Текст книги "В тени государевой (СИ)"

Автор книги: Мария Самтенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Визуалы. Автомобиль

Дорогие друзья, я решила все-таки добавить визуал автомобиля.

Тот автомобиль, в который засунули Ольгу, похож на автомобили Buick Roadmaster 1936 года выпускавшиеся с 1936 по 1958 годы, а затем с 1991 по 1996 годы

Найти багажник в открытом виде я не смогла, но он глубокий, тесный и в целом не самое приятное место в автомобиле

Вот примерно так это выглядит спереди

Фото с сайта autoboom.co.il

Тут еще нужно добавить, что сейчас, в 1938 году, в городах Российской Империи достаточно много и российских автомобилей, и иномарок.

Но Ольга до сих пор ужасно путается в моделях, для нее автопром этого мира – кошмар.

Глава 15

Машина едет. Медленнее, чем раньше, но все равно слишком быстро, чтобы выпрыгивать на ходу. К тому же ее надо как-то открыть.

Да, у меня пистолет, но стрелять в замок, находясь в тесном замкнутом пространстве – не самая лучшая идея. Даже если пуля каким-то чудом не срикошетит, от грохота выстрела можно оглохнуть. У меня маленький «браунинг», он хоть и небольшой, но не сказать чтобы тихий. Стреляла в тире – без наушников некомфортно. Но ладно, шум мы потерпим, но не рикошет – ловить свою же пулю совсем не хочется.

Пока маньяк болтает с приятелем, я вспоминаю дорогу: она условно-прямая до самого Бирска, а потом, на «углу страдания», будет перекресток. Даже если на нем мы не повернем, водителю придется снизить скорость. Так я хотя бы смогу понять, сколько у меня будет времени.

Потому что если первоначальный план заключался в том, чтобы дождаться, когда он остановится и откроет багажник, то теперь он нуждается в корректировке из-за пассажира. Сомневаюсь, что я смогу выстрелить больше одного раза, так что надо все хорошо продумать, и только потом действовать.

Итак, замок.

Протянув руку, осторожно ощупываю то место, где должна открываться крышка, и, кажется, нахожу замок. Прекрасно.

Теперь вода. Плеваться долго, да и во рту пересохло от жары, и альтернативные способы меня тоже как-то не привлекают – противно. Поэтому будем использовать кровь. У меня как раз есть разбитая губа плюс пара перспективных ссадин. Часть получила в процессе борьбы. Выбираю бровь, рассеченную, когда этот урод схватил меня за косу и ударил головой об машину. Осторожно расковыриваю ранку и с помощью дара направляю капельки крови на руку, и оттуда – наверх, к замку. Представить, что это отмычка, гибкая, но твердая – а уж отмычками я открывать умею.

Самое сложное в этом – контролировать дар. Заставить воду в моей крови держаться в нужном состоянии. Меня учили, причем не репетиторы, а внезапно Степанов. Кроме дара электричества у него еще дар льда. Он слабее, чем мой дар воды, и светлость легко выдыхается, а выгорание так вообще ловит на раз-два, зато с контролем у него все прекрасно. Помню, я прицепилась к нему с вопросами насчет льда накануне дуэли с Райнером – когда мы уже все обсудили, и надо было расходиться на ночь. Я хотела, чтобы светлость немного переключился, и в итоге мы задержались еще на три часа. Помню, как он рассказывал про Цельсия и Кельвина и рисовал морозные узоры на окне…

Замок багажника открывается с тихим щелчком. Черт! Услышит! Спешно дергаюсь, бьюсь об машину и выдыхаю с чуть слышным стоном, словно сквозь кляп.

Может, я это зря. Вот только все мои знакомые водители разбирают любые, даже самые тихие звуки в своих авто. У них как-то так слух настроен, что сразу обращают внимание и начинают прислушиваться. Наблюдала неоднократно. Так что пусть маньяк думает, что это я очнулась и завозилась. Может, и не обратит внимание, что сначала был подозрительный щелчок, и только потом – стон и удар.

Заодно и посмотрим, как поведет себя пассажир. Если он, конечно, что-то услышит. Спросит? Или нет? Есть некоторый процент вероятности, что он промолчит и вызовет полицию, и это слегка балансирует поганые риски того, что пассажира устранят как ненужного свидетеля. Если, конечно, они не заодно.

