Текст книги "В тени государевой (СИ)"
Автор книги: Мария Самтенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)
Глава 46
Ублюдки, похитившие Славика, расстаралась, вырезая слова из газет и наклеивая их на листочек. Всю ночь наверно клеили, твари!
Требования у них следующие: зайти в банк, снять со счета крупную сумму денег, положить в сумку и оставить в определенном месте. Там будет лежать записка с адресом. Проехав по этому адресу, я получу информацию о том, где находится Славик. Если с деньгами что-то будет не так, или я приду не одна, не видать мне этих сведений, как своих ушей. Если я обращусь в полицию или приведу с собой господина Степанова – тоже.
И да, мне нужно поторопиться, потому что в этот момент Славика закапывают под землю в гробу, и воздуха там хватит часа на два-три.
Про Марфу в записке не написано, и я бросаюсь домой, оставив козу. Кормилица ахает, когда я спрашиваю, во сколько ушел Славик, и требую назвать точное время. Полчаса! Мы разминулись на полчаса! Он, получается, исчез час назад. Сейчас его, наверно, как раз закапывают.
Кормилица от расспросов хватается за сердце:
– Славик! С ним что-то случилось?!
Я бью себя по рукам за желание отправить Марфушу в полицию с информацией о похищении. Увы, я действительно не успею зайти сама – элементарно не хватит времени. Пока суд да дело, брат задохнется.
Но если от моих объяснений ее хватит инфаркт, Славику это ничем не поможет. Накатывает бессилие.
Стискиваю зубы, проглатывая спич про Марфу с козой, обещаю вернуться и все рассказать, и выбегаю на улицу.
Банк на Троицкой площади, до него минут двадцать. Иду быстрым шагом, то и дело переходя на бег. Нашла бы машину, но у соседа, который в тот раз помогал добраться до дуэли Степанова с Ромой, закрыто, а больше я никого не знаю.
Светлость! Он говорил про какой-то звонок с телеграфа. Может, он еще там? Я забегаю в банк, занимаю очередь, выскакиваю, мчусь к телеграфу.
Степанов еще там, он только выходит из таксофонной будки и вздрагивает при виде меня. И это так не похоже на него, всегда собранного и спокойного, что становится очевидным – у него тоже не все в порядке.
А светлость, кажется, читает то же самое у меня на лице.
– Ольга Николаевна, что случилось?
Объясняю, быстро и путано. Светлость берет меня за локоть, торопливо выводит на улицу и тревожно заглядывает в глаза:
– Еще раз, кого похитили? Славик – ублюдки – Марфуша – дом престарелых?
Вместо ответа сую Степанову телеграмму. Светлость читает, вскидывает глаза:
– Оленька, вы… – он успокаивающе стискивает мои пальцы, но вместо ненужных слов утешения говорит сдержанно и по делу, – вы должны понимать, что Вячеслав, скорее всего, уже мертв. Или его убьют в самое ближайшее время, причем независимо от того, как точно вы будете выполнять эти требования. Просто потому, что живой свидетель опасен.
Он прав, и я это понимаю. И все же плевать на деньги, плевать на время, плевать на все. Если брата действительно закопали живым, я никогда не прощу себе, что замешкалась.
– Пока есть надежда, я буду делать все, чтобы они ничего не заподозрили. Слежки я не заметила. Пойду одна, и пусть думают, что я выполняю их требования. Вы сможете отнести эту телеграмму в полицию? И… – мне нужно набрать воздуха в грудь, прежде чем спросить. – А у вас все в порядке? Я не верю, что это просто для выкупа. Так не бывает.
Светлость молча складывает записку от похитителей, убирает в карман пальто. Секунд на пять дольше, чем это необходимо. И наконец говорит:
– У меня еще полчаса до встречи с князем Юсуповым. Как раз хватит, чтобы обрадовать Фаниса Ильдаровича.
– Феликс Юсупов? – зачем-то уточняю я. – Друг Освальда Райнера с даром нейтрализации чужой магии? Он что, вернулся в Империю?
