Текст книги "Рикугун хохэй тюи (СИ)"

Автор книги: Марк Фиттер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Глава 46

Минуло несколько дней с того памятного вечера с Мицуко. Служба моя в Артиллерийском управлении протекала на удивление гладко, более того – она оказалась по-настоящему захватывающей. В моем распоряжении были обширные архивы различных мастерских; я имел возможность вхождением в любой цех и со всей пристрастностью вопрошать инженеров о тонкостях их технологического процесса. Легенда, столь искусно сработанная господином Итиро – мой переход из статуса простого военнопленного в касту «иностранных специалистов» – действовала безотказно.

Задавая зачастую нарочито простецкие вопросы, я попросту давил любого инженера, осмелившегося усомниться в моей профессиональной пригодности, самим своим авторитетом. Для них я был иностранный мэтр, подкреплявший теорию суровой практикой на полях сражений. При том я отнюдь не был невеждой: ведал, как устроены шагоходы, мог без запинки описать кинематическую схему трансмиссии, без труда определить калибр орудия и поведать о номенклатуре боеприпасов. Война научила меня непреложной истине: узколобые спецы гибнут в первую очередь из-за своего же неведения. Посему я старательно впитывал всё, до чего только мог дотянуться мой взор.

В политические прения я не лез, на двусмысленные вопросы о моих партийных симпатиях отвечал уклончиво, а о начальстве отзывался с подобающим почтением. Меня интересовал сугубо рабочий процесс и инженерное искусство. Такая сдержанность явно подкупала моего непосредственного начальника, генерала Арисаку. Поначалу, во время совместных инспекций производства снарядов, он то и дело пытался поймать меня на слове, выведывая, с кем из влиятельных сановников я предпочитаю вести дела.

Мой ответ – «с теми, кто приносит реальную пользу Империи» – его немало изумил. Но куда больше его поразил мой подход к делу. Я не боялся запачкать мундир и лез прямо в механизмы, досконально изучая каждый узел. Не будучи силен в заумных теоретических выкладках, я задавал вопросы, от которых у иных техников шевелись волосы на голове. Меня интересовала каждая потертость, каждый изъян, возникший при сборке. Если кто-то пытался отнекиваться, мол, «так и должно быть», в дело вступал генерал Арисака или инженеры-технологи. Сперва «додавливали» технаря, выясняя, частная ли это ошибка или систематический брак. Если же обнаруживалась системная неисправность, начинали «крутить хвост» инженеру, отвечающему за сей участок. Ну а коли проблема коренилась не в нерадивости рабочих, из теплого кабинета прямо в шум цеха выдергивали того самого чинушу-снабженца, что был ответственен за обеспечение производства.

Во время одной из таких инспекций наша делегация, ведомая дежурным инженером, проследовала в цех изготовления шарнирных узлов. Я, по своему обыкновению, направился прямиком к стеллажам с готовой продукцией. Попытки сопровождающих меня остановить были мгновенно пресечены генералом Арисакой: к тому времени мы с ним уже выявили двух казнокрадов, бессовестно пиливших бюджет на закупке инструмента и расходных материалов.

– Позвольте, это какая-то злая шутка? – поинтересовался я у инженера, выставляя с полки на стол пять корпусов шарниров.

Я брал образцы наугад, но на каждом обнаруживался один и тот же дефект: излишняя шероховатость и грубые выступы в посадочном гнезде, из-за чего сам шар шарнира – размером с ладонь – то и дело клинил и истирался при малейшем движении. Пока инженер лихорадочно искал оправдания перед высокими чинами, я прихватил один из забракованных корпусов и направился к станкам. Мне хватило одного взгляда на работу токарей, чтобы вскрыть причину беды: резцы пребывали в плачевном состоянии, представляя собой сточенные, обломанные огрызки. Они не срезали металл, а рвали его, оставляя глубокие борозды и рваные края. Расспросив мастера, я выяснил горькую правду: начальство новых резцов не выдает, а на заточку старых времени не выделяется.

Я незамедлительно доложил о находке Арисаке. Генерал, не теряя ни минуты, приказал вызвать ответственного за снабжение цеха. Чиновник явился спустя несколько часов: в рабочее время он, как оказалось, «отбыл по неотложным делам».

