Текст книги "В тени государевой (СИ)"
Автор книги: Мария Самтенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)
Глава 26
Пару минут ожидания, чтобы светлость собрался, и мы отправляемся на прогулку. Идем в сторону Троицкой площади. Там красиво: торговые ряды, административные здания и возвышающийся над всем этим Свято-Троицкий Собор. И пусть у меня в кармане платья пистолет, и светлость – я знаю – после всех событий ходит с оружием, вечернее очарование маленького, уютного купеческого городка окутывает теплом и настраивает на благодушный лад.
От Троицкой площади мы идем вниз, к реке Белой. Там мостовая и довольно крутой спуск, но светлость говорит, что все в порядке. Последствия хронического отравления мышьяком почти отступили. Это касается не только того, что он уже несколько месяцев обходится без трости, но и в целом состояния здоровья. Последние недели полторы он даже перестал просыпаться в четыре-пять утра от боли в ногах, и спит почти как Обломов. Встает в девять и сразу бежит на допрос, под нервный взор Фаниса Ильдаровича.
– Что насчет масонов, то, Ольга Николаевна, это даже забавно, но понятнее всего про них написано у Толстого. Хотя я много что прочитал. Если хотите, я вам перескажу. Самое основное.
Светлость улыбается, и я ловлю себя на желании взять его за локоть и гулять так. Должны же быть плюсы от этой помолвки. Но я, конечно, этого не делаю, а вспоминаю «Войну и мир»:
– Насколько я помню, с масонами связался Пьер Безухов. Но он в них все равно разочаровался и вернулся к старому разгульному образу жизни.
На самом деле, я уже плохо помню подробности. Это светлость перечитал всю «Войну и мир» в коридорах полиции.
И сейчас он рассказывает, что масоны – это одна из самых крупных и влиятельных тайных организаций в мире. Ну, насколько вообще можно назвать тайной организацию, о которой все знают.
Прародителями современных масонов являются средневековые братства каменщиков. Именно от них масонские ложи и унаследовали первоначальную организационную структуру (ученик – подмастерье – мастер) и символику (фартук, перчатки, отвес, циркуль, строительная лопатка).
– То есть если нам, Ольга Николаевна, встретятся горожане, злодейски убитые строительной лопаткой или циркулем, это будет явный повод насторожиться.
Когда мы доходим до Бирской пристани и останавливаемся у реки, светлость вытаскивает из кармана бумажку. Это отпечатанная на машинке страница из книги Вашутина «Политическое масонство и его участие в крамоле в России», написанной в тысяча девятьсот четырнадцатом года. И я читаю:
«Что такое масонство? Оно и религиозная секта всемирного де охвата и всесторонней веротерпимости. Оно и тонкое, тайное философское, чуть ли не научное символическое учение с притязаниями на всесветное значение. Оно и кодекс общей какой-то совершенной морали, особого гуманистического склада, поэтического настроения и поэтического строя. Оно – и гражданская социальная организация, не признающая никаких политических, этнографических и географических границ. Оно, наконец, – тайное внегосударственное, политико-обобщительное, скрытое правительство, входящее во все государства и исподтишка, подпольно (и надпотолочно и застенно – если можно так выразиться). Весь теперешний человек, его тело, его душа, его дух всякое общество: семейное, сословное, державное объединение и все человечество вкупе, – все учение, все общественные учреждения, все религии окутываются каким-то неведомым, тайным, скрытным, темным (неизбежным, необходимым) – и эта мистическая, оккультная сила носит общее и неопределенное название «масонство».
Светлость весело смотрит на меня и, убедившись, что я не сплю стоя от занудности этой выдержки, добавляет, что масоны, франк-масоны, «вольные каменщики» мечтают об установлении на Земле царства мира и справедливости путем нравственного совершенствования человечества. Ликвидировав при этом государства и религии, потому что «а зачем они тогда нужны».
