Текст книги "Рикугун хохэй тюи (СИ)"

Автор книги: Марк Фиттер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Длинные, плотно облегающие рукава завершались манжетами, украшенными тем же механическим шитьем. Лиф платья, приталенный с величайшим мастерством, мягко обрисовывал стан, безмолвно свидетельствуя, что госпожа Танаки – отнюдь не хрупкая барышня, но статная женщина с благородными, полными формами. От бедер юбка плавно ниспадала в пол, образуя тяжелые, благородные складки бархата, которые в лучах угасающего солнца тонули в глубоких тенях, то вспыхивали густым синим огнем. При каждом шаге из-под подола выглядывали изящные черные туфельки на устойчивом каблуке.

Волосы её были уложены в элегантную, низко посаженную прическу, открывавшую изящный изгиб шеи, а несколько кокетливых прядей обрамляли лицо, придавая облику особую мягкость. Макияж – столь естественный и едва приметный, что казался даром самой природы: лишь тонкая линия подводки подчеркивала разрез её темных глаз, а коралловый оттенок помады придавал губам свежесть.

Украшения были подобраны с той же поразительной прозорливостью. В ушках поблескивали крохотные серьги-пусеты, исполненные в виде миниатюрных часовых шестеренок. На тонкой шейке покоилась изящная цепочка с кулоном – крошечным механическим сердцем, где вместо драгоценных камней мерцали рубиновые палеты часового механизма. На запястье позвякивал браслет из мельчайших латунных деталей и пружинок. Пальцы же её были свободны от колец – ни одного лишнего штриха. В руках она держала лишь небольшую дамскую сумочку, украшенную металлической накладкой в виде стилизованного пера.

Весь этот образ являл собой поразительное, почти магическое сочетание древних восточных традиций и индустриального века. Боюсь даже вообразить, сколько часов кропотливого труда ушло у неё на то, чтобы предстать предо мною столь совершенной. На её фоне мои военные сборы казались топорными и небрежными.

Тем не менее, она взглянула на меня, и в уголках её губ заиграла тонкая, ласковая улыбка, от которой вся моя офицерская выдержка едва не обратилась в прах.

– Признаться, я не ожидала, что вы явитесь, – проговорила она, остановившись передо мной. Она не отвела взора, глядя мне прямо в глаза, без тени женского жеманства. Благодаря каблучкам она стала чуть выше и теперь доставала макушкой мне до переносицы.

– Как же я мог не прийти? – тихо ответил я, чувствуя, как в груди разливается волна искреннего тепла. – Даже смерть не стала бы веской причиной, чтобы пропустить столь лестный вечер в вашем обществе. Позвольте предложить вам руку и помочь усесться в экипаж.

Танаки с нескрываемым интересом взглянула мне за спину, на ожидавшую машину, и тихонько ахнула.

– А вы умеете удивлять, господин Гриневич, – она протянула мне ладонь, позволяя отвести себя к моторному экипажу.

Я помог ей грациозно опуститься на мягкое кожаное сиденье. Пожалуй, в глазах японских консерваторов мой поступок выглядел верхом бесцеремонности, а для неё это было внове – не привыкла она к столь подчеркнутому европейскому галантству. Но я – грубый варвар с Запада, мне простительно не знать всех тонкостей восточного этикета, а она… она просто была захвачена врасплох этой простой мужской заботой.

Пока мы держали путь к пристани, я старался хранить молчание. Танаки извлекла из своей сумочки миниатюрный блокнот в тисненом переплете и принялась что-то исправлять в старых записях, сосредоточенно хмуря бровки. Я не решился нарушить этот покой и лишь искоса наблюдал за движением её пальцев. Удивительно аккуратные, тонкие, словно у виртуозной пианистки; трудно поверить, что они провели едва ли не половину жизни, выбивая дробь по клавишам печатной машинки.

Она сохраняла невозмутимость, лишь при виде нашей яхты, покачивающейся у причала, в её глазах мелькнуло искреннее изумление. Я помог ей взойти по трапу и подняться на палубу.