– А что у тебя в багажнике? – звучит приглушенный молодой голос.

– Кое-что сладенькое.

Ежусь от отвращения, представляя мерзкую, маслянистую улыбку маньяка. А еще гнусно то, что его приятель тоже смеется. И добавляет что-то про день рождения, сволочь.

Все-таки двое! Интересно, они собираются прямо вдвоем, или второй просто покрывает?

Автомобиль поворачивает направо, меня кидает в угол багажника. Стискиваю зубы, чтобы не вскрикнуть от боли. Никто не должен понять, что я без кляпа.

Так, «направо» – это из города. Похоже, маньяк не собирается везти меня к себе домой. А куда? В лес, что ли?

– Со мной не хочешь? – в голосе водителя снова звучит та мерзкая, маслянистая улыбка. – Или тебя тут оставить?

– Другие планы, – с сожалением отвечает пассажир.

Машина останавливается. Мужчины начинают прощаться, и маньяк с насмешкой говорит что-то про прошлый раз. Что, мол, хватило его, да? Пассажир снова ссылается на дела, открывает дверь… и закрывает со словами, что почему бы, собственно, и нет. Выходные, можно расслабиться.

Ну все, тянуть дольше некуда. Сейчас как уеду в лес с двумя мужиками: один с даром воды, и второй с непонятно каким!

Машина трогается, а я стискиваю пистолет в руке, чтобы не выронить, толкаю крышку багажника вверх и вылезаю, нет, даже вываливаюсь на дорогу! Сгруппироваться, потом удар об землю, вскочить на четвереньки…

Машина останавливается. Заметили!

Снимаю пистолет с предохранителя и стреляю. Это вам не АК-47, но сойдет. Целюсь просто в автомобиль, без попыток зацепить кого-нибудь из людей. Выстрел, отпустить спусковой крючок, выстрелить снова, броситься в кювет, услышать визг шин, высунуться и увидеть удаляющуюся машину. Запомнить номер – но нет, уже слишком далеко, не рассмотреть. И наконец позволить себе парочку непарламентских выражений им вслед.

Щурюсь, пытаясь рассмотреть, куда скрылся маньяк. Не в город, это точно. Так, а где вообще я?

Мы отъехали от «угла страдания» в сторону Уфы. Домов тут уже мало, ближайшие так далеко, что жители едва что-то рассмотрели.

Адреналин отступает, но расслабляться рано – маньяк может вернуться. Обсудит меня со своим дружком и решит еще, что лучше догнать и, например, переехать. Да мало ли что! Нужно быстрее к цивилизации, так что я снова ставлю оружие на предохранитель, убираю в карман – не выпуская при этом из рук – и иду, попеременно переходя с шага на бег. Каждую секунду я жду шума шин сзади, но нет, меня никто не преследует. Открытого пространства немного, а на ближайшей улице я уже сворачиваю, перевожу дыхание.

Так, что будем делать? Писать заявление в полицию, конечно же. Отделение в центре Бирска, и я могу пойти сразу туда. Только смысл? Город, конечно, маленький, но добираться до туда полчаса, не меньше. Пока дойду, пока расскажу, маньяк как раз спрячет машину и ляжет отдыхать.

Раз по горячим следам не взять, оставлю заявление и дам показания. А для этого нужен как минимум паспорт, который дома. Идти до него примерно столько же, но в другую сторону: полиция и дом находятся словно по разным вершинам вытянутого треугольника. И где-то между ними дом светлости.

Итак, решено. Значит, сначала к себе за паспортом, потом в полицию, по пути загляну к Степанову. А потом снова к себе, мыться и отдыхать. Хотелось бы с этого и начать, но нельзя смывать улики.

Адреналин еще не утих в крови, и я пролетаю по городу быстрым шагом. Ловлю на себе парочку странных взглядом прохожих, да и только. Запала хватает на полчаса, потом накатывает усталость, и последние метров двести я прохожу на чистом упрямстве.

А возле дома меня уже ждут.

Человек сидит на крыльце, сбоку, и я сначала тянусь за пистолетом, и только потом узнаю Степанова с книгой. Дождался, надо же! На душе теплеет.

Заметив меня, светлость вскакивает, в прозрачных глазах расцветает тревога. Еще бы, у меня же снова полный набор побоев! Плюс драное платье, плюс засохшая кровь на лице, не хватает лишь фингалов.