Но чем больше у масонов народу, тем дальше они от достижения этой цели, потому что «мистическое тайное общество» самим фактом своего существования приманивает всякий сброд. Самый большой удар масонству нанесли не запреты, а то, что в какое-то время быть масоном стало модным. И это вроде как считалось хорошим тоном. Потом Екатерина Вторая их запретила, и в ложах вздохнули с облегчением.
– У Толстого было так: Пьер Безухов к ним прибился, но разочаровался. Братьев он поделил на четыре категории: те, кто занят мистической стороной деятельности ордена, те, кто колеблется, не может найти себя в жизни и ищет в масонстве свой путь – Ольга Николаевна, если помните, у Пьера это была любимая проблема – те, кого интересует только внешняя, ритуальная сторона масонской деятельности, и те, кто вступил в орден только для того, чтобы познакомиться с богатыми и знатными братьями и завести полезные связи. Пьер даже съездил за границу, в европейские ложи, но привезенные оттуда идеи петербургские масоны не поняли, его никто не поддержал. И он перегорел.
Ну, вот это я помню. Для Пьера это было нормально. Из школьной программы запомнилось, что ему помогла только женитьба на Наташе.
– А что касается современных масонов, то сейчас их, конечно, гораздо меньше. Я знаю несколько в Петербурге, и они довольно безобидные. Но я все равно стараюсь держаться подальше. Мне, Ольга Николаевна, не очень хочется общаться с членами организации, мечтающей о том, чтобы ликвидировать мою религию и мое государство. Независимо от того, для каких благих целей они собираются это делать. А что касается местных, так самый известный из уфимских масонов это Василий Васильевич Романовский. Он жил в Уфе двенадцать лет, работал председателем верхнего земского суда. Про него еще Аксаков писал, и в не самых приятных выражениях, хотя и был другом семьи: сложный, тяжелый, неприятный в общении человек. Его не любили. А вообще, тут их не сказать, чтобы много. В Уфе сейчас цветут местные национальные элиты, а масоны-башкиры – это редкость. У них обычно свои заморочки, Ольга Николаевна.
– А что в Бирске? Вам же дали список членов? Там много народу?
– Да вроде бы и нет, – улыбается светлость. – В среднем столько же, сколько и должно быть в двадцатитысячном городке. Странно другое. Тут, в Бирске, есть целый микрорайон, который называется «Камешник». Вроде бы и не «вольный каменщик», но все равно как-то подозрительно, правда?
– Очень подозрительно, – соглашаюсь я. – А не там ли живет жертва маньяка? Та, к чьей родне вы ходили в гости перед покушением?
Увы, светлость помнит адрес, но даже не представляет, относится ли это место к Камешнику. Мы договариваемся заглянуть к ним завтра. Тем более что остальной масонский список светлость уже изучил и выбрал оттуда двух особо подозрительных лиц. Он называет фамилии: Ильдар Минибаев и Руслан Воробьев. Один из них – главный архитектор города, второй – хозяин автосервиса. Были еще трое местных чиновников, но с ними светлость уже пообщался и счел недостаточно подозрительными.
– А к этим двоим я хочу напроситься в гости, и будет неплохо, если вы тоже присоединитесь, – светлость смотрит на меня и осторожно добавляет. – Конечно, это не обязательно. Только если вы захотите. Эту неделю я старался вас особо не дергать. У вас и без того поступление, Славик, Марфуша и коза в перспективе.
Конечно, я хочу сходить вместе с ним. Будет любопытно на всех взглянуть. Я, может, и на трех предыдущих бы посмотрела, только на этой неделе действительно было некогда. Даже, наверно, хорошо, что он решил не отвлекать. Тем более, что Степанову найти общий язык с чиновниками проще, чем мне. Даже если это масоны.
– А на какой, кстати, стадии ваша коза?
Я улыбаюсь от мысли, что с точки зрения светлости коза и масоны относятся примерно к одной категории опасности.
– Приближается медленно, но неотвратимо. Сейчас она немного застряла в Казани, потому что наш коневоз задержала ветеринарная инспекция, и я, если честно, даже вздохнула с облегчением. Но вчера Славику пришла телеграмма, что они со всем разобрались. И что еще немного, и коза снова поедет в нашу сторону.
