раз и я сделался невольным участником этих опытов. К счастью, тратил не свои кровные, а выданные Итиро монеты. Штука, конечно, завлекательная и азартная – глядеть, как крутятся колёса в надежде, что выпадет заветный ряд картинок. Но меня не затянуло. Что за прок от такой удачи? Лёгкий и быстрый барыш, на который уповает простой обыватель. Для меня истинный барыш – это боевая добыча, честные трофеи. Хочешь разжиться деньгами? Ну так впрыгни первым в неприятельский окоп, изруби пяток супостатов, а после пожинай плоды. Проиграть деньги не страшно – опуская монету в этот ящик, ты с ними уже распрощался. А вот попробуй не проиграть собственную жизнь в рукопашной сече… Вот где настоящий азарт.

Во всех этих механических автоматах имелась лишь одна великая польза: Итиро отвлёкся на них, и ему сделалось не до меня. Нет, я всё так же работал на стрельбище, но всё реже мои успехи проверял сам главный конструктор. Остальные же мастера не так сильно горели делом. Поэтому, когда я нарочно пускал снаряд мимо цели и грешил на кривизну ствола, они лишь согласно кивали головами и шли дальше ковырять своё детище. Дело пошло на лад – в смысле, замедлилось, я же всё чаще стал позволять себе вольности.

Теперь я уже без стеснения носил кубанку, невзирая на повседневный мундир офицера японской армии. Бывалые японские вояки и простые солдаты порой нервно протирали глаза, пытаясь взять в толк, не чудится ли им чертовщина. Но нет, не чудилась. Я наплевательски относился к их чужой форме и берёг честь собственной. Но не в одной кубанке заключалась моя свобода. Покуда надзор со стороны японцев ослаб, я получил возможность изредка отлучаться в город – и теперь уже не только ради балаганных выступлений.

– Кушай, кушай, – поддразнивал меня Жан, пока мы сидели за столиком в небольшой китайской харчевне. Вместо опостылевшего риса и рыбы я наконец-то дорвался до борща. Конечно, не до традиционного, а до какой-то местной пародии в виде жидкой похлёбки с капустой и мясом, но всё лучше азиатской преснятины.

– Ну извиняй, за лягушачьими лапками пойдём в следующий раз. Хотя ты их и без меня сожрать можешь, – усмехнулся я, отставляя пустую плошку объёмом едва ли с пару чайных чашек. Таким размахом русскому человеку не наесться, а ведь у них это почиталось за гигантскую порцию.

– Зря, кстати, смеёшься, – француз пригубил свой бокал. – По вкусу нечто среднее между цыплёнком и нежной белой рыбой. Весьма недурно, питательно и дёшево. Тебе непременно стоит отведать. К примеру, когда волею судеб окажешься во Франции…

– Не окажусь, – спокойно отрезал я. – Мне как-то в родном Петербурге привычнее.

– Кстати, о родине, – Жан хитро прищурился и понизил голос. – Твоя ненаглядная перебралась во Владивосток и теперь шлёт тебе оттуда депеши. Хочу отдать должное – прелестная девица! Она даже вложила карточку в один из конвертов. Вот только, друг мой, сдаётся мне, она тебе в дочери годится… Впрочем, если пожелаешь, мы могли бы устроить ответное красивое светописное фото. Только сперва тебя нужно принарядить, а то японский мундир тебе совершенно не к лицу.

– Письма ты мне, конечно же, не отдашь? – я откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. – Ну и о каком тогда сотрудничестве может идти речь, если я лишён возможности получать корреспонденцию от возлюбленной?

– Не ерничай, – француз хмыкнул и достал из внутреннего кармана пиджака несколько вскрытых конвертов. – Я обязан был проверить их на предмет скрытого шифра. Но увы – обыкновенные сопливые излияния влюблённой гимназистки. Настоящая патока! Даже читать неловко. Не знаю, как ты это терпишь. Всё настолько слащаво, что с первых же строк скулы сводит от этой девической сентиментальности.

– Ну а чего ещё желать суровому рубаке? Нежности мне как раз и не хватает, – ухмыльнувшись, я пожал плечами. – Но насчёт фото ты прав. Давай сделаем, и лучше парочку. А ещё лучше, если ты добудешь мне ручную камеру от «Кодака». Тогда я, глядишь, невзначай и мастерскую запечатлею, и полигон…

– Намёк понятен, – рассмеялся француз, но после добавил уже серьёзно – Не боишься, Семён, что за подобные карточки тебя к стенке поставят без лишних разговоров? Японская жандармерия Кемпейтай не дремлет.

– Их жандармы всю ночь режутся в привезённые тобой механические автоматы, а потом до полудня почивают прямо в служебных креслах, – парировал я. – Так что там насчёт фото в приличном мундире?