– Ольга Николаевна!..

Светлость не находит слов, а меня почему-то тянет улыбнуться.

– Михаил Александрович, можете меня поздравить! Я только что познакомилась с главной достопримечательностью нашего города!

– Господи, Ольга Николаевна, да с какой же? – светлость тянется осмотреть меня. – Нет, вы только не говорите, что…

И я торжествующе улыбаюсь разбитыми губами:

– Именно! С Бирским маньяком!

Глава 16

На «Бирском маньяке» у меня совсем заканчиваются моральные силы, наступает опустошение. Про то, что случилось, я рассказываю коротко и сухо, и добавляю, что теперь надо за документами и в полицию.

Светлость, забывшись, озвучивает маршрут осмотра таких вот прекрасных «достопримечательностей», но потом берет себя в руки, и, извинившись за резкость, расспрашивает меня осторожно и деликатно. И говорит:

– Знаете что, Ольга Николаевна? Вам нужна передышка. Десять минут выпить чаю. А то полиция – это еще часов на шесть, уверяю вас.

Поднимаемся ко мне, в трехкомнатную съемную квартиру с крошечной кухней, рассчитанную на нас со Славиком и Марфушей (без коз). Пока я нахожу свой паспорт и обрабатываю ссадины, светлость ставит чайник. Потом наливает мне горячего, сладкого чаю. Расстраивается: почему, дурак, не напросился со мной? Знал же, какие «достопримечательности» подстерегают неосторожных! На самом деле он прав только отчасти, я и сама повела себя глупо. Надеюсь только, что этот акт феерического идиотизма поможет изловить маньяка. «Сладенькое» у него, надо же!

Светлость качает головой:

– Ну надо же, Ольга Николаевна! Боюсь, вы выглядели не так измученно даже когда у вас сгорела усадьба.

Наверно, он прав. Просто в этот раз было слишком много физической нагрузки, да и досталось мне посерьезнее. А сейчас еще ждет веселье в полиции, я готова ко всему: и к шестичасовому допросу, и к рассказам, что я сама виновата, и даже к возможному отказу принять заявление.

Светлость осторожно говорит, что если не к маньяку, то уж в полицию он должен пойти со мной. И добавляет:

– Вас можно обнять или пока не надо?

– Наверно, можно, – я делаю шаг вперед и договариваю, уже прижавшись к нему и положив голову на плечо. – Спасибо.

Диалог, конечно, дурацкий, потому что раньше светлость вроде как обнимал и не спрашивал. До меня даже как-то не сразу доходит, что он имел в виду: тут все же попытка изнасилования. У нас с маньяком не зашло дальше запихивания в багажник, но вдруг после этого мне будет неприятно, когда ко мне прикасаются?

Нет, это не так, и точно не с этим человеком. Сейчас мне просто спокойно и уютно. Приходит теплое ощущение надежности, безопасности, и я отдыхаю, позволяя себе расслабиться и отпустить пережитое. Сколько проходит времени? Не представляю. Сначала светлость просто держит меня, потом осторожно гладит, и наконец расплетает и без того уже растрепанную косу, пропускает волосы сквозь пальцы.

Когда я отпускаю Степанова и убираю голову с его плеча, мне уже не хочется упасть на кровать и поспать часов двенадцать. Появляются и силы, и желание дойти до полиции и увеличить им фронт работ. Но перед этим я нахожу расческу и прошу светлость заплести меня обратно. А то с распущенными слишком сильно похоже на потрепанную жизнью проститутку. Обычно я делаю это сама, но у меня, кажется, пару ссадин, кое-где волосы слиплись от крови, так что не совсем удобно.

– Конечно, Ольга Николаевна. Сейчас.

Светлость заплетает мои волосы в свободную косу, и мы выходим. Здание полиции находится в историческом центре Бирска, идти до него минут двадцать. Мне хочется побыстрее, но Степанов хоть и уже без трости, но все равно не чемпион бега. Так что поход в полицию у нас в темпе прогулки.

