Текст книги "Рикугун хохэй тюи (СИ)"
Автор книги: Марк Фиттер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)
Гости безмолвствовали. Скрытые масками, их лица оставались для меня тайной; лишь два белых овала с узкими прорезями для глаз – ни узоров, ни признаков человеческих чувств. Даже жесты их были донельзя скупы. За все время моей речи ни офицер, ни штатский не шелохнулись. Точно изваяния или куклы, стояли они, внимая каждому моему слову.
Наступила тягостная тишина. Вряд ли они владели искусством безмолвного внушения, а посему было ясно: тот, кто первым подаст голос, и есть старший в этой паре. Однако с ответом они не спешили.
– Господин Гриневич-доно, – негромко произнес гражданский, – мы вас выслушали.
Он поднялся и с полным спокойствием направился к выходу. Штатский проследовал первым, за ним, чеканя шаг, удалился офицер. Никаких определенных ответов. И осталось неясным: желали ли они помучить меня ожиданием, дабы выторговать условия повыгоднее, или же решили подвергнуть меня тайной проверке, прежде чем войти в дело.
Про себя я в сердцах выругался. Ощущал я себя невольным актером в скверном балагане: все вокруг играли, опираясь на выучку и знание партитуры, меня же бесцеремонно вытолкали на подмостки, приказав играть роль, о которой я не имел ни малейшего представления. И ладно бы, коли суждено было мне изображать какое-нибудь дерево – махать веточками на заднем плане и помалкивать. Но нет, в этой пьесе на меня возложена одна из главных партий, а я, ко всему прочему, и афиши-то не видел!
Теперь оставалось уповать лишь на свои умения: на дерзость да на солдатскую удачу. Ну, и на чутье, казаку присущее. До сей поры удавалось не затянуть петлю у себя на шее, лавируя меж тонких, невидимых нитей разведок сразу трех держав. Главное – самому не спутаться в этом клубке да помнить, что сведения, доставляемые мною французам, равно как и то, что удастся выведать у них для японцев, должны неукоснительно направляться в Россию. Благо, каналы связи теперь известны.
А ведь если Кэмпэйтай соизволит ответить на мое прошение милостью, то мне куда сподручнее станет разъезжать по стране, посещая рауты и собрания. К тому же, добрые отношения с одной из правящих партий открывают передо мною многие двери, и если вдуматься – положение мое не такое уж скверное. Я не скрываюсь от контрразведки, напротив – служу ей верой и правдой. А то, что я постоянно на виду, так это даже на руку: поди уследи за тем, кто у всех перед глазами мелькает. Недаром говаривали: хочешь что-либо спрятать – положи на самое видное место.
Глава 34
Ночь прошла в тревожной тишине – ни призрака убийц, ни тяжёлых шагов жандармских чинов не нарушили моего покоя. Зато едва рассвет забрезжил серым, мутным светом в узких окнах гостиничного коридора, едва я, оправив мятую рубаху и натянув брюки, вышел в поисках умывальни, как столкнулся с Марией.
Она появилась из соседних дверей одновременно со мной, словно само провидение столкнуло нас в этот ранний час. Одетая в изящное прогулочное платье, сдержанное и строгое, она казалась видением среди казённой обстановки отеля. Рядом, словно тень, неотступно следовала няня.
– Вы уже отбываете? – негромко спросил я, бросив беглый взгляд по сторонам, где в полумраке замерли дверные проёмы, таившие, казалось, тысячи чужих тайн.
– Да, – Мария отозвалась едва слышно, и в её голосе прозвучала нотка затаённой скорби. – Часа два назад явился граф Рокур и настоял на нашем скором отъезде.
Она вздохнула – искренне, без тени притворства – и, опустив очи долу, метнула быстрый, почти умоляющий взгляд на свою спутницу.
– Ах, батюшки, – тотчас спохватилась няня, словно уловив незримый приказ, – платок-то свой я, кажется, в номере позабыла. Прошу покорно извинить.