Уже на следующий день мне привезли заветный аппарат и передали вместе с провизией, припрятав на самом дне мешка с картофелем. Пришлось обустроить для него надёжный тайник: я выломал доску в полу под кроватью, куда и прятал камеру вместе с запасными роликами плёнки. Первые снимки и впрямь пришлось делать собственные. Я нарочно облачился в свой родной мундир со всеми наградами и упросил одного из нижних чинов за коробок добротных сигар запечатлеть меня. Извёл почти весь ролик, позируя в разных видах, но всякий раз скрывая изувеченную левую часть лица и руку – либо надевал перчатки, либо оборачивался вполуоборот. Незачем пугать бедную барышню шрамами, ежели она и правда существует на свете, а не является хитроумной уловкой Щербака.

Последние же кадры с этой плёнки я потратил на то, чтобы снять чертежи. Второй и третий ролики полностью ушли на рабочие снимки. Для этого приходилось являться в мастерскую по ночам и садиться за игру с Итиро, попутно делая кадры, когда тот отлучался. К счастью, у японца в такие минуты включался самый настоящий игровой азарт: увлечённый автоматами, он не замечал ничего вокруг себя. Так что уже через неделю я сумел предоставить Жану изрядное количество фотоснимков.

На родину же с очередным письмом отправились два ролика. Один – подставной, с моими портретами, второй – с секретными сведениями. Их я вложил в отдельный пакет вместе с посланием. Конечно, я жестоко рисковал, передавая столь явные улики, но, учитывая, что французы пока не разгадали наш секрет, можно было прикинуться простаком. Возможно, Жан не ведал о симпатических чернилах. Возможно, не догадался подогреть бумагу. Может, его и впрямь отпугнули нежные мечтания юной гимназистки.

Я же в её девичий текст не вчитывался. Нагревал в печи плоский камень и им водил по оборотной стороне листа, проявляя истинное послание. Щербак писал скупо. Давал указания, которые ему явно спустили свыше. Судя по всему, ведомости обо мне достигли нужных рук, так что теперь меня опекал один из отделов Главного управления Генерального штаба. Или, если сокращённо, ГУГШ. Что это за зверь такой, я не знал – видимо, учредили совсем недавно. Меня же зачислили в полевую агентуру, но пока лишь временно, на птичьих правах, поскольку никакого официального офицерского чина я не имел. От меня требовалось по возможности раздобыть чертежи, заводские описания и любые сведения об устройстве мастерских.

Писем было три не просто так. Щербак оказался отнюдь не дураком, а потому даже между строк писал так, словно старый товарищ обеспокоен судьбой сослуживца и обещает подсобить ему деньгами да прочим. Для того чтобы уразуметь истинный смысл послания, требовалось сложить все три листа пополам и приложить их краями друг к другу в строгом порядке. Только тогда разрозненные слова слагались в связную речь. Боюсь даже представить, сколько времени господин поручик над этим мудрил. Ну или советники из ГУГШ подсказали. Уверен, тамошним чинам подобные фокусы не в новинку, раз они так лихо приняли меня в дело и буквально в нескольких фразах обрисовали задачу.

Фотокарточка же таила в себе куда более занятную вещь. Обычный снимок – вершшка два в ширину да три в высоту – имел на обороте плотную бумажную подклейку. Под ней скрывался начертанный тончайшим пером поэтапный чертёж сборки беспроволочного телеграфного передатчика. Там же имелась краткая памятка, как правильно перечитывать строки. Как оказалось, в невинном девичьем тексте Марии тоже таился шифр – настоящая азбука Морзе, искусно вплетённая в знаки препинания, точки да тире. Я быстро перенёс всю эту цифирь на отдельный листок.

В письмах содержались часы и даты сеансов. В каждое полнолуние, ровно в два часа пополуночи, некто, находящийся неподалёку от меня, ждал моих донесений через этот хитрый искровой аппарат, который мне предлагали собрать на коленке. Видимо, господа из Генерального штаба слишком высокого мнения о моих умственных способностях. Но с другой стороны – кто я такой, чтобы не попытаться?

Заучить новый язык из точек и тире оказалось не так сложно, куда мудрёнее было разобрать, что вообще изображено на чертеже. Так что карточку Марии я на всякий случай оставил, а вот листы сжёг в печурке. Причём оставленный снимок я не стал прятать. Напротив, аккуратно пристроил на комод рядом с кроватью, и теперь на меня с чёрно-белого картона глядела улыбающаяся девчонка. И впрямь слишком молодая, чтобы числиться моей зазнобой. Ей от силы годов шестнадцать будет. Впрочем, здесь, в Японии, подобное не дикость. У них девица лет в двенадцать уже почитается за взрослую, а замуж местный закон дозволяет идти с пятнадцати. Другой вопрос, что до двадцати пяти лет японке всенепременно требуется согласие главы рода. Но в среднем все и венчаются – вернее, играют свадьбы – лет в шестнадцать-восемнадцать. Это если верить нижним чинам из охраны, с которыми я от скуки то и дело пробовал беседовать, дабы натаскать себя в японском наречии.