Степанов вполголоса добавляет: он только что получил телеграмму-молнию. Юсупов уже в Уфе и скоро появится в Бирске. И если бы не этот паршивый визит, светлость никогда не оставил бы меня с этим одну.
– А вы…
– Нет, я не могу отказаться и сбежать. Как видите, они достаточно прозрачно намекнули на то, что будет с людьми, которыми я дорожу. Вячеслав – это только начало.
Я вдруг понимаю, что светлость не стал показывать мне свою телеграмму. Как и не стал говорить про телефонный звонок. Не хочет, чтобы я беспокоилась? Боится, что я пропущу очередь в банк.
На самом деле, это не важно. Мне все равно достаточно заглянуть в прозрачные глаза Степанова, чтобы увидеть там прощание.
Ради этого ведь все и было затеяно. Чтобы он остался один.
– Михаил Александрович…
– Простите, времени мало, а мне еще надо в полицию. Знаете, иногда мне кажется, что пока вы рядом, со мной не может случиться ничего плохого, – быстро говорит светлость. – Они, очевидно, подумали точно так же.
Он тянется обнять на прощание – от этих быстрых объятий чуть горько – и, отстранившись, добавляет:
– Насчет нотариуса вы знаете. И еще. На случай, если мы больше не увидимся, я прошу вас запомнить. Если они все-таки убьют Славика, это случится не потому, что вы не сделали что-то из их вздорных требований. Просто эти уроды любят втягивать в свои игры невинных. А теперь… – короткая пауза, словно ему нужно на что-то решиться, – пожалуйста, закройте глаза.
О, это легко. Даже легче, чем продолжать смотреть.
Темнота под веками отгораживает от острого взгляда Степанова. Пальцы светлости заводят за ухо выбившуюся из косы прядь волос, очерчивают контуры скулы и подбородка – и кажется, что время остановилось.
– А это я попрошу вас забыть.
Прикосновение его губ к моим ощущается как прыжок с парашютом.
Я откликаюсь, прижимаюсь ближе, целую в ответ. Мгновенная вспышка адреналина, желание не отпускать, но спустя миг меня захлестывает нежностью и теплом. Сорвавшееся дыхание, мягкие губы, чуткие пальцы, перебирающие мои волосы, неровный пульс – и восхитительно-неуместное ощущение счастья, смывающего бессилие и страх.
Степанов отстраняется, и я открываю глаза.
В прозрачных глазах напротив – тепло вперемешку с восторгом. Как будто ему это тоже принесло облегчение.
– Вы ничего не запомнили, и вас это ни к чему не обязывает, – твердо говорит светлость. – Обсудим все, если выберемся. А пока это только мое.
Короткое прощание, и светлость уходит в сторону полиции.
Я понимаю, что должна идти в банк, но вместо этого смотрю на человека, который только что целовал меня, и не могу насмотреться. Запомнить его: пальто, взлохмаченные светлые волосы, прозрачные и все еще искрящиеся восторгом глаза. Слишком счастливые для того, кто идет на смерть. Как будто он знает цену, и знает, что она стоила этой минуты.
Безумно хочется сказать ему вслед, что я…
Нет, это потом!
– Михаил Александрович! Если вы не вернетесь, они пожалеют, что закопали Славика, а не меня! Я клянусь!
Глава 47
Пока я была со Степановым, очередь в банке почти закончилась, так что вскоре я подхожу к окошку. Сумма крупная, купюры должны быть мелкими, и меня не оставляет ощущение, что британская разведка собирается финансировать всех миньонов за счет моего выкупа.
Взять деньги, достать из кармана захваченную из дома вязанную торбу, упаковать туда. Помчаться к церкви на Галкиной горе, не разбирая дороги, и минут двадцать бегать вокруг нее в поисках лаза в подземный ход. Потом оставить деньги и вытащить другую записку, с одним-единственным наклеенным словом: пристань!
– Надеюсь, это Бирская пристань, – выдыхаю я, потому что с похитителей станется отправить Славика в Уфу.