– Боюсь, скоро они так к ней привыкнут, что не захотят расставаться.
– Нет-нет, Михаил Александрович, не надо меня обнадеживать!
Глава 27
Собеседование насчет поступления начинается в девять утра. Но я прихожу чуть раньше. Захожу, рассматривая двухэтажное здание института из красного кирпича с высокими окнами. И елки! Биряне очень любят елки, они тут везде. Иду к нужному кабинету, жду комиссию из пяти человек, сажусь, отвечаю на ворох самых разных вопросов. Большинство из них касается не литературы с историей, а меня лично – все-таки это собеседование, а не экзамен. Спрашивают про дар, про брата, про то, как мне удалось получить Высочайшее дозволение поступать без экзаменов, потом про то, как меня занесло с этим документом в Бирск.
А потом следует небольшое творческое задание – написать сочинение, в котором я должна смоделировать, как то или иное историческое событие выглядело бы без магии. «Представьте, Ольга Николаевна, что мир пошел по другому, исключительно технологическому пути развития»! О, вот это я как раз очень хорошо представляю. Сначала думаю выбрать Бородинское сражение: скажи-ка, дядя, ведь недаром/ Москва, спаленная пожаром/ французу отдана? Что с магией, что без магии, но итог был один. Но потом понимаю, что в Бородинской битве я все же «плаваю», и выбираю Цусимское морское сражение.
В нашем мире мы проиграли Цусиму и потеряли весь флот, тогда как японцы лишились всего трех кораблей. Это поражение стало тяжелейшим ударом для Российской Империи.
Но в этом мире все сложилось по-другому. Когда эскадра под командованием вице-адмирала Рождественского попала в засаду адмирала Того Хэйхатиро, и уже через двадцать минут после начала боя был потоплен флагманский корабль «Князь Суворов» и несколько броненосцев, и стало ясно, что дело идет к гибели всей эскадры, противостояние перешло в магическую плоскость. Благодаря героическим усилиям русских моряков Цусимский пролив встряхнуло так, что обе эскадры оказались на морском дне. Количество жертв исчислялось уже не тысячами, а десятками тысяч моряков. У нас каким-то чудом уцелело два корабля, у японцев – четыре, включая флагман.
И хоть выиграть Русско-Японскую войну нам так и не удалось, Портсмутский мир был заключен на иных условиях. И кто знает, может, это и стало той поворотной точкой, которая изменила реальность и помогла сохранить Российскую Империю во время потрясений тысяча девятьсот семнадцатого года?
– Знаете, я иногда думаю, что дело даже не в доблести метеомагов, а в том, что незадолго до этого повесили Анатолия Стесселя, сдавшего Порт-Артур, – серьезно говорю я. – А вот представьте, его бы приговорили к повешению, а потом помиловали? И даже наград не лишили? Сказали: мы понимаем, крепость бы все равно пала, ее сдача лишь помогла остановить бессмысленное кровопролитие? Иди, Стессель, гуляй! Знаете, что будет? Все командиры начнут думать: ой, а можно мы тоже сдадим город, нас же за это не повесят!
Мне, конечно же, прилетает за горячность и за то, что студентке двадцати с небольшим лет легко рассуждать про войну. А потом тому члену комиссии, что мне это высказывал, прилетает от коллеги, да еще и с цитатой из Откровения Иоанна Богослова, где «ты ни холоден, ни горяч». Потом меня выставляют в коридор, но почти сразу же приглашают обратно со словами, что официальные результаты собеседования будут объявлены завтра, но беспокоиться мне не о чем. Идите, Ольга Николаевна, с миром!
Из института я выхожу с мыслью, что все это, конечно, очень интересно, но что, если бы в моем мире при поступлении предлагалось смоделировать варианты развития тех или иных событий с учетом магией? С такой точки зрения собеседование сразу начинает выглядеть несерьезным. Такое, знаете ли, показательное выступление, да еще и с захватом учебного года, чтобы я не особо зазнавалась с императорской грамотой.
