Текст книги "В тени государевой (СИ)"

Автор книги: Мария Самтенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Глава 8

– Ольга Николаевна, это всего на год! – смеется светлость. – Вы же были дважды помолвлены с Боровицким и знаете, что в этом нет ничего страшного!

Если пару минут назад Степанов казался серьезным, то теперь он откровенно веселится. А я нервничаю! От того, что мне предложили помолвку! Заявив при этом, что него как для дворянина сложившаяся ситуация категорически неприемлема, и он видит два варианта решения проблем: либо помолвка, либо вызывать всех обладателей длинных языков на дуэль без разбору. Но второй вариант неудобен из-за того, что они в Петербурге, а он на Урале.

– Михаил Александрович, я даже не знаю, – смущенно отвечаю ему. – Может, проще не обращать внимания?

– Нет. Это унизительно, если не для вас, то для меня, – секунда металла, а потом голос Степанова снова становится привычно-мягким. – К тому же, позвольте напомнить, вы же сами не молчите, а тащите всех недовольных к ближайшему фонтану.

Светлость обещает, что условия будут нормальными, без сюрпризов. Расторжение в любой момент по инициативе любой стороны. Зато перестанут болтать, и я хотя бы смогу заходить к нему в палату через дверь, а не через окно. И в морг, если потребуется.

– Кстати, а вам хотя бы сказали, что я приходила?

Степанов мрачнеет на глазах, тянется за водой.

– Ни единого слова, Ольга Николаевна. Хотя вчера вечером я видел и главврача, и еще невесть кого. Не знаю, почему они решили не говорить. Вчера был тяжелый день, я чувствовал себя хуже, чем сейчас, и, наверно, они не хотели волновать. Зря, конечно, так было бы легче. Даже просто знать, что вы тут.

Наверно, ему было паршиво лежать в палате и чувствовать себя забытым в чужом городе. Даже без возможности написать друзьям, близким – ему сказали, это небезопасно.

Небезопасно!

Давать палату, в которую могу залезть даже я, вот что небезопасно. Неудивительно, что он, как очнулся, попросил принести из дома его оружие. Тут, кстати, пошла навстречу именно полиция. А вот писать кому-то не разрешили. Сказали, только членам семьи, а с этим у светлости как раз небольшие проблемы.

– Вы сможете приходить сюда, – повторяет светлость. – И сможете нормально объяснить, кем вы мне приходились, если до меня все-таки доберутся.

Он имеет в виду – если его убьют. Светлость знает, что я это точно не оставлю как есть, и даже не пытается отговаривать. О нет! Ему хочется вызвать в палату нотариуса и составит соглашение о помолвке, вот неймется ему! А меня все устраивает как есть. Да, так было бы удобнее, но, как это не банально, кто знает, как оно повлияет на отношения со светлостью? Я точно знаю, что он не собирается жениться ни на мне, ни на ком-то другом, пока существует угроза, что с новой женой случится то же, что и с предыдущими. А ну как начнет от меня шарахаться?

В старой жизни я сталкивалась с мужчинами, бегающими от брака. Они, конечно, совершенно не походили на светлость, и у них не было настолько веских причин. Ну, в виде четырех, пяти, или сколько там погибших во время покушений на него жен. Но все же мне совершенно не хочется терять близкого человека таким нелепым образом.

Но довод с моргом, конечно, почти убеждает.

Светлость видит мои колебания, осторожно берет за руку, переплетает пальцы с моими:

– Хорошо, Ольга Николаевна. Последний… предпоследний аргумент. Вы же не хотите страшно оскорбить меня отказом, сравнив с Боровицким в пользу Боровицкого?

Вот как? Как тут отказываться? Довод одновременно нелепый и железобетонный. Во-первых, это смешно, а, во-вторых, глупо считать, что я сохраню нормальные отношения со Степановым, фактически заявив, что предпочитаю Никитушку!

– Ну все, все, убедили! Это серьезней, чем морг! Кстати, а почему «предпоследний» аргумент, какой был последний?

Светлость торжествующе улыбается и подносит мои пальцы к губам. Легко касается и отпускает:

– Пожалуй, я не скажу. Приберегу это на тот случай, если вы передумаете у нотариуса. Кстати, сейчас все проснутся, и я попрошу, чтобы его пригласили.