От церкви на Галкиной горе строго вниз: сначала по холму, потом по вымощенным булыжниками улочкам. Я задыхаюсь от попытки успеть везде, ругаю себя за то, что потратила слишком много времени на поиски подземного хода. Двадцать минут, ужас!
Почти столько же времени ушло на беседу со светлостью, но эти минуты как раз не жаль. Его поцелуй еще на моих губах, его улыбка перед глазами, и если о чем жалеть, так только о том, как мы бездарно тратили дни.
И о том, что я отпустила Степанова одного.
Но, может, все же получится успеть? Через сколько там времени приезжает эта сволочь Юсупов? Скорее всего, он уже в городе. Я, может, помчалась бы к нему, если бы знала, что у Славика чуть больше времени.
Но я бегу на пристань. Бирск – речной порт с середины девятнадцатого века, так что искать недолго. Но где искать? Залетаю на пустынную пристань и мрачно смотрю на скованную тонким ноябрьским ледком реку Белую. Где же искать послание?
Оглядываюсь, пытаясь понять. Ничего! Дерево и металл, металл и дерево, не единого закрытого места, чтобы оставить записку, ничего! А главное, пусто, тут же закончена навигация, потому что лед.
Я снова достаю из кармана пальто записку и ругаюсь, не сдерживаясь. «Пристань». Вот что это значит? Не хотели ли этим сказать, что Славика надо искать не в гробу, а в реке?
– Эй! Девушка!
Оборачиваюсь. Какой-то оборванный мужик средних лет бежит от угла ближайшего дома, машет шапкой. Подходит, прихрамывая, и протягивает мне серый конверт:
– Вот! Ваш брат просил передать!
Быстрые объяснения мужика – живет рядом, к нему зашли утром, оставили денег и конверт, сказали, что придет девушка – слушаю вполуха. В конверте не записка, а небольшой рисунок, вернее, схема: город, река, дорога и стрелочка к озеру в форме буквы «S». Подписано: база отдыха на озере Шамшадин. И маленький крестик, изображающий, видимо, место захоронения.
Прекрасно! Не работающая база – отличное место, чтобы прятать гробы.
– Эй! Случилось чего?
Поднимаю глаза: мужичок неуверенно мнет шапку в руках. Не уходит, надо же. Переживает. Ситуация явно странная, это видно даже постороннему человеку. Но люди, похожие на оборванцев, не всегда любят ходить в полицию. Да и с чем? В новой записке же нет никаких требований, тут только карта.
– Да брата ищу, – выдаю я в лицо растерявшемуся мужику и показываю рукой на Забелье. – Он там. На базе у озера Шамшадин. Не знаете, тут есть лодки?
– Дык все, только в объезд, – пожимает плечами мужик. – Лед же. Когда еще ледовую переправу наладят? В декабре, может.
– В объезд? Долго?
– Дык километров сто пятьдесят. Через Дюртюли. У меня брат с машиной, так если чего…
Машина. Сто пятьдесят километров. Дорога не факт что в асфальте, наверно, еще грунтовая. Да и скорости в этом мире еще не те.
Холодное, чуть припорошенное снегом Забелье, база на Шамшадине и скованная молодым льдом река.
– Не надо, спасибо, – тихо говорю я, решившись. – У меня тут прогулка. Лучше часа через два, ладно?
Я обхожу пристань, осторожно спускаю ноги на лед и обращаюсь к дару.
Вода, иди сюда!
Светлость показывал, как это делается. Для него легче легкого. Нужно просто попросить воду замерзнуть.
Давай, река Белая. Замерзай.
Сила бурлит в моей крови, течет по пальцам, дотрагивается до тонкого льда, укрепляет. Так, кажется, все.
Лед хрустит у меня под ногами, но не прогибается – держит. Я делаю шаг и чувствую опору.
Вот так.
Вперед.
Не останавливаться.
Дорога неровная, льдинки норовят проломиться под моим весом, а по бокам открывают алчные пасти свежие полыньи. Река еще не спит, река еще не готова, и воздух слишком теплый – не убаюкивает. Ничего, я сама убаюкаю, спи!