Старушка низко поклонилась и засеменила обратно, оставив нас в утренней тишине коридора.
– Мария… – позвал я, едва выговаривая имя.
Сердце моё сжалось от острой, жгучей вины. В каких чудовищных играх, в какой паутине шпионажа и политических распрей, где жизнь человеческая ценится не дороже ломаного гроша, я невольно запер это хрупкое, чистое создание?
– Прошу вас, простите меня… – вырвалось у меня.
– Вам не за что просить прощения, Симон, – ответила она тихо, и в её голосе дрогнула струна, отозвавшаяся в моей душе печалью.
Она шагнула ближе, и я ощутил едва уловимый аромат лаванды, исходивший от её наряда. Мягкая, обтянутая тонкой лайкой перчатка легла на мою щеку, осторожно коснувшись грубого шрама – памятки о недавней схватке. Она подняла на меня взор – боязливый, полный немого вопроса и девичьей тревоги. Я затаил дыхание, превратившись в камень, не в силах ни молвить слова, ни отвести глаз от этого лица, озаренного бледным светом угасающего утра.
Эта юная, отважная дева взирала на меня с чувством, в коем мешались почтительность и глубокое сердечное сожаление. В её светлых, живых очах я прочёл то самое выражение, что привык встречать у новобранцев перед первым в их жизни боем: решимость и готовность поставить на кон всё, что имеешь. Быть может, для неё сие – лишь захватывающее приключение, о коем она в будущем станет рассказывать гимназистским подругам, греясь у самовара? А быть может, и нет – коли в Управлении заставили её подписать бумаги о неразглашении, то и тайна сия ляжет на её душу тяжким грузом. Как бы то ни было, Мария, волею судеб втянутая мною в этот водоворот, держалась с удивительным достоинством, не роняя маски даже в короткие минуты нашего уединения.
– Нет, голубка моя, – промолвил я, бережно обхватив её тонкое запястье и запечатлев осторожный поцелуй на тыльной стороне ладони. – Прошу вас, не вините себя и простите, что я предстал пред вами в столь… неприглядном виде. Я продолжу писать вам, но заклинаю: не привязывайтесь к старому вахмистру. Я бесконечно признателен вам за участие. Поверьте, одна лишь возможность видеть вас – великое облегчение для моей измученной души.
– Что вы, Симон, – она смущённо потупилась, и лёгкий румянец, подобный утренней заре, окрасил её щёки, но руки она не отняла. – Вам нет нужды извиняться. Для меня вы – храбрейший и благороднейший муж из всех, кого я знавала. На чужой земле, вдали от родных пределов, вы несёте на своих плечах все тяготы войны. Казалось бы, вы уже сполна испили эту горькую чашу и вправе искать покоя в семейном кругу, ан нет – вновь и вновь стремитесь к подвигам. Я почитаю за великое счастье быть с вами знакомой.
Мы могли бы предаваться сим высоким речам до бесконечности, но благостную тишину нарушил сухой голос графа Рокура. Жан возник в коридоре неожиданно, и по его нахмуренным бровям стало ясно – он крайне недоволен тем, что мы застали друг друга врасплох.
– Сударыня, время не ждёт, – отрезал он, вложив в эти слова всю вежливость, скрывавшую холодный приказ.
Мы обменялись прощальными взглядами, после чего Мария ускользнула прочь, а я, стараясь скрыть смятение, направился к умывальнику.
Настроение моё упало до крайности, стало паршиво, словно меня поманили сладостным плодом, лишь чтобы тут же отнять его. Толком поговорить мы не успели, передать весточку Щербаку – тоже. Впрочем, размыслив, я понял, что оно и к лучшему: её багаж наверняка будут выворачивать наизнанку при досмотре, так что передавать с нею что-либо было чистым безумием. У меня завелись иные каналы, куда надёжнее и безопаснее. Что ж, для виду я продолжу свою переписку, не прерывая этой тонкой нити, но теперь – с гораздо большей осмотрительностью.