Там, на закрытой остекленной террасе, нас уже ждал сервированный столик. Где-то в отдалении, в полумраке, затаились музыканты, начавшие выводить плавную, тягучую мелодию в восточном духе. Я отодвинул для неё стул, дождался, пока она усядется, и занял свое место. Танаки хранила молчание, даже когда лакей внес французское шампанское в серебряном ведерке со льдом и поднос с поджаренными хлебцами, увенчанными зернистой осетровой икрой. Легкий, изысканный аперитив предвещал не менее изысканный ужин.

– Я просил о сей встрече, опасаясь, что столичный гомон заглушит те слова, кои мне надобно было произнести в уединении. Благодарю вас за то, что оказали мне доверие, – негромко произнес я, наконец прерывая затянувшееся молчание.

Мы не искали встречи взглядами. Яхта, мерно урча мощным двигателем, плавно отходила от причала, разрезая грудью темные воды залива. Шум набегающей волны, вплетаясь в тягучую мелодию восточных инструментов, создавал ту самую атмосферу, что наполняла собой недосказанность между нами.

– Город – это лишь эхо наших собственных помыслов, господин Гриневич, – ответила она, чуть наклонив голову. – Порой они звучат чересчур громко, не давая услышать истину. Но здесь, вдали от мирской суеты, эхо затихает, оставляя лишь то, с чем мы пришли. Позвольте надеяться, что ваши речи принесут с собою покой, а не бурю. Вы ведь разумеете, что доверие подобно океану? Оно способно как нести корабль на своих плечах, так и стать его безмолвной могилой.

Я позволил себе некоторую вольность: извлек пробку из бутылки шампанского. Короткий, сухой хлопок, разрезавший морскую тишину, заставил её едва заметно вздрогнуть. В глубине её темных глаз на мгновение вспыхнула искра – причудливая смесь искреннего изумления и едва уловимой усмешки. Я был далек от светских церемоний: если добрый алкоголь стоит на столе, его надлежит пить, а не мариновать в ведерке с тающим льдом.

Я протянул ей бокал, пренебрегая ритуалом подачи, и в упор встретился с ней взглядом – прямым, тяжелым, словно срез ствола противошагоходного орудия.

– Знаете, госпожа, – я слегка склонил голову, не выпуская её из вида, – море не терпит этикета. Оно требует либо глубокого почтения, либо полного подчинения. Ваше сравнение с океаном… оно верно. Но океан не испрашивает у капитана, готов ли тот к шторму. Он просто проверяет, достаточно ли крепко сшит корпус его судна.

Я сделал короткий глоток, чувствуя холодное жжение игристых пузырьков, и чуть понизил голос, превращая светскую беседу в тихий, опасный заговор:

– Вы опасаетесь, что мои слова обернутся бурей? Быть может, вы правы. Но глядя на этот город, на мириады огней, что тянутся к небу, точно огрызки сожженной бумаги, я твержу себе одно: тишина – это непозволительная роскошь для нас. Не будемте же лицемерить, делая вид, будто мы здесь лишь ради созерцания заката.

Я чуть качнул бокалом, наблюдая, как в золотистой влаге дробятся и пляшут далекие огни порта.

– Я пришел сюда не за покоем, госпожа Танака. Я прибыл, чтобы заключить сделку, пока сей океан, о котором вы столь поэтично рассуждали, не поглотил нас обоих. Скажите напрямик: ваш корпус достаточно крепок для столкновения, или мне стоит развернуть яхту к берегу, покуда еще не поздно?

Она едва заметно наклонила голову, и в её глазах мелькнуло нечто пугающее – холодное, запредельное спокойствие человека, привыкшего смотреть в лицо смерти без тени смятения. Она пригубила шампанское, не отрывая от меня цепкого, пронзительного взгляда.

– Какой решительный жест. Вы всегда предпочитаете брать свое, не испрашивая приглашения? В моей стране за подобную дерзость карают сурово. Но, быть может, именно поэтому я сегодня здесь. Знаете, в чем ваша главная ошибка, господин Гриневич? Вы полагаете, что еще можете развернуть яхту к берегу. Но взгляните за борт – мы уже в открытом море. И сей океан принадлежит не вам. Ответьте, вы действительно верите, что ваша «сделка» стоит того, чтобы поставить на кон абсолютно всё?

