Текст книги "В тени государевой (СИ)"

Автор книги: Мария Самтенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Первая. В тени государевой

Пролог

– Видел я эту Ольгу Черкасскую. Мила, но не настолько, чтобы убивать из-за нее британского дипломата.

Я застываю в Саду Зимнего Дворца, в десятке метров от центрального фонтана, и прислушиваюсь к голосам. Двое мужчин на скамейке чуть впереди любуются на фонтан и сплетничают, как две старые бабки. Меня не видят, но ветер сносит голоса как раз в нужную сторону. Один точно знаком: вчерашний знакомый, молодой князь, недавно вступивший в права главы рода после отца. Фамилия вроде бы Воронцов. Лет ему двадцать пять, темные волосы, темные глаза, светлая кожа, брови вразлет, нос с горбинкой. Ну я это по памяти, потому что с моего ракурса видна только спина в модном коричневом пиджаке.

– А где вы видели княжну Черкасскую, друг мой? – интересуется вторая старая бабка, то есть второй любитель посплетничать. Совсем незнакомый.

– Сегодня утром, на похоронах Джона Райнера. Мила, говорю же, но я бы из-за такой не стрелялся. Или стрелял бы в воздух. Но ехать в Сибирь из-за бабы!..

– С лица воду не пить, – со знанием дела возражает молодой князь. – Откуда нам знать, в каких позах она…

Ах, «в каких позах»! Сил моих больше нет. Шагаю вперед, вскидываю руку к фонтану. Вода отзывается, послушная дару, тянется вверх. Так, отлично, но этого мало. Сейчас мы чуть-чуть наберем водички, сделаем шарик диаметром с метр, а эти шутники пусть пока обсуждают выдуманные подробности моей личной жизни. О, заметили, надо же! Насторожились!

Дворяне вскакивают со скамейки, вот-вот начнут оглядываться. Пора! Водный шар вылетает из чаши фонтана, врезается в наглые морды, сбивая с ног. Воронцов с товарищем не успевают поставить защиту и падают, вода расплескивается вокруг большой лужей. Одежда промокает насквозь, и прилично одетые дворяне стремительно становятся похожими на пьяных бомжей. Все, теперь можно идти. Бить морды не будем, сегодня я уже исчерпала лимит.

Прохожу по парковой дорожке мимо пытающихся подняться на ноги молодых людей и нежно здороваюсь:

– Доброго дня, Алексей Юрьевич!

– Княжна! – кричит вслед Воронцов. – Это безобразие!..

Разворачиваюсь на каблуках:

– Безобразие – это то, что вы, двое, сплетничаете посреди парка, а не в спальне!

В лицо молодого аристократа бросается краска. Ореховые глаза темнеют, на скулах появляются желваки. Он выглядит так, словно перестал обтекать в прямом смысле и начал в переносном.

– На что это вы намекаете?! Не были бы вы дамой!.. – Воронцов стаскивает промокшую перчатку с руки. – Я глава рода, и мне не пристало драться ни с вами, ни с господином Степановым…

– Она тоже глава рода, – вполголоса замечает его мокрый друг, жгучий смуглый брюнет.

Вызывать на дуэль может только равный, поэтому глава рода дерется только с другим главой. Единственное, драться с женщиной принято только с помощью дара, а мужчины могут выбрать между магией и пистолетом. Так что советчик прав.

Но Воронцов все равно бросает в его сторону уничижительный взгляд. Потом такой же – в мою. Ах, вы посмотрите, какие же мы вспыльчивые! Как укладывать меня в постель к его светлости, господину Степанову – хотя я там не была ни разу – так пожалуйста, а как отвечать за свои слова, так извините! А то, что я предложила ему сплетничать в спальне с дружком, так не надо быть таким впечатлительным.

Да, тут к шуткам на эту тему в двадцатом веке относятся по-другому, мне было неприятно. Меня обсудили, светлость обсудили, да еще и напомнили про его предстоящую ссылку из-за этой проклятой дуэли. Прибила бы!

