Текст книги "В тени государевой (СИ)"
Автор книги: Мария Самтенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)
Глава 55
– Оленька, пожалуйста, нужно идти. Вам нельзя так лежать, вы замерзнете.
Голос и прикосновения светлости вытаскивают из забытья. Я понимаю, что лежу, уткнувшись носом в его пальто, и вдыхаю запах пороха и железа. Холодные пальцы Степанова перебирают мои волосы, гладят по спине, пытаются осторожно встряхнуть.
– Все… в порядке…
Мне действительно уже не так паршиво. Да, слабость, да, голова кружится, но хотя бы получается сесть. Только дара опять не ощущается – снова выложилось. Что ж, это терпимо. Кстати, забавно, но у меня высохло пальто. Похоже, что это случилось, когда я сушила Райнера до состояния мумии из Британского музея.
А вот Степанову, кажется, хуже. Меня-то никто и пальцем не тронул, если не считать эпизода с вылавливанием из залива, а светлость били, долго и со вкусом. Потом тащили через залив, и наконец последний срыв Райнера явно не добавил ему здоровья. По всяком случае, встать он не может. При попытке подняться его глаза заволакивает туманом, и он виновато улыбается:
– Я еще немного полежу, ладно?
Киваю. А что я могу сделать? Только взять его холодную руку, погладить. Но, кажется, светлость уже потерял сознание и ничего не чувствует.
Осматриваю его, пытаясь понять, от чего это: выгорание или что-то более серьезное, вроде разрыва внутренних органов от побоев. Обнаруживаю минимум два перелома ребра. Ему нужна помощь врача, но где его взять? Бежать на пост? До него примерно полкилометра, это недалеко. Но сколько времени уйдет на попытки объяснить, что случилось, и что нужно не только помочь Степанову, но и поймать Распутина с Юсуповым?
Но решать это, похоже, не мне. В процессе осмотра светлость приходит в себя и начинает просить:
– Доделайте это, Оленька. Отсюда не так далеко до Стрельны. Остановите Распутина, он не должен попасть к царю. Они хотят навязать войну, но нам нельзя, у нас сейчас Япония на Дальнем Востоке. Портсмутский мир…
О, это я помню. Портсмутский мир был заключен на других условиях, японцам не досталось ни Южного Сахалина, ни Ляодунского полуострова, ни Порт-Артура. И сейчас, похоже, японцам захотелось все же заполучить Порт-Артур. А британцам позарез нужно сорвать мирный договор с Финляндией, отпавшей во время кризиса тысяча девятьсот семнадцатого года – того, что чудом не вылился в Гражданскую войну. И у меня перехватывает дыхание, когда я вижу далекие контуры Второй мировой.
А светлость шепчет уже другое. Про то, как ему повезло, что есть я. Что он никогда не рискнул бы просить подобное у других. Он в очередной раз убедился в этом, когда оставил записку с сообщением о заговоре. Боялся только – вдруг она меня ранит? Особенно когда старая нянька попросила написать про помолвку, чтобы «не морочить девочке голову». Светлость сказал тогда: это лишнее. Но Юсупов взглянул на Марфушу и велел Степанову сделать, как она просит.
– Так, подождите, – резко говорю я, с трудом удерживаясь от желания схватить явно уплывающего Степанова и встряхнуть. – Марфуша понимала, что вы в заложниках?
Светлость фокусирует взгляд на мне:
– Нет, Оленька, мне так не показалось, – он на секунду прикрывает глаза и добавляет. – Про помолвку она сказала, когда я заявил, что уезжаю, и попросил бумагу, чтобы проститься с вами.
Юсупов, видимо, знал от сообщников, что Марфа мечтает отделаться от Степанова. Поэтому, видимо, и решил подыграть. Но это ни на что не повлияло, потому что плевать я хотела на эти формулировки.
Что ж, зато теперь мне понятно, почему заговорщики не воспринимали меня всерьез. Марфуша хорошенько промыла мозги им своим нытьем. Нудела, наверно, как мне, что нежной бедненькой Оленьке нужно нормального жениха, который будет о ней заботиться, а не вот это вот все. Одинокий глас рыжего, обиженного из-за похорон в белом, затерялся в этом потоке.
– Ладно, это потом, – решаю я. – Пожалуйста, расскажите мне все, что знаете. А я пока поищу оружие.
Тут, шагах в пяти, у нас сушеная мумия Райнера. И помнится мне, что перед смертью он выбил у меня из рук револьвер. А потом, кажется, еще и свалился сверху.
Пока Степанов выдает инструкции – как идти ко дворцу, где посты, кого можно просить о помощи, а от кого лучше держаться подальше – я пытаюсь найти револьвер. Оружие и вправду обнаруживается под трупом. Повезло, что Распутин с Юсуповым так старательно игнорировали нашу схватку, что пропустили этот момент.