– Более чем, госпожа, – я довольно ухмыльнулся, внезапно осознав, что произношу совсем не те слова, что выверял в уме все эти дни. – Вы вопрошаете, стоит ли сделка риска? Я явился сюда, чтобы толковать об Арсенале, о торговых маршрутах и судьбе паровых машин. Но, глядя на вас сейчас, я осознаю, что совершил стратегический просчет. Я пришел не за сведениями. Я пришел за единственным человеком, который в этой игре знает правила лучше меня.

Я подался вперед, чувствуя, как внутри закипает странная, пьянящая решимость.

– Я не мастер куртуазных ухаживаний, госпожа Танака. Но я доподлинно знаю, что такое «точка невозврата». Так вот, я её миновал. Станьте моей. Не в делах, не в ваших бумагомарательствах, а… просто станьте моей женщиной. Пусть океан сам рассудит, кому из нас суждено пойти ко дну, но я не желаю встречать завтрашний день, играя с вами в кошки-мышки.

Глава 45

Танака замерла. Шум ветра в вантах яхты внезапно показался мне оглушительным, заполнившим собой все пространство. Она медленно опустила бокал на стол – резкий, сухой звон стекла о полированное дерево прозвучал в ночной тишине с отчетливостью оружейного выстрела. Музыка, что звучала до боли заунывно, уже не могла пробиться сквозь шум стука сердца в висках. От ее молчания, меня внезапно пробил холодный пот. Она не смотрела на меня; её взор был прикован к темной, маслянистой воде, в которой дрожали и гасли огни далекого порта.

– Вы произнесли слова, за которые в приличном обществе карают вечным изгнанием, – её голос едва заметно дрогнул, но она в тот же миг совладала с собой, вновь обретая маску ледяного спокойствия. – Вы требуете от меня безумия, Семён. Вы – самый невыносимый человек из всех, кого я знала. Вы растоптали все правила, вы разбили мой покой и теперь предлагаете мне добровольно разделить с вами вашу бурю.

Она горько усмехнулась, окинув меня взглядом, в котором сквозила странная, пугающая печаль – как у человека, постигшего неотвратимость своей участи.

– У меня нет ответа, который удовлетворил бы ваш холодный рассудок. Но, клянусь, если я отвечу «нет», я буду терзаться об этом до конца своих дней… Прошу вас, позвольте мне отсрочить окончательное решение. Но дабы между нами не осталось недомолвок, я скажу напрямик: я навела справки о вас.

Она вновь извлекла из сумочки свой блокнот, мельком сверилась с записями, а затем вскинула на меня взгляд – холодный, пронзительный, точно у следователя Кемпейтай, допрашивающего арестованного в сыром подвале.

– Гриневич Семён Петрович, тридцать семь лет, уроженец Санкт-Петербурга. Верный подданный Российской империи. Участник стычек на реке Кушке, Памирской экспедиции, второй Англо-бурской войны, а ныне – Русско-японской кампании. Это ваша четвертая война. Вы превосходный разведчик – кажется, у вас это величают «пластун».

Она начала перечислять факты моей биографии с безжалостной точностью, словно читала вскрытый служебный пакет:

– На Кушке вы числились рядовым охотником конной сотни. В Памире воевали в высокогорье как командир разведывательного отряда, где перенесли тяжелую горную болезнь и жестокие обморожения. В Англо-бурскую вы входили в число мобильных артиллерийских групп, неоднократно выступая добровольцем в составе рейдовых отрядов. В текущей войне вы состояли в должности командира специального отряда разведки при шагоходном соединении. Повторюсь: вы – профессиональный военный разведчик, опытный боец и истинный кадровый офицер.

Мицуко сделала паузу, и в тишине слышно было лишь мерное урчание судового двигателя.