– Ольга Николаевна, я требую извинений за ваши слова и… это!

Воронцом окидывает взглядом свой насквозь промокший костюм, и чернявый приятель успокаивающе опускает руку ему на плечо. Демонстративно хмыкаю при виде этой картины:

– Обойдетесь. Хотите сатисфакции – присылайте вызов, или решим все вопросы сейчас. Я хоть и дама, но никогда не отказываюсь от драки.

В глазах мокрого Воронцова загорается недобрый огонек.

На секунду мне кажется, что Воронцов сейчас нападет. Я даже тянусь мысленно к фонтану, чтобы набрать оттуда водички.

– Дар земли! – призывает к благоразумию друг. – Посреди царского парка!..

Ну да, это не водичкой плеснуть. Если Воронцов маг земли, за нашу дуэль он тут, в парке, все перепашет. Битва двух магов с даром по стихийному типу похожа на игру в перетягивание каната, только наоборот: надо толкать. У меня будет водяной щит, а у него – земляной, а там кто пересилит!

Но парк после этого, боюсь, придется обустраивать заново.

Дворянчик, очевидно, приходит к тому же выводу, потому что обещает:

– Я пришлю секундантов.

– И я, – поддерживает его приятель.

Мне даже не хочется уточнять, глава рода он или нет. Просто киваю и ухожу прочь из парка. Я не собираюсь прятаться ни за род, ни за титул, ни за то, что я дама. Сила дара не зависит от пола или возраста, если не считать совсем уж необученных молодых магов.

Я была такой же еще несколько месяцев назад. Но сейчас вроде ничего, занятия с репетиторами и дуэли дали результат. Впрочем, в дуэлях между стихийниками как раз решает не умение, а сила дара. Но в Российской Империи это самый распространенный тип дара, так что с другими магами я и не сражалась. Следом идет дар по металлическому типу, а остальное встречается гораздо реже.

Честно говоря, для меня все это еще не совсем привычно. Прошло три месяца, как я из своего двадцать первого века оказалась в двадцатом, в тысяча девятьсот тридцать восьмом году. Но это совсем не тот тридцать восьмой: здесь не было революции и, соответственно, СССР, на троне сидит император Алексей Второй. Дворяне владеют магией, что накладывает свой отпечаток на социальное и технологическое развитие этого мира.

Когда я погибла в свое мире, мне было чуть за сорок. Я открыла глаза в теле двадцатилетней княжны Ольги Черкасской, задохнувшейся во время пожара. Стала осваиваться в новом мире, получила магический дар – старая Ольга была его лишена – возглавила угасающий, лишенный других наследников княжеский род Черкасских, взяла под опеку младшего брата. Сейчас вот приехала в Петербург устраиваться на учебу. Старая Ольга пропустила все сроки из-за того, что дар не открылся в положенные шестнадцать, и даже вместо гимназии была на домашнем обучении, а я сейчас стараюсь нагнать.

Правда, до поступления пока не дошло. То есть документы я отдала и жду. Но мороки хватает и без этого – я в дуэлях как в шелках.

Может, и не стоило нарываться, только я, провинциальная княжна из далекого Горячего Ключа, пока не пользуюсь уважением местной аристократии. Все эти ехидные улыбочки за спиной, едкие шепотки, намеки на то, каким местом я зарабатывала переезд в Петербурге и как в этом процессе участвовал светлейший князь Михаил Александрович Степанов, с которым я познакомилась летом – в литературе это называется «свет не принимает». Не считают равной ни по положению, ни по воспитанию.

Мне, на самом деле, плевать, кто там морщит носы. Но пусть привыкают, что нужно отвечать за свои слова. Так что за эти дни я уже несколько раз била морды, обливала дворян водой и, соответственно, получала вызовы на дуэли. В коллекции уже целых три штуки! Но я не вижу в этом проблем. До смерти в Петербурге дерутся редко, хорошим тоном считается щелкнуть по носу сопернику магией. Я планирую делать это до тех пор, пока со мной не начнут считаться.