Не знаю, что насчет этого думает светлость, но я по-прежнему ощущаю себя немного не в своей тарелке и тороплюсь попрощаться. Мы договариваемся, что я приду в приемные часы, а Степанов к тому времени обсудит все с главврачом. И что меня надо пускать, и все, что он в принципе думает по этому поводу.

– Ольга Николаевна, пожалуйста, не в окно, – тревожно говорит светлость. – Еще не хватало, чтобы вы свалились. Просто выйдете через дверь. Если вас увидят и попробуют что-то высказать, отправляйте ко мне.

Как бы не так! Дверь заперта снаружи. Очевидно, из соображений безопасности – хотя для меня это странно. А если больному, например, станет плохо? А еще мелькает мысль, что вместе со странным расположением палаты это даже как-то и подозрительно. Ну зачем, зачем закрывать дверь? Чтобы жертва не успела сбежать, если к ней залезут в окно? Или как?

– Я просил другую палату, но сказали, что мест нет, – с сожалением отвечает светлость. – Я бы предложил постучать и позвать кого-то, но не хочется причинять неудобство другим пациентам. До семи утра не так много времени, может, вы просто подождете здесь?

Смотрю в окно – уже рассвело – потом на светлость в постели. Сдается мне, он и до того, как я полезла в окно, не спал, раз услышал.

– Хорошо, но давайте мы выключим свет, и вы попробуете заснуть. А я пока почитаю газеты, которые вам принесли.

Светлость согласен на все, лишь бы я не свалилась. Мне кажется, он подсознательно хочет посмотреть на лица больничного персонала, который придет открывать дверь.

Я беру газеты и выключаю свет. Темновато, но, если сесть на подоконник, терпимо. Светлость сворачивается в постели. Он думает, все? Совсем нет! Мы не закончили обсуждать покушение.

Да, он подтвердил, что все было примерно так, как я описала, с той лишь разницей, что он услышал шум на веранде – но, дурак, не придал этому значения! Все мысли были о бирском маньяке, убивающем девушек. Лица нападавшего светлость не рассмотрел, запомнил только крупное телосложение, высокий рост и устойчивость к электричеству, так что для следствия он почти бесполезен.

Только это еще не все.

– Михаил Александрович, скажите, а что насчет книги? Зачем вам понадобилась «Война и мир»?

Он что-то отвечает, чуть слышно, и я оставляю газеты на подоконнике и снова подхожу к кровати. Степанов лежит на боку, положив локоть под голову, и смотрит на меня:

– Не поверите, масонов искал. Увидел на доме похожие знаки и хотел сверить. А у Толстого были целые масонские главы, ну, там, где Пьер Безухов хотел к ним прибиться.

– Масоны, – я сажусь рядом со светлостью и повторяю. – Масоны. Это вообще нормально для этого мира? Как вы считаете?

Светлость тихо смеется, протягивает руку. Его пальцы скользят от моего локтя к запястью, на секунду сжимают и отпускают:

– Знаете, мои предыдущие помолвки никогда не начинались так… необычно. Ольга Николаевна, я очень прошу вас, будьте осторожны. Конечно, моим невестам никогда ничего не угрожало, только женами, но… пожалуйста. Я никогда не прощу себе, если с вами что-то случится.

Визуалы. Больница

Дорогие друзья, перед вами больница в г. Бирск. Фото с официального сайта Бирской центральной районной больницы

Этот корпус функционировал до 1982 года, потом было построено новое здание.

Стрелочкой я отметила то самое окно.

А есть еще вот такой корпус, фото с сайта «Наш Урал», статья про Бирскую земскую больницу

Глава 9

В шесть утра я ожидаю феерическое пробуждение из серии «светлость и персонал больницы», а потом второй акт «светлость и полиция». Но, к моему удивлению, ничего не происходит!

В семь с небольшим в двери палаты проворачивается ключ, заходит медсестра, ворчит сначала на того, кто закрыл дверь, потом на меня, почему это я без халата и вообще в уличном. Светлость скрывает улыбку и говорит, что так получилось. Вскоре у меня появляется халат, стул и рекомендация в следующий раз не сидеть как королевишна и не ждать, пока мне все принесут, а сходить и попросить! Светлость изо всех сил старается не улыбаться, но веселье все же прорывается в искрящихся глазах.