– Весь ваш жизненный путь – это отчаянное балансирование на тонкой грани между смертью и славой. Но что поразительно: на родине вы признания не сыскали. Задумайтесь, Семён: почему вас столь рьяно опекают влиятельные политики? Вы – специалист иного порядка, иной закалки. Ваше участие в делах политической партии не просто перевешивает чашу весов – вы целиком ломаете государственный балансир.

– Госпожа Танака, – я не отводил взгляда, прямо глядя ей в глаза, – спрошу начистоту. Вы – агент Кемпейтай? Меня сейчас примут под белы рученьки и потащат на допрос?

Она вежливо улыбнулась, не отпуская бокала, и потяну его, сделала глоток шампанского.

– Боюсь, что Кемпейтай вы как раз совершенно не интересны, – ответила она с обезоруживающей прямотой. – Вы для них слишком… прямолинейны. Я нисколько не желаю вас задеть, Семён. Ваша оборона имения господина Ямадо показала, что вы – отменный вояка, но в шпионской стезе вы – сущий новичок. Ваши сношения с французами видны невооруженным глазом, и сразу ясно, что они вам помогают не за просто так. Более того, ваш друг Жан давно помечен в соответствующих списках как агент французской разведки.

Она выдержала паузу, наслаждаясь моим замешательством.

– Однако же, никто не ставит вам палок в колеса по одной простой причине. Пока вы здесь, на виду, вы предсказуемы. Вам удобно подбрасывать информацию, которую вы, в силу своих симпатий, передадите французской стороне. Учитывая, что вы до сих пор не предприняли ни единой серьезной попытки связаться с Россией, помимо частных писем для сестры вашего друга, господа из Кемпейтай сделали тот же вывод, что и я: вы разочарованы в своей империи, которая не нашла для вас места. Как бы вы ни препирались с господином Итиро, но японский орден, что красуется у вас на груди, вы носите с честью, порой даже выше родных наград. Вы сами начали говорить прямо – этим вы мне по душе, с вами нет нужды юлить.

Я с легкой усмешкой поднял руки в притворном жесте капитуляции.

– Что ж, вынужден признать: я застигнут врасплох. Браво, госпожа Танака! Я искренне преклоняюсь пред вашим умом и искусством собирать сведения.

– Оставьте, Семён, это пустое, – она довольно хмыкнула. – Я лишь заглянула в пару архивов да перемолвилась словечком с нужными людьми в секретариате. Вы, став полноценным специалистом при Артиллерийском управлении, обзавелись личным делом. Поскольку вы – иностранец, Япония в свое время запросила вашу послужную карту. Ваша же родина сама прислала нам всю информацию: все заслуги, все награды, все кампании. Будь вы шпионом, ваше прошлое в полевой разведке постарались бы вымарать, скрыть, замести следы. А так… для Кемпейтай вы – открытая книга. Потому вы им и не интересны. В вас видят лишь добросовестного наемника на службе Императора, а вовсе не загадочного лазутчика.

– Признаться, звучит так, будто я – деревенский увалень, для них совершенно неинтересный, – я невесело усмехнулся, глядя на свое отражение в бокале. – Но да и пусть, мне же спокойнее. Но позвольте полюбопытствовать: неужто в моем формуляре приписана и моя приязнь к французам?

– Официально – нет, но будьте уверены: о ней давно ведомо всем, кому сие знать положено, – она ответила с ироничной усмешкой и в упор посмотрела на меня.

– Я восхищаюсь вами, Мицуко, – я согласно кивнул. – Право, если бы в вашем ведомстве все трудились с таким же тщанием… Впрочем, сдается мне, не одного меня недооценивают на родине, не так ли?

Я заметил, как улыбка медленно сползла с её губ. Она помрачнела, откинулась на спинку кресла и скрестила руки на груди. Вся восточная этика, напускная уклончивость и этикетные условности разом испарились. Мы беседовали не как кавалер с дамой на рандеву, а как два уставших труженика, случайно встретившихся в курилке заштатной мастерской.