– Княжна Ольга Черкасская? – на выходе из парка ко мне обращается рыжий молодой человек в университетской тужурке. Незнакомый, с решительным выражением лица и едва уловимым иностранным акцентом. – Княжна, я стоял далеко, и мне показалось, что вы явились на похороны Джона Райнера в белом!

– Именно так я и пришла.

Специально пробежалась по лавкам и купила белое платье, туфли и такую же шляпку, чтобы выразить отсутствие почтения. У меня были свои счеты с Джоном Райнером: из-за него мы со Степановым едва не погибли в Горячем Ключе. Список претензий светлости к британскому дипломату был еще шире. Узнать о настоящих намерениях Райнера нам так и не удалось. Почему он пытался избавиться от Степанова? Хотел, чтобы на его месте в Министерстве дворцового ведомства оказался нужный человек? Или этого было лишь частью другого, более масштабного плана?

Так или иначе, дипломат спешно засобирался на родину. И тогда, в последний день в Петербурге, светлость вызвал его на дуэль и застрелил с тридцати шагов. Сам Степанов получил легкое ранение в руку, выволочку от императора из-за разгоревшегося дипломатического скандала и пятилетнюю ссылку в какой-то крошечный городок на Урале.

Сегодня светлость должен убраться из Петербурга, если не хочет получить вместо ссылки тюрьму. Может, из-за этого я тоже настроена не слишком-то дружелюбно. Наши отношения со Степановым ужасно далеки от того, что нафантазировали Воронцов с приятелем.

Но терять друга тоже нелегко.

– Княжна, вы вообще понимаете, насколько это было неуместно и… – бормочет молодой человек, судя по виду, студент. – Это выглядело как насмешка!

О да. Светлость тоже так сказал, когда увидел меня на этих похоронах. Но интонации, конечно, были другие.

– Молодой человек, это не ваше дело, – твердо говорю я, снова ускоряя шаг на выходе из сада. – Если имеете ко мне какие-то претензии, могу предложить дуэль…

– Имею. Защищайтесь!

Глава 1

Молодой человек одним гибким движением перетекает в боевую стойку. Я быстро осматриваюсь: мы вышли из Сада Зимнего Дворца в сторону Дворцовой набережной, впереди Нева. Тянуться к ней быстро и легко. Собственно, именно это и делает безымянный студент – я вижу, как его глаза чуть голубеют, а вода в реке отзывается, послушная движениям ловких пальцев. Надо же! Водный маг, как и я! И, очевидно, так же любит нарываться. Впрочем, если это иностранный студент, он может не видеть в драке почти у самого Зимнего ничего особенного. Хотя тут логичнее, наоборот, депортации бояться, не знаю. Странный господин, в общем.

Тоже тянусь к воде… только плещущаяся в граните Нева далековато, а воду еще нужно привести сюда. Собрать водяного элементаля и заставить его приползти, куда надо. И только потом нападать на противника!

Это время, но можно и по-другому. Легко шагаю вперед, чтобы сократить дистанцию и выписать студенту по морде... но меня отвлекают.

– Ольга Николаевна, вот вы где!

Вижу, как со стороны Зимнего бежит толстенький мужичок в картузе и костюме из темно-зеленой ткани – официальном мундире Дворцового ведомства. Я его знаю, это Георгий Николаевич, секретарь Степанова.

– Вот вы где! Михаил Александрович послали-с, сказали, что-то вас долго нет! Наверно, вы уже с кем-то деретесь!

Проницательность светлости меня не удивляет. Пожимаю плечами и говорю, что уже заканчиваю. Студент шипит про вызов и секундантов и гордо удаляется куда-то в сторону Адмиралтейства.