Фаниса Ильдаровича нет на месте, и мы идем просто в дежурную часть. А там все пять стадий принятия неизбежного. Начинается с отрицания того, что со мной случилось что-то серьезное, и что следы на моей физиономии действительно после нападения маньяка, а не от того, что меня, например, побил жених (да, вот этот, которого недавно пытались убить). Приходит какой-то молодой следователь, у него начинается стадия плохо сдерживаемого гнева по поводу очередного мутного дела, да еще и под конец месяца. В маленьком тесном кабинете начинается стадия торга: они проведут проверку неофициально и ничего не будут возбуждать. Я отказываюсь, спокойно, но твердо, и стадия «депрессия» прямо-таки читается у следователя на лице.

И только после этого наступает стадия принятия моего заявления! Потом четырехчасовой допрос, освидетельствование, новый допрос, ну и все остальное. И это, конечно, тяжело, неприятно и утомительно, но куда деваться? Никто не говорил, что будет легко.

В итоге мы развлекаемся в полиции до утра. С небольшим перерывом на выездной осмотр места происшествия, конечно же. Мне немного пеняют, что я не пришла к ним сразу, тогда, может, следов было бы больше. Вот только я провела дома не больше часа, поэтому мне не стыдно. Мы все равно всю ночь просидели в отделении. Ну приехали бы не в пять утра, а в четыре – глобально ничего бы не изменилось.

Светлость всю ночь сидит в коридоре, «Войну и мир» дочитывает. Не говорит мне ни слова, чтобы не отвлекать, лишь поднимает глаза, когда я прохожу мимо, и спокойно, ободряюще улыбается. Он сразу предположил, что ни на допрос, ни на следственные действия его, конечно же, не возьмут, но совсем выставлять из здания не решатся. Но я все равно рада, что он пошел со мной вместо сна.

Меня отпускают в девятом часу утра. Степанов к тому времени успевает дочитать книгу и зайти в кабинет к Фанису Ильдаровичу. Момент их встречи в коридоре я пропускаю из-за своих допросов, зато успеваю услышать обрывок беседы – прежде, чем толкнуть неплотно прикрытую дверь и зайти в кабинет:

– … поехал бы с Ольгой смотреть козла, – чуть слышный смешок светлости и грустная ирония в его голосе. – Зато теперь я на него могу в зеркале посмотреть.

Глава 17

– Знаете, Ольга Николаевна, я что-то не увидел здесь особого желания искать маньяка, – тихо говорит светлость, когда мы выходим из отделения полиции. – Но не расстраивайтесь. Люди делают свою работу, и они не обязаны изображать, что она им нравится. Лучше так, чем если бы вы серьезно пострадали, и они к вам прониклись.

– Ну нет, Михаил Александрович! Я совсем не чувствую недостаток внимания полиции после десятичасового допроса!

К тому же следственные действия еще не закончены – завтра, то есть, уже сегодня, мне нужно будет явиться еще раз, и мы будем заниматься опознанием автомобилей по внешнему виду. В новом мире я в этом деле абсолютно безнадежна, правда, из-за возраста, пола и, подозреваю, цвета волос это никого не удивляет.

Первая попытка опознания прошла ночью и не принесла нам ничего, кроме потерянного времени и моральных убытков. Вторая должна быть завтра, мне будут показывать фотокарточки. А пока мне больше всего хочется лечь куда-нибудь и закрыть глаза. Троицкая площадь со свежим асфальтом и Свято-Троицким Собором на углу вполне подойдет.

Степанов тоже не выглядит бодрым, но держится. Он предлагает сначала зайти к нему, там оставалась еда, и уже потом он проводит меня до дома. Мне страшно хочется спать, но есть тоже, а у меня ничего нет, кроме чая. Мелькает мысль, а не опасно ли с его образом жизни оставлять продукты без присмотра, но светлость отмахивается: пусть кто-то попробует отравить сало, и он посмотрит на этого затейника! Да и с яйцами в скорлупе тоже повозиться придется, это же не в суп яд подливать. И не в чай.

И рассказывает внезапную историю, как однажды, еще когда он только устроился в Дворцовое ведомство, но уже, видимо, успел кому-то там надоесть, ему пытались подсунуть отравленную манную кашу. Все, кто ее ел – а дома у светлости как раз гостила вторая приемная семья – отравились и угодили на больничную койку, чудом обошлось без жертв. Степанов не пострадал, а его тогдашняя жена страшно обиделась и две недели молчала.

По правде говоря, светлость очень редко рассказывает про своих жен: считает неэтичным. Но бессонная ночь, очевидно, все же сказалась на его самоконтроле.