В целом он выглядит лучше, чем ночью – отдых пошел на пользу. Я так и просидела рядом все время, смотрела, как он спит – лишь один раз встала и пошла к окну, когда почудилось, что кто-то лезет по козырьку крыши. Постояла, присматриваясь, но так никого и не обнаружила.

Когда медсестра уходит, я прощаюсь со Степановым и иду в гостиницу. Сейчас, конечно, вышло забавно, но сомневаюсь, что подобное пройдет с врачом и полицией. Им-то точно известно, кому можно находиться в палате!

– Постарайтесь прийти к пяти, Ольга Николаевна, – с улыбкой говорит светлость. – И не забудьте про документы.

– Надеюсь, что на этот раз меня пустят через дверь!

– Не волнуйтесь на этот счет. Им будет не до этого. Уверяю вас.

Прощаюсь со Степановым, спускаюсь на первый этаж, снимаю халат, оставляю его на вешалке и выхожу. Никто на меня даже не смотрит, все слишком сонные и занятые – какая радость! Доберусь до гостиницы и попробую отоспаться.

Проходя мимо Троицкой площади, заглядываю в круглосуточно работающий Главпочтамт и отправляю телеграмму брату. Пишу, что есть срочные новости и надо бы договориться насчет телефонного звонка. В сгоревшей усадьбе князей Черкасских в Горячем Ключе был проводной телефон, а в нашем съемном жилье в Петербурге его нет, так что приходится предварительно списываться. А потом я падаю в постель и засыпаю.

Славик непривычно пунктуален. Он звонит в гостиницу ровно в три часа дня и докладывает, что они с Марфушей приедут в Бирск только на следующей неделе – до Уфы нет билетов. Я предупреждаю его насчет того, что меня может искать Воронцов с приятелем и какой-то подозрительный рыжий студент, и собираюсь уже рассказать про светлость, как Славик перебивает:

– Олька, а я его видел! Рыжий такой, в тужурке, странный акцент. Он все крутился у дома, потом поймал нас с Марфушей и спросил про тебя. Так она все ему и сдала, я и рта не успел открыть! В Бирск, говорит, уехала, в Уфимскую губернию!

Мне очень хочется выдать по этому поводу что-нибудь непарламентское, но кормилицу жалко. Она до сих пор не отошла от событий нашей «семейной саги» в Горячем Ключе, а тут еще и Петербург! В Бирске, кстати, не такой высокий ритм жизни, так что, может, ей тут будет и лучше.

– Я только спросил, а кто он такой и что тебе передать, так он сразу в кусты, – слышу, как Славик фыркает в трубку и важно добавляет, – метафорические. Ладно, что у тебя-то? Устроилась? Как так Михаил Александрович?

– В порядке, только никому не рассказывай, – я невольно понижаю голос. – Живой, в больнице, скоро поправится. Представь себе, светлость хочет помолвку, и я согласилась. Только Марфуше не говори, она же считает, что он – Синяя Борода.

– Правда?! Олька, ну ты даешь! И за кого! За Степанова! А он вступит в наш род?

Славик восторженно засыпает меня вопросами, и я решаю сказать, что нет, о вступлении в род Черкасских речь не идет. Да и вообще, помолвка нужна нам только для того, чтобы пресечь все грязные слухи без лишних убийств. Но об этом никто не должен знать, даже Марфа! Мало ли, что она еще кому сболтнет по рассеянности. Пусть лучше думает, что всерьез собираюсь замуж!

– Так Марфуша будет бояться, что тебя убьют, как его предыдущих жен, – резонно возражает брат. – Давай осторожно намекнем, что ты еще ничего не решила и думаешь. Скажем, что ты не знала, как ему отказать.

– С какой-то стороны это правда. Ты бы слышал его аргументы!

Я привожу любимый, про Боровицкого, и Славик хихикает:

– Когда я расскажу про твою помолвку Никите, он будет гулять три дня! Олька, ты не поверишь, его отец до сих пор вздыхает, что упустил такую партию, как ты! Ха! Ну, сейчас перестанет!

Предупреждаю брата, что о таких нюансах нашей помолвки как «никто не вступает ни в чей род, а через год мы мирно расходимся», никто знать не должен. Надеюсь, я не пожалею – за последние месяцы Славик все-таки изменился в лучшую сторону. И все же он мой брат, и мне удобнее сказать ему сразу, чем скрываться от самого близкого человека после, собственно, светлости и Марфуши.