А впрочем, плевать. О времени, потраченном на учебу, я не жалею. Мне все равно давно следовало подтянуть местную историю, чтобы не выглядит идиоткой.
Так, что дальше? Нужно поймать Степанова, он тоже должен быть где-то здесь. С началом учебного года у светлости начались лекции по философии. Но, кажется, сегодня ему еще до обеда возиться. После чего мы собираемся в подозрительный, предположительно масонский автосервис. А если учесть, что у хозяина автосервиса есть прекрасная возможность менять машины, он может еще и по «маньяческому» критерию проходить. Единственное, владельцу, Руслану Воробьеву – мы навели справки – сейчас за шестьдесят, а человек, который запихивал меня в автомобиль, не выглядел как «могучий старик». Но ведь у него могут быть дети, потом, в автосервисе есть и другие работники. В общем, надо присматриваться. И так, чтобы узнать возможного маньяка до того, как он узнает меня.
А еще хотелось бы пообщаться с единственной девушкой, которая вырвалась из лап маньяка, но которая не смогла его опознать. Я запомнила ее данные, когда изучала материалы дела.
Побродив по институту и убедившись, что Степанов еще на лекции, а следом будет читать еще одну, я решаю все же вернуться домой. Благо тут совсем рядом. Случайно сворачиваю не туда, а когда все-таки разбираюсь, как идти к выходу, холл уже наполняется студентами – кто-то идет с занятий, кто-то на занятия, кто-то смотрит вывешенное напротив двери расписание. Одна частица из броуновского движения студентов странно замирает, присматриваясь ко мне, и это сразу привлекает внимание. Аладьев! Смотрит, но не подходит. Не узнал, что ли, издалека и без косы? Я сегодня с завитыми волосами по случаю собеседования, и получилось это, скорее, ужасно.
Впрочем, это к лучшему. Я спешно покидаю институт и направляюсь в сторону центра, чтобы не привести домой «хвост», если экс-возлюбленный решит пойти за мной.
Вот что ему нужно в Бирске? Какие-то свои дела? Совпадение выглядит слишком подозрительно. Да еще и «Евгений Онегин»! Я слишком поздно поняла свою ошибку. Забыла, что перед крылатой фразой «но я другому отдана и буду век ему верна» Татьяна признается Онегину в чувствах! От этого даже Степанов насторожился. Я помню вот это его тщательно выверенное уточнение, люблю ли я Романа Аладьева.
Со светлостью мы обсудили все сразу, и тут я могу быть спокойна. Но если мои необдуманные слова перевесят в глазах Аладьева то, что за свой поцелуй он получил по морде, то это будет самое настоящее фиаско!
Глава 28
– Как сейчас помню, сначала мне завязали глаза, – рассказывает хозяин автосервиса, щуплый старик Воробьев. – Потом заставили раздеться. Но не целиком: я снял ботинок с левой ноги, мне закатали левую штанину и расстегнули рубаху на груди с левой стороны. И надели веревку на шею, как собаке.
– Знаете, Руслан Борисович, я бы уже на этой стадии пожалел, что связался, – кивает в паузе светлость, и его пальцы тянутся к воротнику. Я вспоминаю след от петли у него на шее, и мне становится не по себе.
Мы в этом сервисе мило беседуем уже второй час. Сначала светлость расспрашивал хозяина про автомобили – честно признаваясь при этом, что в этом не разбирается, и вопросы у него дилетантские. Параллельно я осторожно рассматривала работников сервиса. Их тут трое, а сам хозяин, уже пенсионер, занимается только организационными вопросами. Раньше он и сам ковырялся в машинах, и, можно сказать, был в этом бизнесе первопроходцем, а теперь оставил у себя только представительские задачи.
Убедившись, что я никого не опознала, светлость договорился, что сотрудники Воробьева пригонят из Уфы бьюик нужной модели для меня, посмотреть. Хозяин сервиса позвал людей, расспросил про детали такого специфического заказа, озвучил цену, и светлость согласился.