Мы заходим в гастроном, потом сворачиваем на улочку, ведущую к его дому. И сразу становится ясно, что яичницы с салом мне не видать как своих ушей: у дома полиция!

Потом оказывается, что не у нашего, у соседнего. Но Степанов все равно подходит к ближайшему полицейскому, спрашивает, что случилось. Тот представляется, но как-то неразборчиво: Денис какой-то там, да и в должности я не уверена, но это уже не так важно. Потому что со следующей минуты Степанова идентифицируют как квартиранта, и начинается второй акт Марлезонского балета: выясняется, что пока мы ходили на допрос по поводу маньяка, квартирные хозяйки светлости были обнаружены мертвыми!

Степанова первым делом спрашивают, где он был после десяти вечера, и кто может это подтвердить.

– Мы с Ольгой Николаевной всю ночь сидели в полиции, – спокойно отвечает светлость. – Пришли туда около девяти вечера и ушли полчаса назад. Подтвердить это могут в дежурной части. А что случилось?

Выясняется, что Евдокия Ильинична и Лариса погибли в бане. Вчера у соседей был банный день, они по традиции позвали в гости родню и знакомых. Сестры должны были мыться последними. Соседка запомнила, как они пошли в баню, но не видела, как они возвращались. А утром пошла туда убираться и обнаружила тела.

– Никуда не уходите, вас нужно будет опросить, – предупреждает полицейский. – Я сейчас вернусь.

Он удаляется в сторону соседнего дома, а светлость задумчиво смотрит на меня:

– Когда я уходил от Фаниса Ильдаровича, то слышал слова дежурного про двух бабушек в бане. Представляете, я даже как-то не сопоставил, что это могут быть наши. Интересно было бы узнать причину смерти.

– Угорели, наверно, – пожимаю плечами я. – Может, заслонку закрыли и дым пошел внутрь?

– Нет, Ольга Николаевна, это исключено. Во-первых, Евдокия Ильинична с Ларисой Ильиничной мылись последними. А во-вторых, эта заслонка у них сломалась и не закрывается. Я это точно знаю, потому что они спрашивали, не смогу ли я починить ее по-соседски.

Денис с непонятным званием возвращается как раз на этой чудесной фразе, и я уже настраиваюсь на то, что мы со светлостью проведем еще восемь часов в полиции, а еще лучше – переедем туда. Но нам говорят, что нет, пока не нужно. Светлость сейчас напишет объяснение, это быстро, а на допрос его вызовут в общем порядке. А я могу быть свободна прямо сейчас.

Глава 18

После короткого обсуждения перспектив Степанов остается давать показания, а я иду отсыпаться. Он хочет проводить меня и вернуться, но полиции эта затея не нравится, и светлости приходится остаться.

Пока суд да дело, приезжает Фанис Ильдарович. Ведет Степанова на кухню и заводит разговор про бабулек: что, если это светлость пытались убить? Хотя сомнительно, что его могли перепутать с двумя старушками. Скорее всего, устраняли свидетелей неудачного покушения на Степанова… или чего-то другого?

Все это надо обдумать, но голова ужасно тяжелая. Нужен отдых. Если не сон, то хотя бы передышка. Заглядываю на кухню, чтобы попрощаться, и застаю кусок прекрасной беседы: Фанис Ильдарович выражает сожаление, что светлость сидел в полиции вместо того, чтобы ночевать у себя дома. Тогда, может, несчастья со старушками удалось бы избежать.

Я сразу же вспоминаю, как светлость расстраивался из-за маньяка. Потом в памяти всплывает несколько нецензурных слов, и напоследок – статья за оскорбление сотрудников полиции при исполнении. Не факт, что она есть в этом мире, но все равно.

Пока я молча пытаюсь уложить все, что хочу сказать, в конструкцию без ненормативной лексики, Степанов спокойно возражает:

– Сомневаюсь, что это бы помогло. Знаете, мне затруднительно представить ситуацию, когда мне потребовалось бы заходить в баню к двум пожилым женщинам.

После чего добавляет, что в доме проведена вода и у старушек стоит импортная газовая колонка. И что он, конечно же, не стал бы снимать жилье, где можно помыться, лишь напросившись в гости к соседям. Какой-то необходимости мыться именно в бане у старушек не было, просто Евдокии Ильиничне и Ларисе нравился сам процесс: поход в гости, небольшое застолье и баня. Тут многие так делают.