Я едва успел умыться и облачиться в мундир, вернувшись в свой номер, как за мною явились. На пороге возникла пара жандармов Кемпейтай, а в сопровождении их – Курасава. Появления последнего я, признаться, совсем не ожидал. Впрочем, видимо, он принадлежал к той касте псов, что охраняют покой самых высокопоставленных персон. Должно быть, полковник сыскной части при правительстве – не иначе. Уверен, путь его был тернист: вышел из армейских низов, командовал разведывательным отрядом в глубоком тылу, а после, зарекомендовав себя мастером по части сыска и кровавых расправ, был прибран к рукам особым отделом охранки. Готов был биться об заклад на червонец, что именно такова была его жизненная стезя.
– Доброе утро, Гриневич-доно, – вежливо улыбнулся Курасава, отвесив скупой, как полагается человеку его чина, поклон. – Позволите присесть и побеседовать с вами?
– Вы меня задерживаете? – я не сдержал искреннего удивления и широким жестом указал на стол.
– А разве есть повод? – жандарм хитро прищурился и коротко хохотнул. – Полноте, не тревожьтесь – я всего лишь шучу. Ваши сношения с французами ни лично меня, ни моё начальство не занимают ни в малейшей степени. Иной отдел, возможно, и уцепился бы за вас, но получено высочайшее повеление – вас не трогать.
Двое его подручных остались дожидаться за дверью, а мы с Курасавой уселись за стол.
– В конечном счёте, что вы можете поведать французам? – продолжал рассуждать жандарм, не спеша отворяя портфель и извлекая из него исписанные листы. – Вы не инженер, технических тайн не разумеете, к секретным депешам доступа не имеете. Всё, что вам ведомо, французы и сами узреют на наших военных выставках да демонстрациях. Ну, разве что, расскажете о манере ведения боя, однако сильно сомневаюсь, что их светлые умы сами не промышляют подобными изысканиями.
Он положил бумаги на стол, глядя на меня тяжёлым, цепким взглядом.
– Гриневич-доно, даже если бы вы возжелали разыграть роль французского шпиона – в чём я, положа руку на сердце, сильно сомневаюсь, – у вас попросту недостало бы надлежащих навыков. Я вижу в вас превосходного рубаку, в чьей голове живёт тактическое мышление, но никак не коварный замысел. Всякие хитрости, шифровки да криптограммы – это не вашего ума дело. Ваша стезя – во главе казачьей сотни налететь на вражьи укрепления, да захватить укреплённую ферму. Ведь именно сим вы отличились в составе сто семьдесят первого Кобринского полка, будучи командиром пластунов при шагающей дружине поручика Щербака? Того самого поручика, чьей сестрой вы вчера имели честь любезничать в ресторане и с которой, как нам известно, состоите в переписке самого что ни на есть нежного, любовного толка…
Курасава выдержал театральную паузу. Медленно, с педантичностью старого архивариуса, он разложил на столе ворох донесений и рапортов, после чего снова уставился на меня с ледяной, почти хищной усмешкой.
– Ваша любезная барышня куда более занимала бы умы моих коллег из иного ведомства, нежели вы сами, Гриневич-доно. Но, как я уже имел случай заметить, плести сети интриг – это ремесло не вашего покроя. А посему, дабы опередить тех, кто непременно нагрянет к вам с допросами, предлагаю вам весьма занятную подработку, – он подался вперёд, и в его глазах блеснул стальной огонь. – Мне сказывали, что с вами надобно обходиться лишь прямо, ибо витиеватые намёки для вас суть пустой звук.
– На удивление, доложили вам истинно верное определение, – я усмехнулся, не сводя с него глаз. – Сказать по совести, господин Курасава, я до сей поры в толк не возьму, какого чёрта армейская жандармерия суёт нос в охрану политических особ?
