Текст книги "В тени государевой (СИ)"
Автор книги: Мария Самтенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)
Глава 34
– Ах, так! Я вас понял, ваша светлость. Пистолеты. В Орешнике, там, где родник «Солянка», через два часа. Не тащите с собой толпу секундантов, решим все по-свойски.
Роман выскакивает из летней кухни: быстро, но пафосно. Мой первый порыв «догнать и обеспечить неготовность к дуэли» гасит Степанов – шагает наперерез, берет за руку, заглядывает в лицо так, словно хочет что-то сказать. Касается кончиками пальцев щеки.
Глаза тревожные, прозрачные, он будто пытается что-то рассмотреть.
– Оленька, это что же делается-то! – ахает со скамейки Марфуша. – Дуэль! Пистолеты!
– Да, пистолеты – это скверно, – тихо соглашается светлость, разжимая пальцы. – Прошу меня извинить, но я должен идти. Времени и без того мало. Ольга Николаевна, я понимаю, что разумнее было не вестись на эту театральную пьесу о несчастной любви. Но есть вещи, от которых нельзя отказаться.
– Михаил Александрович, вы… ладно, – я глотаю все тридцать три незаданных вопроса разом. – Меня успокаивает хотя бы то, что вы будете стреляться, а не драться магией.
– Вот это как раз довольно скверно. Если нет задачи убить, с магией на дуэли проще. Вы же не думаете, что я смогу пристрелить влюбленного в вас мальчишку как бешеную собаку?
Светлость снова говорит ровно и спокойно. Как будто ничего не случилось. А я заставляю себя стряхнуть ворох воспоминаний – его расспросы на вокзале, его пальцы в моих волосах, моя голова у него на коленях, прохладные губы прикасаются ко лбу – и сосредоточиться на действительности. Итак, Аладьев! Явился ко мне в Бирск, прознав о помолвке, причем имеющиеся до этого мои обязательства с Боровицким его не смущали. А только Никитушка закончился как жених, так мы сразу и появились!
Хотя нет. Не сразу. Перерыв был довольно длинным. Роман Аладьев нарисовался именно что после помолвки со Степановым.
А если Аладьева прислали ради этой дуэли? Бывший возлюбленный – идеальный кандидат для убийства. И он, в отличие от Степанова, не связан какими-то морально-этическими соображениями.
– Михаил Александрович, – спешно говорю я, пока светлость не ушел, – мне кажется, это подозрительно. Слишком все внезапно и странно.
– Знаете, мне бы очень хотелось, чтобы это было именно так, – оборачивается Степанов. – Но сейчас зацепиться не за что, и это будет просто оправдание подлости.
И правда, за что? Из подозрительного лишь совпадение во времени. Мне нужно еще что-нибудь, что угодно.
И я говорю сквозь зубы:
– Тогда постарайтесь, чтобы он вас не убил.
Светлость уходит со всеми несказанными словами, я остаюсь с притихшей Марфушей и желанием всех придушить. Вот начиная со Степанова с Аладьевым и заканчивая болтливой кормилицей и отсутствующим Славиком. Чего это его нет, когда он нужен?
Вздохнув, я сажусь за стол и наливаю себе чаю. Нужно разобраться. Ожившая Марфа пододвигает мне булочку и бормочет, что как-то же оно нехорошо получилось. Сажусь ближе и начинаю выспрашивать подробности.
Выясняется, что Аладьев со Славиком разминулись на какой-то час. Брату пришла телеграмма, что коза будет ожидать в Янауле, это сто километров от Бирска, и он умчался все организовывать. Стоило ему исчезнуть, как в дверь постучал Ромчик, которого Марфа знала как мою несчастную любовь, и заявил, что он весь такой готовый упасть в мои объятия и вступить в мой род, а я тут внезапно помолвлена! И с кем! С опальным чиновником, которого вышвырнули из столицы за сомнительную дуэль! Но на этот раз он, Ромчик, не отступит. И будет драться за свою любовь.