Спи, спи, вода!
Нельзя идти быстро, вдруг магия не успеет за шагом. Светлость советовал не морозить по площади, делать ледяной мост только под ногами. Потому что пускать лед вперед – зря тратить силы, его все равно снесет вниз.
Плевать! На это нет времени! Я щедро выплескиваю силу, замораживаю еще не заставшую воду, делаю ледяную дорогу. Вперед!
Сколько же ты, Белая, шириной?
Почему ты, зараза, такая большая?
Быстрее! Бегу по толстому неровному льду, спотыкаюсь, падаю на колени, но потом снова мчусь вперед. И вот уже берег, долгожданный берег – смогла!
Магия колет кончики пальцев.
Выбираюсь на твердую землю и отпускаю лед. Держать его слишком затратно, пусть тает. Сколько-то смоет, унесет дальше, сколько-то растает, а на обратном пути подморозит еще.
Достаю из кармана карту, намечаю маршрут. На листочек падает капля крови, и я вытираю нос рукавом пальто. Зараза! Не помню, когда ударилась – видимо, когда падала. Но плевать! До базы полтора километра, и я бегу, пока не начинает колоть в боки, потом перехожу на шаг – и снова бегу. Как здорово, что снега не так уж и много, и что тут в принципе понятно, куда бежать.
Дорога, деревья у озера, застывший ноябрьский пляж, но мне надо налево, туда, где домики.
Где белый снег засыпан коричневыми комьями глины, и над холмиком свежей земли колышек с деревяшкой и надписью: «Вячеслав Реметов». И гроб.
Гроб рядом.
Не под землей. Просто рядом.
Заглядываю внутрь.
Непонимание сменяется яростью. Сволочи! Они не дали Славику и тех трех часов, что обещали мне. Он, может, и прожил бы столько в гробу, берег кислород, дышал – но сколько продержится человек, засыпанный землей заживо?
Лопата валяется рядом с могилой. Я беру ее и втыкаю в холмик. Разгребаю землю, копаю, потому что Славика в любом случае нужно достать… и не сразу понимаю, что там что-то шевелится.
Не может быть!
Бросаю лопату, разгребаю холодную землю руками. Там, на дне ямы, завязанный веревкой мешок.
– Тише, Славик, не дергайся. Это я, Ольга. Сейчас я тебя вытащу.
Веревка поддается, из мешка вылезает перепуганный Славик. Живой!
– Олька, они… они сказали… что я…
Накатывает облегчение. Сгребаю дрожащего брата в объятия и прижимаю к себе.
Славик пытается рассказать, что случилось, но забывается, путается. Я не могу уловить не единой понятной фразы, кроме бесконечного:
– Ты им покажешь, правда?..
– Обязательно, – твердо говорю я. – А теперь вставай, нам нужно идти. И… Славик, не знаю, насколько это уместно, но… как давно, говоришь, они ушли? Уж явно больше пяти минут назад, да? Час? Или два?
Славик неуверенно кивает. Больше часа, это точно. Но за временем он не следил.
Брат, кажется, еще не совсем осознал случившееся.
Не понимает, что человек, закопанный заживо, не выживает, даже если зарыть его в мешке. Помочь может только магия. Стихия земли оберегает мага, пропускает к нему воздух для дыхания, бережет внутренние органы от сдавливания, греет. Земля не может убить.
– Поздравляю, Славик, – выдыхаю я, снова прижимая брата к себе. – ты теперь маг.
Глава 48
У нас слишком мало времени на разговоры, так что я сразу волоку дрожащего Славика к реке. Он ужасно замерз, вот заодно и согреется.
Ходьба слегка успокаивает брата, и, отогревшись, он начинает рассказывать:
– Ты представляешь, какие сволочи, Олька? Только я вышел за этой поганой козой, так меня сразу хоп – и в машину! Мешок на голову и везут! «Пикнешь – убью»!
– Долго ехали? – спрашиваю я.
– Ужас, – кивает Славик, и, споткнувшись, чуть не растягивается на припорошенной снежком дороге. – Жуть сколько!