Уже перед уходом зашла речь про масонов. Светлость сказал, что слышал, будто Воробьев сам входил в местную ложу, и спросил совета. Ему, якобы, тоже предлагают что-то подобное, но он колеблется.
Увлечение Воробьева оказалось юношеским, и закончилось почти сразу же после посвящения. Он знает, что масоны есть в Бирске, но связи с ними не поддерживает. Но может рассказать, как все это было.
– О! Я пожалел, молодой человек, и еще как! Мне надели на шею петлю и повели куда-то. Разутого, в одном ботинке! Потом приставили к груди что-то холодное и сказали, что если я попытаюсь пройти вперед, то наткнусь на шпагу, а если пойду назад, то меня задушат. Но обошлось.
Глаза светлости блестят живым интересом, а я думаю, что у Толстого петли не было, только шпага. И что с петлей звучит еще более жутко.
– Меня еще подержали на пороге, потом куда-то повели, что-то читали, клятвы брали. А, перед этим заставили выложить все железо из карманов. И когда мне развязали глаза, они все были в белых передниках. То есть фартуках. И мне выдали три пары перчаток.
Степанов расспрашивает про перчатки, про шпагу, про книги. Про остальные ритуалы, разговоры и прочее, прочее. Почти семидесятилетний Воробьев помнит подробности, словно это было вчера – впрочем, так оно и бывает. Он рассказывает, что после жутковатого полумистического ритуала он проникся, но запала хватило на пару лет. Собрания и ритуалы братьев оказались скучными и похожими друг на друга. Воробьев еще перешел на второй «градус» – это у масонов вместо степени – и стал считаться послушником. Засветился даже в местной газете, хотя масонство и под запретом. Но после женитьбы все это как-то ушло на второй план. И он не дошел даже до того, чтобы считаться настоящим масоном, свободным каменщиком. Это у них было с третьего градуса.
– Очень интересно, спасибо, – кивает светлость. – Я еще раз подумаю насчет этого всего. А дети у вас?..
– Им неинтересно. Да и взрослые они, это же молодежь увлекается тайным обществами. Дочь замужем, сын, вон, недавно развелся. Невестка детей забрала…
Взгляд Воробьева останавливается на мне, и я легко шагаю в сторону, словно решила еще побродить по сервису. Он большой, на три машины, есть где затеряться. Не хочу отвлекать мужчин от беседы про бывших жен. Тем более что у маньяка, помнится, тоже были проблемы с бывшей женой. Может, это как раз сын Воробьева? Надо будет сверить имена благоверных. Я же запомнила, как звали ту, на которую он жаловался.
Немного погуляв по сервису и посмотрев на копошащихся под капотом зеленой иномарки работников, я подхожу на стадии «беседа снова вернулась к масонам»: Воробьев рассказывает, что тут, в Бирске, есть и те «братья», которые по-прежнему всем этим занимаются, и вроде как всерьез. Но фамилий не назовет, его знакомцы по ложе за сорок-то лет уже или умерли, или разъехались. За взносами к нему уже давно не приходят, а на остальное плевать. Вот, Степанову интересно, да на этом и все.
– Спасибо большое, Руслан Борисович, – Степанов с улыбкой протягивает ему руку. – Вы очень помогли. И не забудьте, пожалуйста, насчет машины. Это важно.
– Да слышал, слышал, напали на вашу… невесту, – кивает Воробьев и бросает на меня нечитаемый взгляд. – Дожили: в Бирске маньяк, и полиция ничего не делает. У меня же в тот раз двух ребят схватили и даже судили, но потом выпустили…
– Да? – я вспоминаю самый первой разговор про маньяка, еще в попутной машине по пути в Бирск. – А что за ребята?
Глава 29
Кажется, мы никогда не уйдем из этого автосервиса. Ну точно не когда тут так интересно!