Я нисколько не удивился, увидев полноватого господина лет пятидесяти. Судя по его вальяжной осанке и излишней наглости, это был типичный ставленник из политических кругов, устроившийся на «хлебное» место. Впрочем, на партийных собраниях я его не припомнил – а это значило, что либо он мелкая сошка, либо принадлежит к конкурирующей фракции.

В отличие от генерала Арисаки, который, хоть и морщился от неприязни, был скован рамками субординации, я обладал куда более широкими полномочиями. Для всех я был «иностранным варваром», а значит, на меня не распространялись местные приличия и бюрократические проволочки. Чиновник, очевидно, не ведал, с кем имеет дело, и потому, не стесняясь, начал заливать соловьем, сваливая всю вину на «нерадивых мастеров», которые якобы отлынивают от труда и намеренно портят изделия.

Я слушал его, чувствуя, как внутри закипает ледяное спокойствие хищника, почуявшего добычу. Пришла пора показать этому любителю «важных дел», что происходит, когда в дело вмешивается человек, привыкший решать вопросы в условиях, куда более жестких, чем канцелярские интриги.

Вернувшись от станков, я сжимал в кулаке злополучный резец, вырванный из рук одного из работяг. К моему приходу снабженец расцвел – он чувствовал себя хозяином положения, понимая, что Арисака, лишенный опоры среди столичных интриганов, не рискнет пойти на открытый конфликт с представителем министерского аппарата.

– А теперь смотри сюда, – процедил я, подходя вплотную.

Я ухватил чинушу за воротник, с силой накручивая ткань на кисть правой руки – так, чтобы этот «господин» не смог даже дернуться. В левой руке я держал тупой, обломанный резец. Под изумленные взгляды инспекторов я упер острие этого куска железа прямо в лоснящееся горло казнокрада.

– Когда резец тупится, радиус его скругления увеличивается, – мой голос звучал как скрежет металла по металлу. – Вместо того чтобы снимать слой чистого металла, он начинает сминать и вдавливать его. На поверхности образуется не точение, а наклеп. Трение возрастает кратно, выделяя избыточный жар. Металл в зоне контакта плавится, становится вязким, липким. Он налипает на переднюю грань, образуя нарост, который рвет деталь при каждом обороте, как бешеная собака. Думаешь, запретил точить резцы и срезал поставки – так сразу звонкая монета в карман потекла?

Чиновник ошарашенно таращился в мой единственный глаз, а я лишь злорадно скалился, чувствуя, как он дрожит в моей руке.

– Это порочный круг, мразь! Из-за твоей экономии рабочий вынужден гнать давление суппорта, что убивает ходовой винт и направляющие станка. Станок начинает бить и люфтить, окончательно превращая металл в мусор. Электродвигатель надрывается, ремни проскальзывают, идут рывки… – я вдавил резец глубже, так что мужичок захрипел, закатывая глаза. – Пойми, ничтожество: шероховатая поверхность внутри корпуса работает как напильник для самого шара. В полевых условиях, при первой же пыли или нехватке масла, такой шарнир будет съеден за недели! А под нагрузкой – заклинит в самый ответственный миг. Глубокие борозды, что ты оставил своей жадностью, – это очаги усталостного разрушения. Корпус треснет под весом боевой машины! Представляешь, что будет, когда «Бочка» или «Черепаха» рухнут на брюхо из-за поломки коленного сустава? А в бою?

Я чуть ослабил хватку, чтобы он мог вдохнуть, и с ненавистью выплюнул:

– Ты, гнида, своей алчностью саботируешь военную кампанию! Из-за таких ублюдков, как ты, пилоты гибнут не от вражеской пули, а от собственной техники. Ты не снабженец. Ты предатель Империи!

В цеху воцарилась гробовая тишина, прерываемая лишь тяжелым, сиплым дыханием снабженца, в глазах которого плескался теперь не спесивый апломб, а животный, первобытный ужас.

Мои слова прозвучали в цеху, словно удар армейского набата. Чиновник обмяк, и я почувствовал, как его уверенность испаряется, сменяясь липким страхом. Я не был «паркетным» генералом – я не умел хмурить брови, чтобы выглядеть грозно, или плести интриги, чтобы угодить сановникам. Два десятка лет в окопах, в снегах Памира и в пыли буровских рейдов начисто отбили у меня охоту к политической мишуре.

– Вы! Да кто вы такой, чтобы сметь⁈ – взвизгнул чинуша, судорожно пытаясь ухватиться за мои предплечья.