Георгий Николаевич от комментариев воздерживается, но провожает молодого человека тяжелым взглядом. А вообще секретарь добрый, улыбчивый, симпатичный. Чуть старше светлости, хотя на вид и не скажешь: Степанову тридцать пять, но он долго болел и выглядит старше, а Георгию Николаевичу сорок два, и он как тот самый румяный пирожочек.

– Прицепились, сил нет, – вздыхаю я. – Вот этот, последний, он сам, первый ко мне полез. Ему показалось, что на похоронах Райнера я недостаточно убедительно выражала отсутствующие соболезнования.

Секретарь качает головой и ведет меня в Зимний. Не с главного входа, конечно: сотрудники Министерства императорского двора, оно же Дворцовое ведомство, так не заходят. По пути спрашивает, не потерялся ли пропуск – на бланке, с подписью министра, все серьезно. Проверяю – все хорошо.

Мы обходим высокую ограду сада, идем к красно-коричневой громаде Зимнего дворца, заходим через неприметную дверь, нас быстро обыскивают и проверяют пропуска.

Кабинет светлости на второй этаже, в углу. Секретарь входит без стука, тут так принято.

И вот, пожалуйста, светлейший князь Михаил Александрович Степанов, заместитель министра Дворцового ведомства. «Бывший лучший, но опальный стрелок», как пел, вернее, как будет петь Высоцкий. Светлые волосы, глаза голубые и настолько светлые, что кажутся почти прозрачными, неопределенного возраста, от тридцати до пятидесяти на вид (я только месяц назад узнала, сколько ему на самом деле), болезненная худоба, ходит с тростью после хронического отравления мышьяком.

И он весь в документах: просматривает, спешно вносит резолюции, раскладывает по стопкам, чтобы отдать в работу уже другим людям. На столе уже никаких личных вещей, все собрано. Да, еще дорожный чемодан на полу – светлость поедет на вокзал сразу с работы. Собственно, поэтому он и отправил за мной секретаря – беспокоился, что не успеет попрощаться. Все-таки пятилетняя ссылка есть пятилетняя ссылка.

Да, вчера я заикнулась, что на Урале тоже есть университеты. Степанов посмотрел на меня долгим печальным взглядом и сказал, что будет рад, если я приеду, только не стоит менять на это будущее в Петербурге. Потому что у меня еще Славик и сестры, и нужно их тоже как-то устраивать. Нерационально.

Светлость не выглядел таким расстроенным даже тогда, когда давал мне длинный список инструкций на случай, если Райнер, стреляющий первым, его пристрелит.

Впрочем, сейчас он слегка отошел и даже улыбается. А я успела набрать дуэлей, как Д’Артаньян.

– Ольга Николаевна, – Степанов встает и тепло улыбается при виде меня, – я сейчас тут закончу, и нужно будет ехать на вокзал. Пожалуйста, присядьте пока вон туда.

Сажусь на стул для посетителей рядом с маленьким приставным столом. Взгляд падает на какие-то рисунки: Эрмитаж и весь комплекс Зимнего в разных цветах. Перекрашивать собрались?

– Да, вот принесли наконец-то, – отвечает светлость, отвлекаясь от документов. – Дождались последнего дня и притащили, деятели. Взгляните пока, там есть хоть какие-нибудь человеческие цвета? А то представляю: возвращаюсь через пять лет, а Эрмитаж покрашен в лососевый. Ужас.

Понимающе улыбаюсь. Помню, как я в первый раз увидела Зимний дворец: огромное здание, изящные окна, колонны… и все это красно-терракотового, почти кирпичного цвета. Да что там говорить! Который день в Петербурге, но до сих пор не привыкну.

Всю мою сознательную жизнь Зимний был нежного голубовато-зеленого цвета с белыми окнами и колоннами. А тут внезапный кирпичный сплошной полосой, ужас. Даже колонн не оставили! Я уже потом узнала от светлости, что по проекту Растрелли Зимний был желто-белый, а вообще окраска менялась. В красно-кирпичный дворец покрасили уже при Николае Втором, в целях экономии, и все никак не поменяют. Для этого создана целая комиссия, но мнения у ее членов сходятся только в одном – хуже уже не будет. Но надо-то лучше!