– Интересно, на что он рассчитывает? – говорю я вслух. – Очевидно же, что светлость тоже будет драться. За…
«За свою любовь» у меня язык не поворачивается выговорить. И «за меня» тоже. Кажется, что этого быть не может, что только не он. Где светлость и где романтические чувства? Он же сам говорил, что юность склонна драматизировать, а сам на дуэль нарвался.
А я теперь жалею, что не успела, точнее, даже не подумала вмешаться. Чай в кружке так и стоит нетронутым – я выспрашиваю у кормилицы подробности, пытаясь зацепиться хоть за что-то.
Бесполезно.
Безрезультатно.
И глупо.
Воспоминания старой Ольги говорят, что Роман всегда был вот таким романтичным максималистом. И от вынужденной разлуки страдал не меньше, чем она. Для него же была трагедия, когда глава их рода заявил, что свадьба не состоится.
Или Ольге это всего лишь казалось?
Марфуша не может сказать ничего толкового, и, кажется, уже спит сидя. И времени уже нет, мне еще до этой Солянки добираться. Искать ее где-то. Я помню, что это родник на берегу реки Белой, километрах в четырех. Наверно, проще машину нанять… нет, хватит с нас машин.
Я бегу к квартирной хозяйке, прошу ее помочь с транспортом. Рабочий вариант – уговорить соседа с мотоциклом меня отвезти. Не знаю, каким чудом это удается сделать, но вскоре я уже трясусь в коляске. Не до самой Солянки, только до крутого спуска по берегу, но плевать, время еще…
Времени нет.
Там уже они оба, и светлость, и Аладьев. Смотрят пистолеты, склонившись над ящиком, который держит третий человек, подозрительно знакомый, но неразличимый с этого расстояния и с этого ракурса.
И все они, конечно же, дружно делают вид, что меня тут нет. Потому что даме по этикету не положено присутствовать на дуэли вообще: ни с рыданиями, ни с пинками. А что ей положено, так это тихо оплакивать проигравшего и, опять-таки, тихо ненавидеть того, кто убил конкурента.
В схватке за сердце дамы мертвый обычно выигрывает. Но пусть это будет не светлость! Я даже согласна немного порыдать над телом Романа. Секунды три или пять.
Бесшумно подхожу сбоку, и тень секунданта вдруг обретает знакомые черты. Да это же наш любимый Фанис Ильдарович! Сдается мне, это секундант по линии светлости. Едва ли Ромчик успел добежать до полиции. Но как? Как светлость ухитрился уговорить его? Дуэли же под запретом!
Следователя, судя по виду, тоже изрядно мучает этот вопрос. На его смуглом лице буквально читается: куда-же-вы-меня-втягиваете-о-боже-куда-же-вы-меня-втягиваете.
А Аладьев, похоже, вообще без секунданта. Ах да, он же говорил что-то про «решим наедине». Но светлость на это плевал.
Я останавливаюсь у Солянки, круглого родника-грифона с солоноватой минеральной водой, и чувствую, что от инструкций светлости на губах появляется улыбка:
– … а потом, Фанис Ильдарович, мы попросим вас отвернуться и сделать вид, что все так и было...
Глава 35
Я подхожу так, чтобы все видеть, но никому не помешать. Дуэлянты тем временем разбирают оружие и тянут жребий. Роман Аладьев первый протягивает руку, берет бумажку из кулака Фаниса Ильдаровича – обращение с дуэльным кодексом у них сегодня очень вольное – и его лицо разочарованно вытягивается. Второй!
Так, значит, Степанов будет стрелять первым. И чем ближе к этому выстрелу, тем мне неспокойнее. Я даже тянусь к минеральной воде Солянки, чтобы ощутить прикосновение знакомой стихии, отвлечься. Но тут же отпускаю воду обратно, потому что вмешиваться в чужую дуэль – это против всех правил, против кодекса, против всего. А просто стоять и смотреть – невыносимо.