– Имей в виду, все остальные должны считать, что у нас со Степановым все серьезно, – напоминаю я. – Можешь начать с Воронцова, если он явится.

После разговора со Славиком я отправляюсь в больницу и – о чудо! – меня действительно пускают. И даже провожают куда надо!

Светлость сидит в постели, опираясь спиной на подушку. Абсолютно домашняя поза, никого намека на торжественность или солидность. Больничная синяя пижама. Еще не заживший след от петли на шее. И улыбка, теплая и ободряющая.

Она должна успокаивать, но я почему-то начинаю волноваться. Впрочем, девушки, наверно, всегда нервничают в таких случаях, и плевать, что хоть трижды фиктивно.

Нотариус уже в палате, все документы заполнены, осталось только вписать мои данные и поставить подписи. Но светлость все равно просит все внимательно прочитать. Не подписывать просто так, как вышло с Боровицкими, а изучить все условия, хотя их и немного.

– Никаких компенсаций, Ольга Николаевна. Расторжение по желанию любой из сторон, независимо от воли другой, – светлость смотрит очень серьезно. – Единственное, я осмелился выкинуть пункт, что, если мы не поженимся за год, помолвка будет считаться расторгнутой. Оставил, что действие соглашения просто продлевается. Кто знает, что будет через год? Добраться до нотариуса и написать расторжение недолго.

Да, конечно, если он не в Бирске. А я, собственно, не в Петербурге. А впрочем, какая разница? Ловлю взгляд Степанова – его глаза чуть теплеют. Светлость тянется коснуться моей руки, и это успокаивает лучше голоса и лучше улыбки.

– Все в порядке, Ольга Николаевна. Не волнуйтесь.

Я еще раз читаю соглашение, ставлю подпись, сажусь на постель рядом со светлостью и, уже успокоившись, тихо спрашиваю, сколько времени его еще планируют тут держать. Ну, надо же с чего-то начать беседу с человеком, с которым я только что обручилась. Не масонов же обсуждать! Хотя я бы и их обсудила, но присутствие нотариуса немного мешает.

– Обещали неделю, но постараюсь отбиться раньше, – понимающе улыбается светлость. – И палату мне поменяют. А еще…

Дослушать, что «еще», я не успеваю: в палате вдруг становится людно. Полиция и главврач! Но зачем?

Глава 10

– Михаил Александрович, вы уверены, что хотите дать этому ход? – сумрачно вопрошает маленький, смуглый, круглолицый полицейский, а главврач за его плечом добавляет красок недовольным молчанием.

Они смотрят только на светлость, и до нас с нотариусом никому дела нет.

– Господа, минуту, у меня тут еще помолвка, – спокойно говорит Степанов. – О, все, благодарю вас. Так, напомните, я же рассчитался? А, отлично. Еще раз спасибо за выезд. Ольга Николаевна, пожалуйста, проводите господина к выходу.

– А завещание? – спрашивает нотариус, протягивая нам удостоверенное соглашение о помолвке. – Передумали?

– Зайду после выписки, – отмахивается светлость. – Сейчас немного не до того.

Понятно: нас отослали. Я выхожу из палаты первой, придерживаю дверь для нотариуса и мягко прикрываю, чтобы не нервировать тех, кто в палате. Подслушивать светлость даже не собираюсь, захочет – сам все расскажет. Но случайно пойманные фразы «может все-таки обойдемся без уголовного дела» и «так уж сложилось, что я имею представление, что это за лекарство и как оно действует» наводят на нехорошие мысли.

Проводив нотариуса, я возвращаюсь, но не захожу, а стою у двери. Время приемное, так что народу довольно много: больные, посетители, медсестры. Из палаты голоса на повышенных тонах, что-то про судимость, увольнение и жизнь под откос. Интересно, чью?

Вскоре все стихает. Последним, уже при открытой двери, я слышу прекрасное «теперь я представляю, за что вас могут попытаться убить», а потом еще и ответ Степанова: «так пусть становятся в очередь, там много желающих».

Главврач выходит с печатью облегчения на лице, полицейский кажется хмурым и озадаченным. На меня они не обращают внимания, и я спокойно проскальзываю в палату. Светлость выглядит предельно измученным этой странной беседой. Он лежит с закрытыми глазами, и я даже не рискую ничего говорить – просто молча устраиваюсь рядом. Сначала на стуле, потом пересаживаюсь к нему на постель. Хочется взять за руку, но я не уверена, что будет уместно.