– Позвольте внести ясность, – Курасава вежливо улыбнулся, точно учитель, поправляющий нерадивого ученика. – Кэмпэйтай, будучи военной жандармерией, блюдёт прежде всего интересы армии. Охрана государственных мужей – удел гражданской полиции столичного округа, именуемой Кэйси-тё. В вопросах же политического сыска верховодит Особая высшая полиция – Токко. Мой спутник, что был при мне на приёме, как раз из их числа.
– И в каком же вы чине? – я позволил себе дерзкую усмешку. – Весьма сомневаюсь, что простой офицер сподобился бы чести присутствовать на таком рауте, не говоря уже о том, чтобы самолично курировать доставку пулемёта и десятка винтовок.
– Рикугун кэмпэйтай тайса, – мой собеседник, казалось, даже внутренне расцвёл, произнося этот титул. – Ежели на ваш лад – полковник. Я ведь уже упоминал, что вышел из пехотных низов?
– Занятно, – я лишь тяжко вздохнул, чувствуя, как от всей этой чехарды начинает пухнуть голова. – Целого полковника отрядили на вербовку простого вахмистра.
Меня словно разрывали на части: с одной стороны – интересы «союзников»-французов, с другой – родное Управление, а теперь ещё и этот Курасава свалился как снег на голову. И всё же, интуиция подсказывала мне: не в шпионаже его интерес. Он был просолён порохом, как и я сам, – человек дела, предпочитающий свинцовый аргумент любому закулисному нашептыванию. В его присутствии веяло казармой и холодным металлом, а не пыльными папками тайных архивов. Что же он задумал?
– Ну, не то чтобы вербовать, – полковник хитро прищурился, словно лис, почуявший добычу. – Скорее, хочу предложить вам организовать охрану при ряде мероприятий, кои устраивают весьма высокопоставленные господа. Видите ли, друг мой, после столь яркого представления на банкете, вы сделались притчей во языцех в кругах, где ценят не только организацию караула, но и способность достойно отразить лихой накат врага. Разумеется, не без помощи тех самых «труб», что предоставил господин Итиро. На его товар нынче ажиотаж – спрос на него вырос не только среди интендантов, но и в частном секторе. Ряд политиков и воротил, кои пекутся о своей драгоценной шкуре, слёзно просили наш отдел подсобить в организации обороны их усадеб.
– Проще говоря, господа с тугими кошельками вознамерились превратить свои особняки в укреплённые районы? – я не удержался от усмешки. – Вот ведь потеха! Шанс того, что бунтовщики снова овладеют шагоходами да притащат артиллерию, ничтожен, а эти господа готовы целые состояния выкладывать, лишь бы быть готовыми к бою с механизированным зверем. Глупость, право, несусветная. Никто же не защищает торговую телегу полевой пушкой. У нас на Руси говорят: палить из пушки по воробьям.
– А у нас, самураев, есть пословица: даже если меч понадобится раз в жизни, носи его всегда, – парировал Курасава. – Они окапываются, это верно, но опыта современной войны, где сталь гнётся под натиском машин, у них недостаёт. Мало кто из строевых офицеров доводил дело до схватки с шагоходами, а уж тем более – умеет им противостоять. Оттого мой отдел и желает привлечь вас как специалиста. Разумеется, на условиях, весьма выгодных и для вас, и для господина Итиро. Он, к слову, уже дал добро и даже любезно предоставил нам оптовую скидку на закупку противошагоходных орудий.
Я ничуть не удивился. Этот прохвост Итиро, с душою одесского купца, не упустил случая сбыть с рук свои старые наработки под видом свежей оптовой партии. Все те «трубы», что я некогда забраковал на полигоне как капризные и неточные, теперь отправлялись ничего не подозревающим нуворишам. Нет, прицелиться и поразить цель они могли, вот только не на четыре сотни шагов, как то удавалось мне, а хорошо, если на две, да и то – коли стрелок обладает глазомером орла. Итиро же, без сомнения, будет валить все огрехи на «криворукость» расчётов, указывая на мой личный пример. Ведь я-то поразил машину на шести сотнях шагов! Не удивлюсь, если Итиро уже расписывает этот выстрел как попадание с целой версты, а десяток свидетелей, одурманенных его красноречием, только подтвердят сей вымысел. Дистанцию-то шагами никто не мерил, а оптический обман в пылу боя – дело житейское.