Я уже переживала похожее во время дуэли на комендантской. Но там было по-другому. Светлость не колебался. Он знал, что по-другому от Райнера не избавиться, и был готов ко всему.
А сейчас…
«Вы же не думаете, что я смогу пристрелить влюбленного в вас мальчишку?».
Итак, светлость стреляет первым. Если он промахнется, то потом выстрелит Аладьев, и этот уж точно не станет колебаться и жалеть противника. Сам же напросился и спровоцировал.
А если Степанов попадет и убьет Рому, то, боюсь, обычной ссылкой уже не отделается. У нас же тут, простите, рецидивист, для него за милое дело пострелять по беззащитным послам и дворянам. Есть риск, что будет уже не ссылка, а суд и срок.
Так что единственный шанс – это легко ранить Аладьева в расчете на то, что тот как благородный дворянин не станет заявлять в полицию. Благо эта самая полиция тут в секундантах. Наверняка и разъяснит в случае чего, что не надо бежать жаловаться как Никитушка Боровицкий.
Дуэлянты кивают друг другу. Расходятся, считая шаги. Фанис Ильдарович командует парадом, и на его смуглом лице нет-нет да и появляется выражение «да что я вообще тут делаю».
Степанов спокоен, смотрит серьезно и без улыбки. Когда он идет с пистолетом в опущенной руке, это еще ничего, хотя и до боли напоминает комендантскую дуэль. Но когда чуть-чуть поворачивает голову, смотрит на меня и ободряюще улыбается, это точно все, перебор. Мне страшно хочется крикнуть ему: «Ну что вам стоило сказать, что вы меня не любите?!», а потом утопить обоих в Солянке.
Я не могу улыбнуться в ответ, поэтому просто отворачиваюсь от светлости. Нащупываю в кармане платья свой любимый маленький браунинг и смотрю на Аладьева. Роман раскраснелся, по лбу течет пот. Волнуется, зараза. Сам же это затеял – и волнуется.
Я снова осматриваю его, пристально и внимательно. Ищу зацепки. Что угодно. Вот почему он не может быть убийцей, маньяком, да хотя бы масоном? Все, чтобы светлости было сложнее драться?
Откуда же он взялся такой влюбленный?
«Когда в Москве по вокзалам бродили, я встретил Рому Аладьева», – сказал Славик, и я цепляюсь за это воспоминание, как за последний шанс.
Что Аладьеву делать в Москве? Он родом не оттуда. Да даже и не важно, откуда он. Рома уже был на вокзале, собирался садиться на поезд. Увидел Славика и подошел, спросил про меня. Но если он все знал, зачем спрашивал? Просто уточнить? Выяснить подробности насчет помолвки? Но ведь про «помолвлена с другим» ему как раз сказал Славик. А если не знал, зачем ехать в Уфу? Что за такие внезапные дела?
Нет, конечно, дела могли быть. А про помолвку он мог узнать и раньше. Но времени прошло совсем немного, да и все-таки это Москва, а не Петербург, где я таки помелькала вместе со светлостью. Или Роман мог собраться в дорогу, имея на руках устаревшую информацию. Решил, что я, например, расторгла помолвку с Боровицким. Жаль, Марфуша не успела выспросить подробности у Аладьева, все больше сама ему рассказывала. Вот и выходила бы сама за Романа, раз уж он так ей понравился.
Аладьев чувствует мой взгляд и нервничает еще больше. Не может даже дождаться, когда Фанис Ильдарович даст команду стрелять. А после этого нервно выкрикивает:
– Давайте! Чего вы ждете? Сколько можно тянуть?!
Светлость кивает, поднимает руку. Спокойные, скупые движения. Просто очередная дуэль. Подумаешь, опять кто-то хочет убить. Рядовое событие, чего нервничать.
«Вы же не думаете, что я смогу пристрелить влюбленного в вас мальчишку?».
Роман бледнеет, у него в лице уже ни кровинки. Оружие у него тоже наизготовку. С такого ракурса я прекрасно вижу его судорожно сжатые пальцы. На безымянном и среднем следы от колец. Полоски бледной, незагорелой кожи.