Я лишь сильнее дернул его за воротник, поднимая над полом. Дорогая накрахмаленная рубашка жалобно затрещала, не выдерживая веса своего обладателя.

– Я тот, кто предаст тебя военно-полевому суду, – прорычал я, глядя ему в глаза, и, не отпуская своей ноши, обернулся к Арисаке. – Господин генерал, полагаю, необходимо немедля составить официальный акт о негодности продукции. Всю партию надлежит изъять и клеймить как «критический брак, угрожающий безопасности личного состава». Сверх того, требую отозвать все детали, отгруженные данной мастерской в войска за последний квартал. И опечатать все имеющиеся резцы как прямое орудие вредительства и преступления против Императора.

Сопровождавшие нас инженеры и офицеры Управления замерли, боясь вздохнуть, и уставились на генерала. Арисака, вопреки их ожиданиям, не стал чинить препятствий. Его лицо озарила хищная, довольная усмешка, и он коротко, по-военному, кивнул.

– А что до вас, любезный, – я снова уставился на чиновника, – то я лично поинтересуюсь у господина Ямадо, каким образом бывший политический деятель оказался на столь ответственном посту. Быть может, ваша карьера на ниве политики изобилует подобными актами «экономии»?

При упоминании Ямадо лицо чинуши приобрело цвет только что побеленной стены.

Я внутренне торжествовал. Пускай этот демарш замедлит поставки в войска, пускай на время встанет производство – зато это спасет жизни тех, кто сейчас стоит на передовой. Я знал: лишний день без вражеского шагохода на позиции дает нашим бойцам шанс на выживание. Конечно, многие машины с такими шарнирами неизбежно вышли бы из строя сами собой, но я предпочитал полное отсутствие техники у врага, нежели её наличие. Даже обездвиженный «Черепаха» или «Бочка» – это всё ещё опасная стационарная огневая точка. А мне было нужно, чтобы они не стреляли вовсе.

Так и потекли мои будни – в череде инспекций, досмотров и грызни с присосавшимися к казенному пирогу дельцами. После того памятного случая с проворовавшимся снабженцем господин Ямадо, потирая руки от довольства, передал мне список таких же «отставников» из враждебной политической группировки, плотно оккупировавших теплые места на различных казенных производствах. С тех пор, направляясь с проверкой, я заранее ведал: стоит ли мне рыть землю, выискивая изъяны, или же, напротив, благоразумно прикрыть глаза, если на предприятии верховодил человек, лояльный моей партии.

В стенах самого Артиллерийского управления меня стали уважать и – что греха таить – побаиваться. Всякая канцеляристская «крыса» стремилась не попадаться мне на глаза, тогда как люди дела, честные служаки, напротив, тянулись ко мне. В курилке я стал примечать любопытную особенность: как только я появлялся там, туда же словно невзначай устремлялись инженеры. Они томились в ожидании, жаждали разговора, но не решались подойти первыми. Я же, будучи человеком прямого действия, не привык к расшаркиваниям. Подошел первым.

В беседе, ведущейся пространными полунамеками, они поведали мне о бедственном положении дел в цеху, где производилась окончательная обкатка шагоходов. Там развелось великое множество «начальниц» – дам, кои в технике смыслили меньше, нежели в шляпках, однако с апломбом величали себя великими знатоками. К нам примкнул измученный логист: он сетовал, что прокладка маршрутов доставки техники к фронту стала сущей мукой. Сперва приходилось битый час растолковывать такой «даме», почему машина должна следовать сим, а не иным путем, и лишь после долгих препирательств она соблаговоляла наложить свою резолюцию.

Сии дамы делились на два разряда: либо чья-то высокопоставленная супруга, дочь или племянница, кои от дел самоустранялись и лишь числились в ведомостях, либо чья-то фаворитка, которая, напротив, лезла в дела с нескрываемым рвением, почитая себя полновластной хозяйкой. Корни сего безобразия уходили в недра секретариата, где на одного мужчину приходилось до десятка делопроизводительниц. Услышав это, я не выдержал: затушил трубку, прервал перекур и зашагал прямиком в административный корпус.

Начальника отдела кадров я нашел без труда. Судя по яростным крикам, доносившимся из-за двери, он распекал какую-то нерадивую сотрудницу, совершенно не стесняясь в выражениях. Я замер в коридоре, прислушиваясь к звукам разыгрывающейся драмы.