Он рассказывает, как они ехали и ехали, Славик и два мужика, один на переднем сиденье и второй на заднем – и мне становится ясно, что проверкой денег и подсовыванием записок никто и не заморачивался. Славика просто схватили и повезли в эту базу на озере Шамшадин. А я еще думала, как они успели так быстро обернуться туда и обратно? Все просто: записку про озеро отдали обитателю ближайшего к пристани дома утром, а выкуп был нужен лишь для отвода глаз. Скорее всего, его собирались забрать на обратном пути – или не планировали забирать вообще.
– А потом, представляешь, Олька, они меня привезли – а там гроб! Вон тот! И они… они… – голос Славика снова срывается. – Они сказали, что я буду работать на них!.. Что они положат меня в гроб, но тут будет много воздуха, и мне ничего не грозит. Они… они сказали, что не хотят меня убивать, что просто сверху немного присыпят землей, для виду. А потом ты придешь и откроешь. Но за это я должен буду помогать им бороться за свободу. Ну, здесь, в империи. Как они помогают. Против всяких плохих.
– Каким образом? – мрачно спрашиваю я.
– Не знаю, я не стал слушать. Я… я сказал, что они все выродки и трусливые предатели, и еще много чего. А они сначала… сначала просто говорили, что я ничего не понимаю, и что зря слушаю тебя и Степанова… а потом избили и засунули в мешок. И… – брат всхлипывает, – и столкнули в яму. Я хотел вылезти, но там был мешок, и земля… она была везде, понимаешь? Я… я сначала не мог дышать… а потом… ну, я ждал, что все, задохнусь. Но нет, я просто лежал. И…и земля была мягкая, я мог дышать… и, представляешь, я услышал, что ты идешь! Узнал по шагам.
– Представляю, Славик. Ты молодец. А эти ублюдки, они получат. Мне только надо…
Слова «добраться до светлости» застывают в горле, когда передо мной снова открывается вид на реку Белую. Такую же скованную тонким ноябрьским льдом. Да, я тут что-то морозила, и где-то, конечно, остался лед, только это все равно небезопасно, и надо делать все заново.
Только теперь это тяжело.
Дар откликается с трудом, и к середине реки я понимаю, что иду только на упрямстве. Только потому, что не могу отпустить, иначе мы со Славиком точно провалимся под лед.
Степанов как-то рассказывал, как ощущается выгорание: сначала ты понимаешь, что магия отзывается все хуже и хуже. Потом восприятие меняется: ты чувствуешь себя не проводником, не кем-то зовущим, а просто опустошающимся сосудом. Именно тогда тебе становится плохо на физическом уровне: накатывает головная боль, знобит, начинается носовое кровотечение – самый первый признак подступающего выгорания – подступает слабость, как после долгой болезни. Но тут еще можно остановиться и отдохнуть, с самим Степановым так бывало не раз. И колдовать можно, правда, получается это хуже, и нужно восстанавливаться несколько дней.
А если не останавливаться, продолжать колдовать, наступит последняя стадия выгорания. Та самая, после которой магия может вообще не вернуться. Или вернуться ослабленной, как у самого Степанова в тот раз, когда он потратил весь дар электричества, спасая людей.
«Знаете, как это будет? Вы это точно не пропустите, Ольга Николаевна. И не перепутаете ни с чем. На последней стадии вы будете ощущать, что выжигаете магию из своей крови».
И, кажется, теперь я понимаю, о чем он.
Мелькает мысль – была бы другая вода, с минералкой мне легче. Была бы другая погода, а то сейчас потеплело, и река подо льдом бурлит, не хочет спать. И будь у меня хоть немного отдыха. И не лед, он в тысячу раз сложнее, чем шторм.
Лед – это светлость, а мне проще сделать бурю. Но не сейчас – вода же течет, и надо идти.
Надо.
Надо вытаскивать всю силу, всю магию из собственной крови, выплескивать все до конца. Сначала. А потом, последние метров двадцать – и выжигать.