«Влюбленного мальчишку».
«Оправдание подлости».
Почему Степанов еще не выстрелил?
Смотрю на него: светлость щурится так, как щурился, глядя на Райнера. Ни взгляда в сторону. Спускает курок… выстрел в воздух!
Грохот затихает в ушах, а до меня вдруг доходит. Выхватываю пистолет из кармана, направляю на Аладьева и кричу:
– Бросай оружие или я застрелю тебя как собаку!
Грохот выстрела, крик… и тишина.
Глава 36
Тишина длится всего секунду или две, потом я слышу повторный вопль Фаниса Ильдаровича, нецензурный и чуть-чуть на башкирском.
– Ольга, в сторону! – а это уже светлость, живой, и я падаю, не думая, словно уворачиваюсь от пули.
Грохот выстрела!
Да, и верно, от пули! Рома!
Первую пулю он выпустил в светлость, даже не целясь, и, конечно, не попал. Степанов шарахнулся с линии огня сразу после моего крика про «застрелю», в него на дуэльной дистанции так почти невозможно стало попасть.
А потом Аладьев хватается за второй пистолет. Секунды на то, чтобы вытащить из кармана, прицелиться и выстрелить, но мне хватает, чтобы упасть, прокатиться по траве, пачкая платье.
Как светлость понял, что Аладьев продолжит стрелять? Или это было наитие? «Так не доставайся же ты никому»? Неважно!
Я пытаюсь целиться из положения лежа, но Аладьева сносит воздушный поток – Фанис Ильдарович выбивает оружие у него из рук. Рома взывает к воде, я вижу, как его скрюченные пальцы тянутся к роднику Солянке, но сделать что-то он не успевает – следователь сшибает его с ног. Короткая схватка – и все стихает.
– Не ранены? – кричит Фанис Ильдарович нам со светлостью. – Ну?
– В порядке, – Степанов откликается первым, подходит, чуть-чуть прихрамывая, видно, все же немного ушибся. – Ольга Николаевна?
Я выбираюсь из кустов и докладываю, что все в порядке. Ну, кроме того, что Роман Аладьев у нас масон и потенциальный убийца.
Там, во-первых, следы от кольца. То, что помогло мне собрать все в кучу все подозрения и понять, что нужно действовать. Зачем ему, скажите на милость, снимать кольца перед поездкой в Бирск? Только если они не масонские. Народ у нас непуганый и несмотря на формальные запреты самих лож всю атрибутику носит открыто, но у светлости к масонам повышенное внимание.
Во-вторых, те самые странности с источником информации о моей помолвке. Я думаю, Рома о ней знал, а Славика в Москве расспрашивал для отвода глаз. Отсюда же поцелуй на вокзале. Ну какой нормальный влюбленный полезет с поцелуями к девушке, с которой ты плохо расстался и которая, как ты знаешь, помолвлена с другим? Я уверена, это была провокация, рассчитанная на то, что светлость прямо там вызовет его на дуэль. Но вместо дуэли Аладьев получил по морде от меня, и вопрос с сатисфакцией от Степанова как-то даже не возник. Все ограничилось расспросами про Онегина.
В-третьих, странное отношение Аладьева к объекту своей «безумной страсти». Это я скромно имею в виду себя. Он не искал встречи со мной в Бирске, и не подошел ко мне, даже когда мы почти столкнулись в институте. Да он с Марфушей общался больше, чем со мной! Это что, любовь?
И, в-четвертых, странное состояние Марфуши. Ладно, у нее давление подскочило во время беседы, но потом, я заметила, ее явно потянуло в сон. Днем и в стрессовой ситуации! Жаль, я слишком нервничала, чтобы обратить на это внимание. Подумала про это только сейчас.
Говорю сбивчиво, но меня серьезно выслушивают и светлость, и Фанис Ильдарович. Рома, может, тоже слушает, но он лежит лицом вниз, вдавленный в траву ногой следователя, и по нему это непонятно.