– Семён, вы когда-нибудь вдыхали воздух в нашей канцелярии к исходу смены? – её голос звучал глухо. – Это густой дух дешевых чернил, испарины и… самого беспросветного отчаяния. Вы полагаете, мои коллеги не работают так усердно? Они давно забыли, что такое расчеты и уравнения. Всё, что занимает их мысли – размер приданого да то, как удачнее выйти замуж, лишь бы навсегда сбежать от бумажной работы. А юные девицы, что поступают к нам после школы… они и не ведают, какая участь их ждет. Начальники почитают их не более чем предметом мебели, коий можно… нагнуть над столом, коли того потребует мимолетное настроение. И они молчат. Ибо в нашей системе молчание – единственный способ хоть как-то подняться по службе.

Она вещала об этом с горькой, почти хирургической отстраненностью, смотря в сторону и не отрывая взгляда от темной воды, разрезаемой килем яхты. В её голосе не было ни капли жалости к себе – лишь холодная констатация системной поломки.

– Танака, я собственными глазами видел, как превращаются в руины города, но то, о чем вы толкуете – это медленная, мучительная смерть духа, – я помолчал, подбирая слова. – Вы правы, канцелярия Арсенала изъедена гнилью до самого основания. Но ответьте мне… неужто вы жаждете провести всю жизнь в этих стенах, ожидая, пока они доберутся и до вас? Насколько я успел заметить, вы не посещаете общих собраний и светских сборищ?

Наш разговор, столь многообещающе начатый с предложения партнерства, стремительно свернул к обсуждению той гнилостной изнанки Арсенала, которую здесь, на Востоке, принято старательно прятать за фасадом безупречного приличия. Но я видел, как эта язва разъедает их систему: будь то тупоголовые сановники, губящие смелые начинания инженеров, или же распоясавшееся начальство, превратившее канцелярию в застенок для юных девиц, вынужденных торговать собою ради куска хлеба.

– Семён, боюсь, мы говорим на разных языках, – она горько усмехнулась, и в этом жесте было больше усталости, чем иронии. – У меня нет путей к отступлению. Меня раз за разом стращают переводом в архив, но всякий раз оставляют на месте, ибо я единственная, кто там еще не разучился работать. Я словно прикована к этому чертовому столу, лишенная права на волю. Я не могу саботировать порученное дело – трибунал и расстрел станут финалом. Не могу и трудиться спустя рукава – тогда весь гнев начальства обрушится на моих коллег, и вот их-то точно сошлют в архив.

Она замолчала, глядя на отражения огней в темной воде.

– Вчера я задержалась допоздна, сверяя накладные на 120-миллиметровые снаряды, что снаряжаются ныне для Сахалина. Уже уходя, я приметила, что руководитель направления все еще на месте – случай для этого старого лентяя немыслимый. В кабинете воцарилась звенящая тишина, а следом… я услышала звук отодвигаемого стула. Дверь была чуть притворена, и я, сама того не желая, стала невольной свидетельницей. Там была Мицуко, одна из наших новых делопроизводительниц – девчонке едва исполнилось девятнадцать. Она знала, что я могу идти по коридору, но даже не обернулась. Она просто задрала юбку, прижалась к столу и… приняла его, как бессловесная тварь в дешевом портовом кабаке. Знаете, за что? За квартальную премию да обещание не гноить её в архиве. Она даже не стонала, Семён. Она смотрела в окно. Так, будто её самой в этой комнате не было.

Она выдержала паузу, и в этой тишине, казалось, звенела вся её ненависть к этой проклятой машине.

– Она вовсе не овца, Семён-сан. Не покорная скотина, идущая на бойню. Она – смышленая девчонка, которая слишком рано осознала: в нашем Арсенале ум и опыт ценятся куда меньше, чем умение правильно раздвинуть ноги. И самое страшное – я видела, как она вышла из кабинета. Поправила волосы, взяла папку с бумагами и улыбнулась мне так, словно мы с ней равны. Она уже стала шестеренкой этого механизма.