– Возвращать тот цвет, что был при Растрелли, не хочет император, – рассказывает светлость, пока я рассматриваю зарисовки. – Красная и охряная гамма не нравится моему министру. Главный архитектор Петрограда за фиолетовый цвет готов убивать. И они приносят это мне в последний рабочий день! Рассчитывают, видимо, что я уберусь из Петрограда и меня не успеют растерзать. Вот какой вы хотите цвет? Выберете наугад.

– Хотите переложить на меня ответственность за неправильный цвет дворца? Извольте: я хочу бирюзовый, он будет отлично смотреться. А колонны, окна и все остальное надо сделать белыми. Логично, если Зимний Дворец будет в холодной цветовой гамме.

Светлость с улыбкой встает из-за стола, берет эти чертежи и делает там пару отметок. Расписывается и убирает в стопку к остальным, как я понимаю, просмотренным документам.

– Будет забавно, если комиссия его и выберет. Только это расходы, Ольга Николаевна. Такой цвет дороже в обслуживании, чем терракотовый.

Он улыбается, спокойно и мягко, а потом снова берется за документы.

– Пожалуй, я знаю, где сэкономить, ваша светлость. Надо перестать белить Московский Кремль.

– Правда? А почему вы так думаете? Нет-нет, не волнуйтесь, вы меня совсем не отвлекаете, Ольга Николаевна.

Да пожалуйста. Мне даже нравится сидеть в кабинете у светлости и что-то рассказывать, пока он просматривает документы. Можно даже про ссылку не вспоминать, минут пять хотя бы.

А красный Кремль я видела… да, во сне. Мне снилось, что я гуляю по Москве, и Кремль был красным. А еще…

– Очень любопытные вещи вам снятся, княжна.

Светлость встает, а я оборачиваюсь и тоже вскакиваю. Вот он, минус работы в Зимнем – в любой момент может зайти высокое начальство. Слишком даже высокое. С какими-то документами в руках, значит, явно по делу. Я уже собираюсь деликатно оставить их со светлостью наедине, но император говорит:

– Задержитесь, княжна.

И в голове сразу вспыхивает любимая цитата из фильма «Семнадцать мгновений весны».

Глава 2

Когда Российская Империя стояла на грани революции, и Николай Второй, подписывая отречение, отказался от престола в пользу сына, царевичу Алексею было тринадцать. Пять лет страной правил регент. Февральской и Октябрьской революции не случилось, но Первая мировая война затянулась еще на три года.

Что я знаю про Алексея Второго? Сейчас царю тридцать четыре, он женат и имеет троих дочек. Все еще страдает от гемофилии, вынужден опасаться любого случайного пореза или ушиба. Не любит Царское село, предпочитает жить в Зимнем Дворце, изредка выезжая в Петергоф. Алексей Второй – это реформы без потрясений, мелкие конфликты без глобальных войн, умеренность и во внутренней, и во внешней политике. И все тот же вопрос наследника – сыновей у него еще нет.

Нам со светлостью император коротко кивает. Бросает взгляд на часы. Степанов рассказывал, что у него это любимый жест – словно надо жить быстро, иначе ничего не успеешь. Но это только в быту, в государственных делах царь осторожен.

– Британские коллеги требуют вашу голову, Михаил. Им не понравилось, что вы вызвали сына Освальда Райнера на дуэль по какому-то вздорному поводу, а затем хладнокровно застрелили.

– Вовсе не хладнокровно, я нервничал, – чуть улыбается светлость.

Снова взгляд на часы и небольшая пауза, видимо, чтобы Степанов подумал о своем поведении.