Мы со Степановым отходим чуть в сторону, чтобы не мешать.
– Михаил Александрович, а почему такой выбор секунданта? – вполголоса спрашиваю я. – Вы тоже что-то заподозрили? Или на всякий случай?
– Заподозрил, да, – отвечает светлость, наблюдая за тем, как следователь приподнимает молодого человека и заковывает в наручники. – Правда, потом я увидел, как он нервничает, и подумал, что ошибся. Решил не рисковать и выстрелить в воздух. Но изначально меня насторожило предложение дуэли без секундантов. Поэтому я и попросил Фаниса Ильдаровича поприсутствовать. Сказал, что у него на подшефной скоро появятся новые трупы, и он любезно согласился.
– Не стоит благодарности, я тут как частное лицо, – с легким смущением произносит следователь. – У меня отгул. Ну, молодой человек, что вы тут учудили?
Фанис Ильдарович почти нежно отряхивает Аладьева от травы и отступает на шаг. Мой бывший жених нервно жмет плечами. Кажется, он еще не понял, что оказался в наручниках, и что все кончено.
Я смотрю на его заведенные за спину руки и снова вспоминаю полоски светлой, незагорелой кожи. Две полоски, на среднем и безымянном пальцах.
– Рома, ты что, женился? – спрашиваю я. – Что за следы на пальцах? Одно только ладно, масонское, а второе? У них там не принято обвешиваться украшениями, как новогодние елки!
– Оля…
Аладьев садится, смотрит на меня, но тут же опускает глаза. Вспоминает, видимо, все то, что обещал. Весь состав лапши на ушах. Перед светлостью за попытку убийством под видом дуэли не стыдно, зато перед бывшей возлюбленной стыдно!
А меня вдруг отпускает.
Вот что-то как будто держало, не давало выстрелить, не давало даже в морду дать сразу, не давало вовремя вмешаться в эту дуэль – а теперь отпустило. Старая любовь старого тела. Как глупо! И так обидно за старую Ольгу.
– Что «Оля»? Что «Оля» тебе, козья морда?! – я с трудом удерживаюсь от непечатных формулировок. – Молчи уж, скотина! Я не поленюсь, наведу справки! Не будешь сотрудничать – она узнает, как ты стреляешься из-за другой женщины!
– Мы вас отпустим, – тихо добавляет светлость. – Езжайте, куда хотите. Чем дальше от столицы, тем лучше. Но вы должны рассказать, кто именно вас послал. Я хочу знать врагов в лицо.
Мне кажется, что Рома вот-вот сломается, что еще чуть-чуть, и его можно будет дожать, но…
– Я ничего не знаю, – выдает он, взяв себя в руки. – Я приехал, чтобы вернуть Олю. А с женой я планировал развестись, чтобы вступить в род Черкасских.
Рассказывает, как по писаному. Любовь, страшная сила, как же. Только, помнится, он даже моей Марфуше уделил больше внимания, чем мне.
– Стал бы Черкасским-Аладьевым, все как положено…
– Роман… простите, не знаю отчества, – обрывает его светлость. – Еще раз простите, но я вам не верю. И мне нужна информация. У вас же нет проблем с сердечно-сосудистой системой, хронических заболеваний? Если есть, то лучше сейчас признайтесь. Фанис Ильдарович, а можно, я попрошу вас отвернуться? А вас, Ольга Николаевна, я попрошу отойти. Подальше.
Следователь любезно отворачивается в сторону реки Белой. А я не сразу понимаю, о чем говорит светлость. Потом вспоминаю, что у него дар электричества. А это не только дефибрилляция, но и ударить кого-то током. Без шокера, голыми руками.
И это страшно. И больно. Степанову в том числе. Я вижу, как он бледнеет, как дрожат его руки, когда он закатывает рукава.
И Рома Аладьев тоже спадает с лица. Понимает: это всерьез. Вот только что светлость смотрел на него как на влюбленного юношу и не мог заставить себя спустить курок. А теперь…
А теперь это наемный убийца, который не хочет сдавать заказчика.