– Хорошо, – я выпрямился, стараясь сохранить невозмутимый вид. – Что конкретно от меня требуется? И сразу к делу: оплату я возьму не звонкой монетой, а услугой. Желаю лично познакомиться с теми господами, для которых мы станем возводить эти укрепления.
– Разумеется! Это непременное условие заказчиков: видеть лично вас, Гриневич-доно, в качестве устроителя обороны. Все ведь видели, какие фортификации вы умудрились возвести за световой день, – поверьте, многие оценили ваш инженерный талант, когда укрывались за ними от шрапнельного дождя. Так что будете представлены владельцам имений в самом торжественном виде, – рассмеялся полковник, довольно потирая руки.
На том и порешили. Работы по укреплению загородных дач высокопоставленных сановников закипели в тот же день. Не успел я как следует позавтракать, как к подъезду подкатил экипаж. Внутри обнаружились двое полицейских да сам господин Итиро; следом тянулась крытая телега, подозрительно просевшая под тяжестью ящиков с «изделиями» мастерской. Удивительно, но вечно словоохотливый япончик был нынче молчалив и собран, как сжатая пружина. Он не выпускал из рук блокнот, исписывая его какими-то расчётами, и почти не обращал на меня внимания – даже на мой мундир, украшенный полным набором боевых наград, он не кинул ни единого взгляда.
Должен признать, мой вид производил на местных чиновников неизгладимое впечатление. Первым на нашем пути лежал особняк господина Ямадо – именно этот старик, сухой, как высушенная на солнце хурма, вышел встречать нас на крыльце. Обменявшись подобающими поклонами и учтивыми приветствиями, он, не теряя времени, препроводил меня в свой кабинет.
Доселе мне не доводилось бывать в японских кабинетах. То ли у господина Ямадо был особый вкус, то ли веяния Европы брали своё, но обстановка поражала: вдоль стен громоздились картотечные шкафы да причудливые X-образные полки для свитков. Свитков этих было не просто много – наверное, две сотни старинных рукописей томились в ожидании прочтения. А посреди сего хранилища мудрости возвышался массивный стол из красного дерева. Признаться, я ждал, что увижу привычное для японцев сидение на коленях у низенького столика, но старик, к моему удивлению, предпочёл полноценное кожаное кресло европейского фасона.
– Гриневич-доно, – обратился он ко мне, когда мы расселись, и прислуга разлила по чашкам дымящийся чай. – Как вам сподручнее будет трудиться? Я могу предоставить снимки моего имения с высоты птичьего полёта, могу выложить на стол подробные план-схемы здания и окрестного квартала, а можете вы, если пожелаете, промерить всё лично, собственными ногами. Впрочем, сдаётся мне, я уже знаю ваш ответ. Чем больше сведений о месте сражения, тем вернее победа, не так ли?
– Истинно так, – подтвердил я, едва сдерживая усмешку.
Отодвинув в сторону фарфоровую чашку, я развернул перед собою тяжёлый, пожелтевший от времени пергамент. Под пальцами шуршала старая бумага, испещрённая филигранной тушью. Особняк, как и следовало ожидать, строился по канонам военного зодчества: мощные, почти крепостные стены, бойничные окна, узкие, словно волчьи пасти, да двери, способные выдержать таран. Внутри, в строгом соответствии с канонами, таился закрытый прямоугольный дворик: пройдёшь через гулкие залы, минуешь тёмные коридоры – и вдруг оказываешься в уютном, уединённом садике с зеркальным прудом и беседкой, укрытой от чужих взоров стенами особняка.