Я опешил, не понимая, к чему эта, казалось бы, холодная и рассудительная дама вываливает на меня поток столь неприглядных откровений. Но мгновение спустя меня осенило: это проверка. Топорная, прямолинейная, но в своем роде действенная. Если я приму подобные порядки как должное или, упаси боже, сочту забавными – я проиграл. Я знал немало офицеров, да и простых солдат, которые в этой истории увидели бы лишь сальную похабщину и ухмылялись бы, представляя себя на месте того самого похотливого начальника.

Возникло даже сомнение: а существует ли эта девица на самом деле? Не есть ли это психологическая ловушка, искусная комбинация со стороны Танаки? В её исповеди крылась куда более глубокая подоплека, нежели простая жалоба на нравы.

– Значит, они превращают талантливых женщин в покорное стадо, дабы ими было сподручнее управлять, – я произнес это хладнокровно, отвечая на её боль не сочувствием, а безжалостным анализом. – Это не просто разврат, Танака-сан. Это способ вытравить личность, лишить человека воли, дабы никто не смел задавать неудобных вопросов по бюджету или техническим просчетам. Когда они отнимают у женщины достоинство, они лишают её возможности сказать «нет», когда из-за их решений на фронте будут тысячами гибнуть люди.

Я говорил не как сочувствующий кавалер, а как офицер, видящий гниение системы изнутри. Быть может, она открылась мне лишь потому, что я чужак, иностранец, для которого эти местные устои – дикость. Хотя я был уверен: и в наших штабных кабинетах сидят такие же «делопроизводители», что в двадцать с небольшим уже имеют ордена и должности, до которых таким трудягам, как Танаки, расти десятилетиями.

Разговор наш оборвался так же внезапно, как и возник. Я не стремился его продолжать, а она, погрузившись в свои мысли, хранила молчание. Подали закуски: тончайшие ломтики фуа-гра и салат из свежайшего краба. Следом внесли основные блюда: прозрачный куриный бульон с нежнейшими профитролями, филе морского леща по-французски и сочный стейк с гарниром из спаржи.

Мы ели в молчании. Мои манеры были куда грубее: за годы в окопах и горных переходах я отвык от изящества, тогда как Танаки владела столовыми приборами с тем врожденным изяществом, коим обладают лишь люди высокого воспитания. Но в какой-то момент, при поедании стейка, случился конфуз: я, увлекшись, перехватил нож прямым хватом, вонзаясь в мясо коротким отточенным уколом, и тот, пробив стейк с лязгом ударился о тарелку.

Танаки не выдержала, прикрыла рот тонкой ладонью и тихо, почти по-девичьи рассмеялась. На мой вопросительный, слегка нахмуренный взгляд она пояснила, продолжая улыбаться глазами:

– Вы сжимаете нож так, будто намереваетесь нанести добрый десяток колотых ран бедному куску говядины, – проронила она с мягкой улыбкой, в которой на сей раз не было ни тени насмешки. – Впервые вижу человека, который обращается со столовым прибором как с верным кинжалом.

– Нож есть нож, – парировал я, не смутившись. – В каких бы условиях он ни оказался, его предназначение остается неизменным.

Так наша встреча и протекала. Мы обменивались короткими фразами, облеченными в вежливые улыбки, но содержательный диалог не клеился. Либо Мицуко погружалась в пучину собственных дум, либо мои реплики не вызывали у неё должного отклика. Мы обсудили мое имение, рассуждали о хозяйстве – десятке гектар рисовых полей, доставшихся мне вместе с усадьбой, – говорили о назначении в Артиллерийское управление.

Куда более живой интерес она выказала, когда речь зашла о боевом опыте и применении артиллерии в столкновениях с шагоходами. Тут уж я, не сдержавшись, вложил в рассказ все свои чувства. Я живописал, как горела вражеская «Бочка», как в ледяном мареве я, оставшись в одиночку прикрывать отход Щербака, поджег вражескую машину и петлял «зайцем» по глубоким сугробам, уходя от погони. Я словно вновь проживал эти мгновения – гарь в легких, свист металла, ослепительную вспышку взрыва.