– Ты, кажется, окончательно возомнила себя неприкасаемой? Где отчет по фонду комплектующих? Срок истек еще вчера в полдень! Ты хоть осознаешь, что из-за твоей тупоголовости меня сегодня утром в штабе смешали с грязью? – гремел он.

Мне не было слышно ответов той бедняги, которую он терзал, но судя по тягостным паузам, она пыталась робко оправдываться.

– Молчать! Мне плевать на твои жалкие отговорки! Ты – делопроизводитель. Твоя прямая обязанность – следить за тем, чтобы бумага была на столе, даже если ради этого тебе придется вырвать ее у кого угодно из рук! Но ты, оказывается, слишком гордая, чтобы напомнить начальству о долге? Или просто настолько ленивая тварь, что не видишь разницы между важным донесением и макулатурой?

Я стоял в коридоре, опешив от услышанного. Подобная площадная брань из уст японца, пусть и облеченного властью, казалась мне чем-то противоестественным. Вся эта напускная восточная учтивость, как выяснилось, мигом испарялась, стоило лишь закрыться дверям кабинетов. Конечно, армейская среда не располагает к нежностям, но видеть подобное унижение женщины… это шло вразрез со всем, что я почитал честью.

– Ты думаешь, если ты тихоня, то тебе все сойдет с рук? Ты – ничтожество, которое не способно организовать простейшую подпись! Твоя начальница – женщина занятая, она занята вопросами государственной важности, если тебе это доступно разумению! А ты… ты просто бесполезный придаток, обуза для всего министерства! – он с грохотом ударил кулаком по столу, переходя на форсированный крик. – Еще раз, слышишь, еще раз из-за тебя я потеряю лицо перед руководителем – я лично позабочусь о том, чтобы тебя вышвырнули отсюда без рекомендательного письма! Пойдешь работать прачкой или обслуживать солдат в портовых притонах – там твоя бестолковость не будет так заметна!

Мое терпение, и без того натянутое, как струна, лопнуло. Я не стал стучаться – рванул дверную ручку на себя и с силой распахнул дверь.

В кабинете стояла госпожа Танака. Она замерла перед столом, сжимая в руках папку так, что костяшки пальцев побелели, а лицо ее превратилось в застывшую фарфоровую маску. В моей душе в одно мгновение произошел перелом: от ледяного желания приструнить хама до вполне осязаемого, горячего позыва пустить его в расход.

В несколько широких, тяжелых шагов я оказался рядом с этим щуплым, дерганым полковником. Он даже не успел осознать, кто ворвался в его берлогу, лишь раскрыл рот, собираясь извергнуть новую порцию желчи на единственный лучик света, что я встретил в этом мраке казенного Арсенала.

Мицуко, казалось, лишь спустя мгновение осознала происходящее, с немым изумлением глядя на поверженное тело своего начальника. Я не дал ему шанса: вложил в удар кулаком всю свою ненависть и презрение, копившиеся в этой канцелярии неделями. Удар пришелся точно в челюсть, не оставив полковнику ни единого шанса – он грохнулся на пол вместе со стулом, лишь беспомощно взмахнув руками. Я не остановился: схватил его за грудки, приподнял над полом и с глухим стуком швырнул через массивный письменный стол.

Танака застыла на месте, в оцепенении созерцая мужчину, распластавшегося у ее ног. У полковника был разворочен нос, кровь густо заливала его лицо, превращая мундир в багряное месиво. Он хрипел, захлебываясь собственным дыханием, не в силах даже пошевелиться.

– Душа моя, не соблаговолите ли вы покинуть сей кабинет? – мой голос прозвучал на удивление ровно, чем, судя по всему, шокировал её еще больше. – Боюсь, вас может запачкать кровью этого подонка. Я никому не позволю оскорблять женщину, которой я дорожу. Пусть меня осудят, пусть понизят в чине, но я вырву язык любому, кто осмелится произносить такие мерзости в отношении единственной достойной дамы в этом змеином логове.

Бедняжке потребовалось добрых пять секунд, чтобы совладать с собой. Она лишь мельком взглянула на меня – в глазах её читалось странное, пугающее смятение – и, поклонившись скорее по глубоко укоренившейся привычке, поспешила скрыться за дверью. Как только та захлопнулась, я перестал сдерживаться окончательно…

Спустя час я сам явился с повинной к генералу Арисаке. Тот был не на шутку изумлен моим докладом, однако, выслушав всё без утайки, решил лично вникнуть в обстоятельства дела. Так я угодил под служебное разбирательство. Вердикт был строг, но ожидаем: меня на две недели отстранили от всех кабинетных дел, фактически посадив под домашний арест в собственном имении.