К имению, подобно крестьянскому посаду вокруг рыцарского замка, лепились домишки поселения для челяди. Не хватало лишь рва с крокодилами да подъёмного моста, чтобы картина средневековой твердыни стала полной.
Задача предстояла не из лёгких. Господин Ямадо мог хоть завтра выставить целую стрелковую роту с батареей в придачу, но как объяснить сие почтенной публике? Не прослыть бы выжившим из ума стариком, что на склоне лет вздумал превратить свою виллу в неприступный бастион, опасаясь теней прошлого.
Часа два я ломал голову над сим ребусом, пытаясь придумать, как окопаться, не навлекая на себя визита санитаров из психиатрического ведомства. Наконец, махнув рукою на сплошные траншеи, которые всё равно некому было бы занимать, я решил сменить тактику. Оборона должна быть незримой, вплетённой в саму плоть строений.
Устроившись в беседке, в самом сердце этого маленького мира, я разложил кальки поверх чертежей. В моём распоряжении оказался превосходный офицерский набор: карандаши, что слушались лёгкого касания, линейки, измерители, циркуль и даже курвиметр, бликующий серебром на солнце. Я принялся за работу, чувствуя, как внутри пробуждается привычный азарт планировщика.
Сперва я расставил пулемётные гнёзда по контуру внешних стен – пулемёт, ежели грамотно им распорядиться, способен удерживать пехоту на дистанции до пятисот шагов, не давая врагу даже головы поднять. Затем пришла очередь скрытых выносных позиций для противошагоходных орудий. Учёл я и крыши домов на самой окраине поселения. Там, среди традиционной черепицы, я разместил замаскированные «гнезда» для расчётов. В случае тревоги стрелок бесшумно поднимался на чердак, откидывал фальшивую секцию кровли, и «труба», до того сливавшаяся с крышей, мгновенно превращалась в грозное жало, готовое встретить стального монстра метким гостинцем.
Всё выглядело чисто, изящно и, главное, пугающе незаметно для стороннего наблюдателя. Господин Ямадо, наблюдавший за моими трудами из тени своей беседки, лишь одобрительно кивал, глядя, как на бумаге оживает крепость, о которой никто не посмеет догадаться до самого рокового часа.
Вдобавок ко всему, я укрыл все боевые гнёзда под уклон холма, на котором вольготно расположилось имение, – так противнику, вздумай он палить по стенам из пушек, куда сложнее было бы их засечь и разнести в щепки. Дистанции позволяли: по одну сторону тянулся поселок, две другие прикрывала речушка, а четвёртая, открытая полю, простреливалась пулемётным огнём насквозь.
Когда я представил готовую схему господину Ямадо, старик лишь удовлетворенно хмыкнул. И тут же – словно по мановению волшебной палочки – мне в распоряжение поступили два десятка местных мастеровых да целый взвод пехоты в придачу. На мой вопросительный взгляд он, уловив недоумение, пояснил, что наняли меня не в качестве кабинетного архитектора, а как распорядителя, знающего толк в военном лихолетье.
– А своих спецов, стало быть, не сыскалось? – не удержался я от досады.
– Все знающие офицеры нынче в Китае, – улыбнулся старик той особенной, мягкой улыбкой, что не сулит ничего, кроме новых трудов. – А те, кто остался в столице, не имеют ни капли вашего боевого опыта. Вы делом доказали свою состоятельность. И поверьте, в штабах не дураки сидят – все понимают, что ваш успех – не слепая удача, а холодный расчёт. Потому-то и оказано вам сие великое доверие.
– Эх, – я тяжко вздохнул, озирая раскинувшийся фронт работ, – а ведь мог бы сейчас почивать на кровати, не зная забот…
В душе моей заскреблась тоска по тихим дням в мастерской Итиро, по спокойной, пусть и простенькой работе над орудиями, где врагом была лишь железка, а не целая жизнь, которую надобно оборонять.