Воробьев понижает голос и рассказывает, что все началось в прошлом году. У него тогда работали двое ребят, Роман и Рудик. Молодые, лет двадцати с небольшим, рукастые и толковые. Роман какое-то время встречался с самой первой жертвой, Татьяной.
– Ей было восемнадцать. Она здесь училась, в техникуме. Сказала маме, что пошла в кафе, и все, пропала. Ни ночью, ни утром ее не было. Стали искать, а подружки и говорят, что видели ее в том кафе с Ромой. Вроде как он приходил помириться. Ладно, приходил, а они ее почти до дома проводили, до угла…
Воробьев рассказывает в деталях и в красках: подружки расстались почти возле дома погибшей. Они и не думали, что девушка не дойдет. И что почти месяц спустя нефтяники, расчищающие дорогу в лесу, найдут ее мертвой. Экспертиза установила, что Татьяна умерла от переохлаждения, а перед этим ее избили и изнасиловали.
– Ребят прямо у меня в автосервисе и повязали, – говорит он. – Вот так, пришли и мордами в пол, представляете! Такое было! Конечно, я их сразу заставил уволиться. Никто тогда не знал, что это маньяк. Говорили, что Рома хотел с ней помириться, они выпили, но…
Воробьев машет руками, рассказывает: ужасная история. И девушку жалко, и для бизнеса плохо. Машина-то была из его сервиса! Идиоты взяли ее покататься. Для Воробьева это был страшный удар. У него же не единственный автосервис в Бирске, есть еще конкуренты. Нарисовались: один все деревенских приваживает, все Мишкино к нему ездит, а второй вообще наглый как танк, половину клиентуры увел…
Конкуренты! Плохо для бизнеса! Я смотрю на него и чудом держусь, чтобы не высказаться. Пожилой человек все-таки.
Светлость ловит мой взгляд, шагает ближе, касается плеча – легко и успокаивающе. И деликатно возвращает заболтавшегося Воробьева обратно к теме маньяка.
– Там был еще этот Максим, мелкий такой. Их друг.
И этот друг, рассказывает Воробьев, все подтвердил: Рома, мол, хотел с ней, с этой Таней, помириться, но не вышло, они были выпившие, затолкали ее в машину, вывезли в лес и изнасиловали. Повозили в багажнике, бросили и уехали. Не подумали, что девушка замерзнет.
Вот их и взяли прямиком в автосервисе Воробьева. Рудик во всем признался, а Рома упорствовал, говорил, что его оговорили. И что этот Максим, который видел, как Татьяну запихивают в машину, просто не знает, что ее потом высадили целую и невредимую.
Молодых людей собирались посадить, но дело развалилось – экспертиза показала, что биологические следы на теле девушки оставил кто-то другой. Ни Рома, ни Рудик не были причастны. Они заявили, что в полиции выбивали признание силой, и подали в суд как пострадавшие от произвола. В начале года государство присудило им крупные суммы компенсаций. О том, как бирская полиция хватает невиновных, раструбили во всех газетах.
На этом моменте я, кажется, начинаю понимать Фаниса Ильдаровича. Понятно, что тут невольно начнешь осторожничать. После такого трижды подумаешь, чем поволочь кого-нибудь на допрос.
А маньяк тем временем продолжил убивать. Но таких подробностей насчет других жертв Воробьев уже не знает. Не следил. Это тут он невольно погрузился. Да еще и на деньги попал: рассчитывался с бедолагой, на чьей машине Роман и Рудик катали Татьяну и попались свидетелю. Не знал, что им компенсацию присудят, а то взял бы ребят обратно и заставил самих рассчитываться с клиентом. А теперь, раз он их уволил, как-то и неудобно.
На этой ноте мы и прощаемся. Светлость искренне благодарит хозяина за помощь, и мы выходим из душного сервиса на тихие улочки Бирска. Идем к моему дому, долго молчим. Не знаю, что Степанов, а я вспоминаю, как же зовут бывшую жену маньяка – ту самую ведьму и мегеру, на которую он жаловался подельнику. Увы! Маньяк говорил про Наталью, а невестку Воробьева зовут Карина. Значит, его сына, скорее всего, можно вычеркнуть. Кстати, дар у него самый что ни на есть подходящий для работы в сервисе: металл. А у маньяка была вода. Снова мимо!