– Ольга Николаевна, пожалуйста, отойдите, – тихо повторяет светлость. – Я не хочу напугать вас. Молодой человек, я спрашиваю последний раз. Кто вас послал?
Глаза Аладьева перебегают с бледного лица Степанова на мое. Его руки в наручниках судорожно сжимаются, губы стиснуты в тонкую нитку, подбородок дрожит. Ему очень страшно. Очень.
– Рома, ты бы сказал добром, – предлагаю я. – Думаешь, я буду умолять светлость тебя не трогать? Вот как же! Я тут сижу только для того, чтобы ты на него не напал. Я же помню, что ты – маг воды.
– Оля, ты…
Вот теперь Рома слов не находит. Может, от того, что я говорю, а, может, от того, что я пододвигаюсь к Степанову, беру его под руку, прислоняюсь головой к плечу. Светлость вздрагивает от этого прикосновения, и я отпускаю. Достаточно.
– Добром скажи, Рома, – повторяю я. – Мы никому не расскажем, что ты раскололся. Ни я, ни Михаил Александрович. А Фанис Ильдарович вообще в нашу сторону даже не смотрит.
Здесь его пассивность и нежелание ни с чем связываться нам только на руку. Ну, должны же от этого быть хоть какие-то плюсы.
Светлость протягивает руку, медленно расстегивает Роме рубашку. Пуговицу за пуговицей, спокойно и серьезно. От этих прикосновений Аладьев дрожит и обливается потом.
– Молодой человек, вы очень мало знаете о том, что такое боль. Так получилось, что у меня есть некоторый опыт, скажем так, жизни на обезболивающих. Я очень хорошо представляю, что вы сейчас почувствуете. Но вы не умрете, я же не хочу в новую ссылку. Просто вам станет очень…
– Нет!.. уберите руки, я все скажу!.. это отец, его отец!..
– Чей? – коротко спрашивает светлость.
– Джона Райнера! Майор Освальд Райнер, он прибыл в страну специально за вами! Я… я видел его, он не остановится, пока не получит вашу голову…
На лице Степанова проступает облегчение. И к фразе «он не остановится, пока не получит вашу голову» оно не подходит просто категорически. Видимо, светлость ужасно обрадовался из-за того, что Роман раскололся прежде, чем ему пришлось применять дар таким способом. Все же он не из тех, кто пытает и убивает не моргнув глазом.
Я снова прислоняюсь головой к плечу Степанова, и на этот раз он не вздрагивает, не пытается отстраниться. Аладьев в это время бормочет что-то почти бессвязное – что его заставили взять деньги и угрожали – а я пытаюсь вспомнить что-нибудь про отца Джона Райнера.
Итак, Освальд Райнер.
Сочетание, конечно, знакомое. Словно что-то еще из моей истории. Надо вспомнить, потому что в местной он, кажется, не отметился. Я же учила недавно. Ладно, разберемся.
– Рома, рассказывай, мы слушаем. Михаил Александрович…
Я тянусь к нему, жестом прошу склониться и шепчу на ухо банальность про то, что он зря переживает, и что нельзя сделать яичницу, не разбив яиц.
К этому очень тянет добавить «особенно если у противника их и нет».
Вернувшееся «гражданское лицо» вспоминает, что оно – следователь, поднимает Аладьева на ноги и говорит, что дать показания таки придется. И что предложение господина Степанова отпустить распространялось исключительно на ситуацию, когда Роман выкладывает все добровольно и сразу. А теперь извините, пройдемте в отделение.
Аладьев делает шаг, второй…
И тут я понимаю, что напрасно думала про отсутствующие яйца, потому что успокоившийся Аладьев вдруг странно дергает скованными сзади руками. Он обращается к дару!
Огромный водный элементаль вылетает из Солянки, и, расшвыряв по кустам светлость и Фаниса Ильдаровича, бросается на меня.