– Это я знаю, – отмахивается следователь. – Давайте еще проработаем версию насчет ваших врагов. Я хочу понять, объединять ли дела в одно производство…

Понимаю, что перечисление врагов светлости займет много времени, и решаю распрощаться.

Следующие несколько суток складываются в какую-то дурную бесконечность, где я пытаюсь уместить полицию с бесконечными допросами и осмотрами машин, долгие телефонные разговоры со Славиком, поиск жилья, потому что проблема с козой никуда не делась, и репетиторов, потому что я не хочу провалить поступление в институт из-за маньяка.

В итоге все как-то, но складывается. Славик с Марфушей садятся на поезд, который должен прибыть через несколько дней. Козу удается отправить в Бирск на условно-попутном коневозе, правда, с какими-то загадочными пересадками через Казань и Саратов, и мы с братом тайно надеемся, что она где-то там и потеряется. Дом для Марфуши я снимаю в Пономаревке у директорской вдовы, я уговариваю ее на возможную козу с помощью двойной суммы арендной платы и жалобного нытья про маньяка.

Опознание автомобиля проходит удачно: я идентифицирую машину маньяка как Buick Roadmaster Sedan 1936 года, и следователь даже немного удивляется, как же я там поместилась в багажнике. Вот только проблема в том, что по полицейской базе таких машин в Бирске не числится, а номер, чтобы пробивать по всей губернии или даже империи, я не запомнила. Модель дорогая, но не уникальная, аристократия часто на таких ездит. Единственная надежда на то, что автомобиль всплывет в одном из трех бирских автосервисов, но рейды туда не дают ничего, кроме обещаний владельцев сообщить, если похожий автомобиль поступит на ремонт. Только я сомневаюсь, что маньяк – полный идиот. Скорее всего, он уже убрался вместе с машиной из Бирска, если не из губернии. Впрочем, поиски продолжаются.

Пересекаться со Степановым удается редко. Он тоже занят допросами, к тому же у него появляется много хлопот с приехавшей из Уфы родней погибших. Бирский морг не особо загружен, так что тела с экспертизы отдают очень быстро, и все уже готовятся к отпеванию и похоронам. Светлость, конечно, не может остаться в стороне, помогает материально и участвует в организации.

Похороны Евдокии Ильиничны и Ларисы отпечатываются в памяти отпеванием в церкви на Галкиной горе, двумя аккуратными могилками на городском кладбище, многочисленной заплаканной родней, мрачным Степановым в черном пиджаке и с холодными глазами.

Поминки проходят в доме у сестер. Мы со светлостью тоже там присутствуем, но недолго, потом прощаемся и выходим. Останавливаемся у открытых ворот.

Степанов съехал отсюда в первый же день и пока живет в гостинице, так что расходиться нам придется в разные стороны. Но мы пока не уходим, а останавливаемся у забора и смотрим на оставшихся людей, молча переживая гнетущее впечатление от церемонии.

– А вы, Ольга Николаевна, знаете, что установила экспертиза? – произносит наконец светлость. – Я вам, кажется, не рассказывал.

– Нет. Не успели.

Когда бы? Я его кроме похорон, можно сказать, и видела только в полиции, в соседнем кабинете. Заглянула поздороваться, получила приглашение на церемонию и все.

– А хотите? – осторожно спрашивает светлость, и, поймав мой вопросительный взгляд, уточняет: – Просто вы выглядите уставшей. Я не буду поднимать тяжелые темы, если вы не хотите.

Я улыбаюсь, наверно, впервые с самого утра, и прозрачные глаза Степанова тоже теплеют. Холод уходит.

– Все в порядке, Михаил Александрович. Я просто опять не выспалась. У Славика и Марфуши был поезд в три утра по Москве, по-нашему это в пять утра. Я сидела на Главпочтамте, чтобы быть на связи, если у них там что-то случится. Но ничего страшного, я еще немного поспала перед отпеванием.

Светлость понимающе улыбается. Тут вроде напрашивается фраза, что нужно больше отдыхать, но когда бы? Неделя выдалась неудачной: началась с бессонной ночи в полиции и заканчивается бессонной ночью на Главпочтамте.

– Так что насчет Евдокии Ильиничны и Ларисы? Что нашла экспертиза? Криминал?