Не скажу, чтобы я сильно кручинился – небольшой отпуск пришелся как нельзя кстати. Однако радовался я недолго. Тем же вечером в мои покои пожаловал господин Ямадо. Он не тратил времени на любезности, сразу поинтересовавшись успехами по формированию моего казачьего отряда. К счастью, Петруха уже преуспел в вербовке и как раз был занят утверждением списков кандидатов, чтобы в ближайшие дни доставить их в имение для окончательного смотра. Работа продолжалась, даже под арестом.

Словно мне было мало этой заварухи, наутро ко мне нагрянула целая делегация инженеров, выхлопотавших себе отгул. Особенно виноватым выглядел логист: осознание того, что именно их ропот толкнул меня на расправу с начальником отдела кадров, тяготило его. В качестве искупления они привезли бутыль отменного коньяка, коий мы и распили в моем кабинете. Разогретые алкоголем, инженеры наперебой принялись выкладывать «болевые точки» в производстве «Черепах» и «Бочек», не скупясь на профессиональные подробности. Логист же, продолжая проклинать недалеких дам из секретариата, во всех деталях расписал маршрут доставки машин на Сахалин, вплоть до расположения баз на самом острове.

Разумеется, по уходе гостей я все сведения тщательно задокументировал, составив подробный рапорт. К моему счастью, местная полиция давно перестала обращать внимание на моего вестового – Петруху. Его уже воспринимали как неотъемлемую часть моего окружения, а бумаги, скрепленные печатью господина Ямадо, открывали ему многие двери. Стоило мне объяснить ему, как именно стоит передавать пакеты в табачной лавке, как он, с присущей казакам смекалкой, мгновенно впитал суть. Так у меня появился собственный связной, позволивший мне не рисковать головой, посещая явки лично, – в моем положении следили за каждым шагом.

На третий день моего «заточения», когда Петруха отбыл по делам, ко мне прибежал взмыленный конюх Итиро с вестью: у ворот – посетительница. Я, никого не ожидая, все же решил проверить, кто решился нарушить покой опального специалиста.

– Ну, здравствуйте, Семён, – прозвучал ласковый голос.

Когда я распахнул ворота, передо мной стояла она. Мицуко. Облаченная в строгую блузку и длинную юбку на западный манер, она выглядела непривычно, но от того лишь еще прекраснее.

– Здравствуйте, Мицуко, – улыбнулся я, стараясь скрыть удивление. – Признаться, я вновь поражен вашим умением находить сведения. Я ведь не упоминал при вас, где именно находится мое имение.

– Для новой начальницы секретариата не составляет ни малейшего труда поднять служебную карточку иностранного специалиста, – она тихо, почти мелодично рассмеялась.

Это было непривычно. Еще недавно она казалась воплощением сдержанности и холодной отстраненности, а сейчас, в лучах утреннего солнца, она словно расцвела, сбросив оковы своего безрадостного быта.

– Вас повысили? – наконец сообразил я, одобряюще кивнув. – Что ж, примите мои искренние поздравления, Мицуко-сан!

– Это произошло исключительно благодаря вам, Семён, – она ответила вежливым поклоном, но, выпрямившись, посмотрела на меня с дерзкой искоркой в глазах. – Вы не удосужились прислать приглашение, но разве женщина, претендующая на ваше расположение, не вправе нанести визит? К тому же, есть кое-что, что вам необходимо услышать.

– Разумеется, проходите, – я отступил в сторону, жестом приглашая её войти. – Если дело требует конфиденциальности, я провожу вас в кабинет.

– Я бы предпочла беседку в глубине сада, – она довольно хмыкнула, осматриваясь по сторонам. – Там нас наверняка никто не сможет подслушать. Это касается вашего друга, поручика Щербака.

При упоминании этого позывного я вмиг посерьезнел. Всякая игривость моментально испарилась, сменившись холодной настороженностью разведчика.

– Пройдемте, – коротко бросил я и, не дожидаясь ответа, первым направился по усыпанной гравием дорожке к беседке, утопающей в густой тени старых деревьев, кои я так и не удосужился выпилить.