Особого сожаления на лице светлости не наблюдается. Прощаясь со мной перед дуэлью, он сказал: дело даже не лично во мне. Я просто не могу позволить, чтобы они решили, что вот так с нами можно. Что кто угодно может приезжать к нам, убивать и спокойно уезжать, прикрываясь дипломатическим статусом.

Про то, разговаривал ли он с императором, Степанов не упоминал. Но сейчас мне кажется, что да. Поговорил и получил ответ вроде «а что мы сделаем, нет тела – нет дела». То есть «ваши обвинения недостаточно серьезны, чтобы привлечь дипломата, обладающего соответствующим иммунитетом, к ответственности, и не получить при этом международный скандал».

Алексей Второй смотрит на Степанова с легкой иронией. Словно на подчиненного, который накосячил и получил заслуженный втык. И светлость улыбается как этот же подчиненный: все понял, принял и осознал.

Сказала бы я, что думаю об этом после, но очень не хочется выглядеть истеричной дурой. Поэтому я молчу.

– Напомните, Михаил, куда я вас там сослал?

– В Ирбит.

– Прекрасный город. Увы, поездку придется отложить до следующего раза. Вы поедете в Бирск, это в Уфимской губернии. Можете не сдавать билеты, вам по пути. Пять лет ссылки – слишком долго, тем более с вашим здоровьем. Я заберу вас через год, когда все немного уляжется. Теперь то, для чего вы едете. Возьмите материалы, ознакомитесь по дороге. Знаете, кто такой Григорий Распутин?

Ну, это даже я знаю. Только я думала, что он давно умер. В моем старом мире Распутина убили еще до революции!

А в этом мире он внезапно жив, но сослан на Урал без права возвращения в Петербург. Последние десять лет он живет в Бирске. За ним, конечно, присматривают, и донесения поступают самые радужные. Только сейчас императору захотелось увидеть реальную картину того, что там у него происходит.

– Княжна, вижу, у вас есть вопросы, – внезапно говорит император.

Степанов кивает мне с ободряющей улыбкой: все в порядке.

– А что не так с Распутиным? Я слышала…

– Что он был любимцем царской семьи? Да, родители были к нему привязаны. Но на самом деле это паук, плетущий паутину в тени государевого трона.

Четко, резко, без попытки скрыть неприязнь. И без какой-то игры. Но меня все равно накрывает легким ощущением нереальности. Что я общаюсь с императором. Что мы обсуждаем старца, которого должны были отравить пирожными, застрелить и утопить давным-давно. И сколько ему вообще лет?

– Почти семьдесят, если не путаю, – отвечает светлость, и я понимаю, что случайно задала этот вопрос вслух. – Я все понял, Ваше Императорское Величество. Только я плохо втираюсь в доверие, и это может быть подозрительно.

– Возможно. Но у вас, Михаил, уже есть определенный кредит доверия – вы же убили старшего сына Освальда Райнера, а Григорий Ефимович его ненавидит.

Царь смотрит на часы. Потом на меня:

– Княжна, я помню, что подписывал вам Высочайшее дозволение на обучение в любом учебном заведении страны. Настоятельно советую поступать в Бирск. Это не обязательно, но вы можете пригодиться.

Я киваю, проглотив слова, что втираюсь в доверие еще хуже светлости. И еще десять минут слушаю, как император инструктирует Степанова насчет Распутина: как именно нужно себя вести и чего опасаться.

Конкретных указаний для меня пока нет. Его Императорское Величество говорит, что мое присутствие в Бирске нужно скорее для того, чтобы подтвердить версию «Степанов и Райнер не поделили женщину». Ну и немного для того, чтобы встряхнуть там всех, как в Горячем Ключе. Но ехать вдвоем это слишком демонстративно, и будет лучше, если я дождусь начала учебного года.

Прощаясь со светлостью на вокзале, я все вспоминаю последние слова императора. Такая, знаете, вдохновляющая прощальная речь про паука в паутине и горящую свечу: свеча сожжет паутину или погаснет, но он, император, хочет подстраховаться и отправить туда шашку с динамитом.