Пульс стучит в висках, и я едва слышу слова Славика: брат пересказывает мне все подробности, все короткие разговоры, которые он слышал в дороге. Торопится, чтобы ничего не забыть, не упустить. А я слушаю его и прошу лишь не отходить далеко, чтобы не рухнуть в воду, он же и так слишком замерз в холодной земле.
Последние метры! Славик тащит меня, перекинув мою руку через свое плечо. Я еле-еле перебираю ногами и падаю, добравшись до берега.
В глазах темнеет, колени подгибаются.
Сил нет. Вообще никаких. Только бесконечная усталость.
–…дык это ты – брат? А чего с ней? Хотя ясно, чего, вот так по реке скакать… эти маги!..
– Угу. Я Слава. А вы?
Я открываю глаза, заставляю себя сосредоточиться на действительности и вижу, как Славик общается с тем самым мужиком, который передавал записку. Тот все-таки притащил брата с машиной, и теперь нас отвезут домой.
Оказываюсь на заднем сиденье раньше, чем вспоминаю об осторожности. Вернее, не так: я вспоминаю про эту самую осторожность, когда уже чуть-чуть прихожу в себя. Но ничего не делаю, только нащупываю пистолет в кармане – все, на месте.
За пару улиц до дома меня осеняет: нам не сюда, а в центр! Искать Степанова, выяснять, что с ним! Только Славик об этом не знает, я же не успела рассказать.
Брат выглядит измученным и уставшим, и я понимаю, что его все-таки надо оставить дома. Спустя пару минут мы уже тормозим у дома кормилицы. Короткие слова благодарности, и машина уезжает до того, как я успеваю попросить их подождать и довезти меня до центра.
Ладно, плевать.
Сейчас мне все равно нужна передышка. В таком состоянии много не навоюешь.
Захожу домой, передаю брата в объятия кормилицы, и, коротко обрисовав ситуацию как «Славика пытались похитить ради выкупа, но теперь все хорошо, он спасен и с даром земли», иду в уборную. Умываюсь, пью воду из-под крана и все остальное, по списку. Короткая передышка возвращает силы, но только физические. Вода – я пробую – не откликается.
Забавно, но мне, кажется, наплевать.
Марфуша за дверью охает, ахает, костерит Зорьку на чем свет стоит. Это даже забавно, потому что у меня убежавшая коза где-то в конце «черного списка», а у нее это зло номер один.
Когда я выхожу на кухню с намерением найти какой-нибудь вчерашний пирожок и идти (ползти) с ним в центр, кормилица внезапно сует мне в руки сложенный вдвое лист бумаги:
– Оленька, тут господин Степанов заходил с другом. Сожалел, что вы разминулись, и просил передать, что возвращается в Петербург. И вот.
Вернувшиеся силы внезапно заканчиваются. Падаю на скамейку и дрожащими руками разворачиваю письмо. Почерк Степанова нельзя не узнать. Только строчки отчего-то расплываются перед глазами. Не успела! Все-таки не успела.
Нет, надо собраться. Взять себя в руки. Ничего еще не кончено ни для меня, ни для…
– Так, Марфа, а «с другом» это с кем?
– Какой-то Феликс. Я его никогда раньше не видела, Оленька.
Ага, понятно. Юсупов. От мысли о том, что именно эту сволочь нужно благодарить за то, что мы «разминулись», меня снова начинает трясти – но уже от злости.
Вытираю глаза и читаю:
«Знаете, Ольга Николаевна, я ужасно хотел попрощаться с вами лично – но обстоятельства складываются так, что я вынужден уехать немедленно. Авиабилеты в Петербург уже куплены, и у меня нет времени ждать вашего возвращения. Господи! Очень надеюсь, что не обижу вас таким сумбурным письмом. Вы теперь свободны от всех обязательств в отношении меня, потому что в обозримом будущем мы больше не увидимся. Одна просьба – обратитесь к нотариусу и расторгните нашу помолвку, у меня нет возможности это сделать. Рад нашему знакомству и желаю вам счастья с другим человеком.
Спасибо за все,
Степанов М.А.»