– Даже не сомневайтесь, Ольга Николаевна, – светлость смотрит налево, на ту самую соседскую баню, где погибли бабушки, и я решаю подойти, посмотреть.

С тех пор ее ни разу не топили, и соседка даже перестала закрывать ворота, чтобы не открывать их каждый раз, когда полиции это понадобится. Хотя они там и были скорее для галочки – забор полуразобран, и все спокойно заходят.

– Евдокию Ильиничну с Ларисой Ильиничной закрыли в парилке и снова растопили баню, пока они мылись. Заслонка была сломана, и они не угорели, а погибли от жары, – вполголоса рассказывает светлость, и тут из дома выходит соседка в уличной одежде и с сумкой в руках. – О! Александра Ивановна! А можно мы зайдем в баню, посмотрим?

– Да пожалуйста, только разуйтесь и дверь потом прикройте, – бурчит соседка. – Я на работу.

– Спасибо. Я понимаю, как вас это утомило, но мы быстро.

Мы разуваемся, оставляем обувь в предбаннике. Я ступаю босыми ногами по доскам, светлость остается в носках. Мы идем к печке, осматриваем заслонку – по-прежнему не работает.

– Была бы закрыта, может, погибли бы быстро, – тихо говорит светлость.

– А как их заперли? – спрашиваю я, осматривая маленькую, тесную баньку на два отделения: предбанник и моечную, она же парилка.

– Занесли в баню вот эту большую колоду, она стояла на улице для растопки, и подперли дверь в парилку, – говорит светлость. – Вот, взгляните. Мне даже так ее сдвинуть тяжело, а если будет за дверью, так это вообще без шансов. И бабушки тоже не смогли. А если кричать, то в доме не слышно.

Колода действительно немаленькая: по сути это огромный кусок бревна. Светлость рассказывает, что его как квартиранта хотели подрядить ее распилить, по-соседски, но он отказался. А теперь это, получается, вещдок. Но в полицию его из-за веса и размера никто не потащил – хранить негде. Сняли отпечатки пальцев, составили описание и оставили в бане со строгим наказом не распиливать, пока дело не закрыто.

Я толкаю колоду и понимаю, что отодвинуть ее нереально, по крайней мере, мне. Должна быть просто богатырская сила.

Мы со светлостью заходим в парилку, осматриваемся. Тут нет окна, но не темно – свет пробивается сквозь щели. Чтобы мыться, сюда берут керосинку, а сейчас мы просто не закрываем дверь.

Значит, убийца подкараулил квартирных хозяек светлости в бане, дождался, когда они зайдут в парилку, подпер дверь колодой и растопил печку. Скорее всего, еще и помог огню разгореться с помощью дара или какой-нибудь горючей жидкости.

По спине пробегают мурашки. Бедные женщины! Интересно, как долго они смогли продержаться в жаре? Был ли шанс?

– Не думаю, что долго. Видите, какая тут печка? Они и заслонку до сих пор не починили, потому что и без нее все прекрасно нагревается. И мы с Фанисом Ильдаровичем уверены, что у убийцы был дар… кто тут?

Быстрые шаги, вижу, как светлость оборачивается и хватается за оружие, но не успевает ничего сделать: дверь захлопывается, отрезая нас от света, и я слышу скрежет.

Проклятая колода! Ну конечно! Ловушка на любопытных! Убийца тоже был на похоронах, увидел, как мы идем к бане, пошел за нами и просто повторил то же самое, что уже проделал с бабульками!

В полутьме я вижу, как светлость толкает дверь, потом еще раз – заперто.

– Откройте! – и замолкает.

Я слышу какие-то звуки в предбаннике: кажется, кто-то топит печку. Точно – железо начинает нагреваться. Быстро. Очень быстро.

Это точно дар. Либо огненный, либо металлический, либо какой-то другой, заточенный на высокую температуру.

– Нет, я даже не вижу смысла кричать, – спокойно говорит светлость. – Отсюда не слышно. Только ронять достоинство.

Да? А если попробовать выстрелить? Я достаю пистолет из кармана, но на плечо вдруг ложится рука Степанова.

А потом светлость пододвигается ко мне и шепчет на ухо, еле слышно:

– Они что, серьезно? Нет, Ольга Николаевна, не стреляйте. Кажется, это заявка на самое жалкое покушение в моей жизни.