Получалось, правда, неважно. По-японски я всё ещё изъяснялся крайне паршиво, оттого регулярно сбивался на родную речь. И если в мастерской мои отступления карались внушениями и долгими нотациями от Итиро, то на стрельбище всем было плевать. Я мог хоть в бога-душу-мать орать – никто и слова не кричал в ответ. Видимо, понимали, что не следует лезть к вооружённому человеку со своими поучениями.

И ведь я один раз так какого-то их технолога чуть было на тот свет не отправил! Тот сдуру решил полюбопытствовать вблизи, как устроен выхлоп пороховых газов из казённой части трубы. Ну, бедолагу-японца и отбросило со страшной силой на пару саженей назад. С тех пор меня строго-настрого обязали выкрикивать «Выстрел!», всякий раз, когда я намереваюсь нажать на гашетку. Что характерно, туземцы одинаково прытко понимали и японский, и русский вариант команды. Благо орал я во всю глотку.

Так потихоньку и тянулись мои будни. В ожидании ответного письма я всё же занялся передатчиком. Для того чтобы уразуметь устройство схемы, пришлось усердно шерстить японские учебники – те самые, что мне изначально подсунул Итиро. Не без помощи служанки-переводчицы я уяснил для себя, что сие изделие пока находится за пределами моего понимания. Мне пришлось буквально с азов осваивать электротехнику. Прежде всё, что связано с проводами, виделось мне сродни колдовству. Я всегда с благоговением относился к господам инженерам, возившимся с гальваническими элементами и двигателями. Однако теперь я понимал, что это не просто чародейство. Это целый отдельный мир, живущий по своим строгим правилам и законам. Для обывателя, далёкого от темы, нет разницы, что за проволока, из какого металла она сработана, какова её толщина, в какую изоляцию она обёрнута… Однако то была лишь внешняя сторона вопроса.

Благодаря чертежам я узнал, что существует великое множество весьма причудливых приборов, которые сами по себе не имеют цены, но в совокупности с другими такими же деталями превращаются в настоящее оружие. Они могут породить свет. Могут дать силу, дабы претворить её в механическую работу. Могут заставить звук звучать громче. И ещё бог весть на что способны – а ведь я только начал вникать.

Мне потребовалась неделя, чтобы разобраться с начальными понятиями и под новым углом взглянуть на схему передатчика. Ежели допреж она казалась мне чем-то вроде описания чернокнижного ритуала с расположением предметов для приношения на алтарь науки, то теперь я не видел в ней ничего, кроме грядущей головной боли. Собрать-то её не мудрено, устройство действительно простое: гальваническая батарея, катушка Румкорфа, телеграфный ключ Морзе, искровой разрядник, антенна да заземление. Вот только всё это требовалось где-то сыскать, добыть и пригнать друг к другу.

Описание искрового передатчика Маркони-Попова отыскалось в одной из книг, там же приводилась и азбука Морзе, правда, переложенная на японские знаки-катакану. Труд велеречиво превозносил сие гениальнейшее изобретение, перевернувшее все представления о связи на войне. Книга бурно восхваляла применение беспроволочного телеграфа на кораблях – по всей видимости, в мою библиотеку её занёс кто-то из бывших флотских офицеров. Вообще, моя коллекция технической литературы стараниями Итиро регулярно пополнялась. Конечно, делалось это из лучших побуждений, но, скорее всего, мне просто сплавляли фолианты, которые господам офицерам недосуг было читать, а выбросить казалось жалко. Слишком уж мудрёный текст и великое множество непонятных чертежей. Вернее, непонятных лишь тому, кто в эти книги не вчитывался.

В любом случае, новые знания лишь усложнили мне жизнь. Я понимал, что задумка штабных инженеров из ГУГШ вполне реализуема, но послана она была, скорее всего, на чистый русский авось. Они ведь не ведали, в каких условиях я содержусь, а потому закинули этот план на удачу: авось парень окажется не дураком, расшифрует схему, да изыщет случай выкрасть всё необходимое. Если у меня выгорит – это будет не просто дерзость. Это станет самым отчаянным и безбашенным предприятием в моей жизни.

Помнится, я уже размышлял об азарте. О том, что смертный бой прельщает меня куда сильнее, нежели глупые игры на деньги. Так вот: от одной мысли, что мне придётся развернуть двадцатиметровую проволочную антенну под самым носом у пары сотен японцев, кровь уже закипает в жилах. А ведь при работе этот искровой передатчик издаёт страшный, ничем не прикрытый треск!

Страшно, дико и смертельно опасно. Точь-в-точь как в ночном поиске. А впрочем, я теперь и впрямь настоящий разведчик, только не из тех, что ползают на брюхе по маньчжурской грязи. Я, вахмистр Гриневич, – полевой агент Главного управления Генерального штаба. И наладить беспроволочную связь со своими – моя первая боевая задача в новой должности.