Она слушала внимательно, почти не шелохнулась. Когда я замолкал, она по какой-то привычке едва заметно кивала – короткий, выверенный кивок, подобный удару тонкого пальчика по клавише печатной машинки, знаменующий начало нового абзаца. Быть может, это была лишь дань вежливости, следование строгим правилам местного этикета, но этот жест отчего-то казался мне очень личным.

А яхта тем временем неспешно шла вдоль берега. Танака то и дело вглядывалась в черную гладь воды, то переводила взгляд на мерцающие огни города. Я не питал иллюзий насчет «успеха» первой встречи, но её холодная отстраненность всё же задевала мужское самолюбие. Я не поскупился на это рандеву – большинство столичных дам, будь они иного склада, давно бы нашли повод продолжить вечер в моем доме за чашкой чая или чем покрепче. Однако она лишь пару раз обмолвилась вопросом о том, в каком районе расположено мое имение. Я ни на миг не сомневался: завтра же она досконально прошерстит все архивы, изучая мои активы, доходы и сбережения.

И всё же… возможно, именно эта неприступность меня и пленила. Была бы она девицей попроще, мне бы и интерес был иного сорта – я бы взял её «штурмом» с помощью калейдоскопа дорогих развлечений, недоступных «серой мышке» из административного корпуса завода. Здесь же мне приходилось выстраивать сложный маневр для аккуратного прорыва обороны.

Мне приходилось анализировать каждое её слово на лету, моментально взвешивая ответ. Сперва я расплывался в вежливых вводных конструкциях, поддерживающих беседу, а в это время мой разум лихорадочно формировал «удобоваримый» ответ, чтобы затем выдать его с предельной точностью. Подобной интеллектуальной нагрузки я не испытывал даже тогда, когда планировал самые рискованные рейды по тылам противника. Это была не просто беседа – это была схватка, в которой я был намерен если не победить, то хотя бы не проиграть.

– Должна признать, вечер был превосходным, – спокойно улыбнулась она, подавая мне руку, когда мы сходили по трапу на причал.

В моем нутре всё кипело. Для неё это был «превосходный вечер», а для меня – сложнейшая психологическая дуэль, в которой я едва ли сумел удержать ничью, избежав разгромного поражения. Как ни крути, сложно не выставить себя бескультурным варваром, когда ты им, по сути, и являешься.

Впрочем, я не мог сдержать улыбки. Мицуко была бесподобна, и от одного её вида на душе становилось легче. А уж как она «стреляла» глазками… эти кроткие, едва уловимые взгляды попадали мне прямо в сердце куда точнее, чем осколки тяжелых снарядов. Расставаться после стольких часов, проведенных вместе, было до боли досадно. И когда экипаж остановился у входа в женское общежитие, а я помог ей сойти на тротуар, я не удержался:

– Могу ли я надеяться на скорую встречу? – негромко произнес я, задерживая её ладонь в своей чуть дольше, чем того требовали правила приличия.

Танаки нахмурилась и тревожно огляделась. Улица была погружена в густую ночную мглу; редкие фонари лишь подчеркивали мертвенную пустоту вокруг. Мы стояли в желтоватом, дрожащем круге света, падающем от входа в здание.

Убедившись, что поблизости нет случайных свидетелей, она тяжело вздохнула. Подняв руки к голове, она точным, отточенным движением извлекла шпильку из своей прически. Короткая пауза – и холодный металл лег на мою ладонь.

– Кажется, она совсем перестала держать волосы… – произнесла она подчеркнуто холодно, почти бесстрастно. – Быть может, вам она пригодится как инструмент. Или как талисман.

Последовал короткий, безупречно вежливый поклон, и она, не оглядываясь, поспешила скрыться за тяжелой дверью.

Я остался стоять в ночной тишине, глядя на изящную дамскую шпильку. В моих пальцах, привыкших к грубой стали винтовок и противошагоходных труб, эта крохотная вещица казалась чем-то до нелепости хрупким, но в то же время – бесконечно важным. Я сжал её в кулаке, чувствуя, как холод металла постепенно согревается теплом моей кожи. Это был не просто подарок. Это был сигнал. Вызов, принятый ею.

Игра только начиналась.