– Да просто мне как всегда больше всех надо, Ольга Николаевна, – с досадой говорит Степанов, открывая глаза. – Допустим, в больнице есть как минимум один недобросовестный работник, замешанный в недобросовестном обороте лекарств. Берем одно, например, обезболивающее, колем другое, да и то слегка разбавляем, чтобы всем хватило, а разницу продаем на черном рынке. Как вы считаете, такого работника нужно посадить или хотя бы вышвырнуть из больницы? Или просто ограничиться замечанием?

О, я бы сказала, но не имею по этому поводу цензурного мнения. Которое прилично высказывать в присутствии светлости. Тем более, что он совершенно без настроения.

– Надеюсь, вы это не на себе обнаружили?

– А как же еще? У меня богатый опыт использования обезболивающего, спасибо народовольцам и остальным. И я в состоянии заподозрить, что мне укололи не то, что следует. Знаете, дело даже не во мне, я могу и так полежать, без ничего. А остальные? Если человек тяжело болен и даже не понимает, почему лекарство не помогает?

Мне очень интересно, как это доказывать. За руку ловить? Или обыскивать подозрительных медсестер? Просто сказать главврачу, как я поняла, тоже не вариант – ну, раз здесь была полиция.

Степанов рассказывает, что да, пришлось привлекать полицию, требовать обыск в личных вещах и проверять отчетные документы. И что его подозрения, от которых без полиции бы просто-напросто отмахнулись, подтвердились – по крайней мере, в отношении нескольких человек из числа персонала. Первоначально светлость хотел, чтобы они все отправились за решетку, но началось вот это нытье про загубленные жизни, про то, что у всех дети, и вообще это не то, с чего надо начинать переезд в другой город, и так далее. После беседы с главврачом и следователем сошлись на том, что виновных просто уволят.

– Терпеть не могу малодушие, особенно свое собственное. Пять минут прошло, а я уже жалею, что согласился. Наверно, надо было настаивать.

– Понимаю, – говорю я. – И вот это, «теперь я представляю, за что вас обычно хотят убить», тоже.

Дальше у меня в планах спросить, как именно выглядит медсестра или медбрат, давшие повод себя заподозрить. Не верю я, что Степанову было так замечательно лежать без обезболивающего! Ужасно хочется найти этих любой и провести с ними разъяснительную беседу.

Но я отвлекаюсь, потому что светлость наконец улыбается:

– О, так вы слышали? Прекрасно, правда? На самом деле, Фанис Ильдарович прав только отчасти. Народовольцам, например, я мешаю только тем, что работаю… работал. Любопытно даже, отвяжутся ли они от меня в связи с увольнением.

– Одни отвязались, другие привязались. Михаил Александрович, а вы узнали, чья инициатива закрыть дверь в палату?

– Никто не признается, кивают друг на друга. Якобы кто-то кому-то передал, что это сказала полиция, и результат налицо. Фанис Ильдарович, конечно, очень проникся такой «безопасностью». Как итог, сегодня меня переводят в палату к людям, на шесть или восемь мест. Сюда должны положить какого-то дедушку, он ужасно храпит и на него жалуются все соседи.

Светлость добавляет, что из больницы его постараются выписать как можно раньше, но пока это не произошло, я как невеста смогу спокойно заходить в приемное время. Потом мы немного обсуждаем Марфу со Славиком, и, наконец, переключаемся на проблему масонов.

Никто не знает, есть они тут или нет. В Российской Империи масонские ложи запретили еще при Александре Первом. Но стоило светлости заметить на доме родителей одной из жертв маньяка странный знак и спросить, что это, как на него напали. И что насчет закрытой двери и подозрительно удобного окна? Это просто отдельный пункт плана! А ведь я еще, кажется, слышала, как кто-то залезает! Специально подошла посмотреть, но никого уже не было. Хотя, может, и показалось.

– Нет, Ольга Николаевна, я ничего не заметил, – отвечает светлость на мой вопрос. – Я и вас-то тогда услышал только потому, что не спал. А когда вы пришли, представляете, мне снились упреки Боровицких. Никита Иванович так возмущался, что тут, наверно, рота солдат могла бы залезть.