А что, если попробовать поговорить с теми ребятами? Рудиком и Русланом? Хоть Воробьев и заявил, что понятия не имеет, где они теперь живут и работают, и остались ли вообще в Бирске, но про них же писали в газетах. Найти, думаю, будет реально. В крайнем случае, попрошу Фаниса Ильдаровича еще раз взглянуть на уголовное дело. «Хвост» там про меня, а «голова» про остальных жертв, и там явно будет все, что касается первоначальных подозреваемых.
– Знаете, Ольга Николаевна, я сейчас думаю: этот интерес к маньяку… не получится ли так, что выйдет только хуже? – внезапно говорит светлость, когда мы уже доходим до моего дома. – То есть смотреть машины – это одно, но ходить по возможным свидетелям...
Светлость не договаривает, просто качает головой. И добавляет, что не в первый раз об этом думает: если маньяк действительно напал на меня случайно, и это не связано со всем остальным, то стоит ли провоцировать? И смотрит при этом не на меня, а в сторону беседки рядом с нашей двухэтажкой. Удобно.
Ну, так у меня есть, чем возразить:
– То же касается и вас, Михаил Александрович. Думаете, я забыла, как ко мне пришел мрачный дяденька и сказал, что вас вытащили из петли? А вы тут по всем масонам прошлись, кроме… кого? Главного архитектора?
– В случае со мной это работает не так, – серьезно говорит светлость. – Насчет маньяка я беспокоюсь, что вы случайно дадите повод убить вас. Например, как свидетеля. А со мной такой повод не нужен – очевидно, что никто уже не отвяжется. Едва ли у тех, кто хочет избавиться от меня, коллективный прогрессирующий склероз, и им нужно напоминать о моем существовании.
Пожалуй, я уже слышала что-то такое в Горячем Ключе. Но плохо помню, в какой момент. Когда он лежал под капельницей и мы обсуждали мышьяк? Или позже? Сквозь обычную улыбку Степанова слишком явственно просвечивала усталость. Словно его это тоже достало. Надоело жить, оглядываясь на врагов. Надоело считать покушения и хоронить тех, кто их не пережил.
Мне очень хочется сказать что-нибудь утешающее. Только мне это дается хуже, чем мочить в фонтанах и бить морды. И пока я пытаюсь что-то придумать, светлость закрывает тему словами, что даже если рассматривать версию со склерозом, все заинтересованные лица наверняка уже сделали себе соответствующие татуировки.
До фильма «Мементо» тут еще лет семьдесят, но идеи, как говорится, витают в воздухе.
Мы прощаемся до завтра. Я больше не планирую выходить из дома, и даже к Славику с Марфушей схожу завтра. Насчет поступления я рассказала, когда заходила в обед, а знать про поход в автосервис не обязательно.
– Вот вы не любите Лермонтова, а сами фаталист, как Печорин, – говорю я, уже взявшись за дверь подъезда, и светлость смеется. – Даже хуже. А что касается того, что вы будете везде лезть, а я должна беречься, чтобы чего не вышло – так это ужасно несправедливо. Если вы еще скажите, что мне лучше вернуться в Петербург…
– Не скажу. Я очень рад, что вы тут, Ольга Николаевна. Только мечтаю, чтобы вам при этом ничего не грозило.
Я еще могу спокойно слушать что-то подобное, когда светлость не совсем всерьез. Но сейчас в его прозрачных глазах нет ничего и близко похожего на улыбку, и это слишком невыносимо, чтобы можно было продолжать разговор как ни в чем не бывало. Я слетаю со ступеньки, чтобы обнять светлость, прислониться головой к плечу, почувствовать, как он обнимает в ответ – и только после этого ухожу. С мыслью, что остальные варианты в списке выглядели еще более идиотскими.