Проверяю барабан: два патрона. В самый раз, да. Одна пуля – для одного, а их как раз двое. Надеюсь только, что порох не отсырел.
Так, теперь пальто. Мое высохло, но ведь нужно укрыть Степанова. Он не падал в залив, но ткань все равно была влажная на ощупь.
– И помните: пока вы без дара, ни Юсупов, ни Распутин вам ничего не сделают. Они могут воздействовать только на магов. Вы очень удачно сгорели, Оленька. А теперь… что вы там делаете?
О, кажется, светлость заметил, как я пытаюсь вытряхнуть Райнера из пальто! Но это непросто, потому что мумия скрючилась и лежит буквой «зю».
– Хочу раздеть труп посла и укрыть вас.
– Пожалуйста, воздержитесь, я не замерзну. Не хочу лежать рядом с голой мумией Райнера.
На фоне всего, что случилось, это даже смешно.
Я возвращаюсь к Степанову для секунды прощания. Последняя улыбка, уже через силу, последнее пожатие его ледяных пальцев.
Прозрачные глаза светлости туманит болью, и это уже не скрыть. Он говорит, что чуть-чуть отлежится и попробует добраться до заставы, и я делаю вид, что поверила.
Вытаскиваю револьвер, стреляю в воздух и только потом бегу во дворец.
Одна пуля – для одного, не так ли? Второго, похоже, придется топить в фонтане без всякой магии. Но мне на это плевать. Главное – что светлость найдут.
Глава 56
Путь до Константиновского дворца комкается и не остается в памяти. Инструкции светлости – куда бежать и где перелезть – я исполняю на автопилоте. Адреналин бурлит в крови, и я надеюсь лишь на то, что второе дыхание не закончится раньше, чем я снова увижу Распутина.
Револьвер Райнера в кармане. Я умею стрелять, рука не дрогнет. Жалко только, что эта скотина оставила так мало патронов.
И Степанов, конечно же. Я стараюсь не думать, в каком состоянии он там остался. Гоню от себя этим мысли. Для него было важно, чтобы я занялась делом, а не сидела, сопли размазывала.
Деревья, каналы, ограда, парк. Я знаю, где мосты и заставы, я знаю, куда бежать и где лезть. Мелькает мысль: а светлость точно не безопасник? Раз так подробно знает дворец?
Но некогда, думать некогда. Нельзя останавливаться, надо бежать.
«Они не знают, как надо идти, пойдут вокруг. Вы сможете обойти их, Оленька, даже сейчас».
Инструкции светлости немного похожи на сказку «Красная шапочка». Волк знает дорогу к бабушке, но не идет по ней сам. Почему? Он не может. Остался в компании мумии. Сказал мне, что дар льда не позволит замерзнуть, а о том, сработает ли это у выгоревшего, не сказал.
Каналы, террасы, дворец. Ошеломляющая красота Стрельны. Петр Великий хотел построить тут парк с фонтанами, но потом предпочел Петергоф. Но в нашем мире все это есть. Мечту Петра Первого исполнили спустя триста лет.
Но я не могу позволить себе задержаться, не могу позволить взглянуть. Только вперед и вверх, на террасу, тут самый короткий…
Стоп.
Меня хватает за руку человек. Я останавливаюсь, задыхаясь, и поднимаю глаза.
Мундир. Усы. Строгий взгляд. Знакомое, слишком знакомое лицо, хотя мы виделись всего один раз.
Мне хочется нервно рассмеяться в лицо Алексею Второму, но он задает вопрос первым:
– Где Михаил?
– Там, – я машу рукой куда-то в сторону Петергофа и пытаюсь набрать воздуха в грудь, чтобы нормально обо всем доложить. – Я… здесь… Распутин… они…
– Успокойтесь. Здесь нет Распутина. Я увидел вас из окна и сразу понял, что вас послал Михаил. Что с ним?
Резко, коротко, отрывисто. Я восстанавливаю дыхание и рассказываю, что случилось. Император вызывает людей, дает указания: искать светлость, караулить Распутина с Юсуповым и не забывать про делегацию из Финляндии, которая вот-вот будет здесь. Потом уходит во дворец, а мне велит ждать.
Пока его нет, я позволяю себе осмотреться. Мы стоим на террасе с торца здания. Тут дорожки, цветы и кусты, скамейки и статуи. Крылатая статуя богини Ники указывает на Петергоф. Если подойти к окнам, можно заглянуть во дворец, но вместо этого я послушно жду.
Наконец Алексей Второй возвращается и требует подробного доклада с того самого момента, как я покинула Бирск. А потом все же объясняет: Степанова искали, заговорщиков тоже, не знали лишь про меня. А когда он увидел меня еще на подходах ко дворцу, сразу понял: меня послал светлость. Как? Прикинул маршрут. Нельзя так филигранно обойти все посты и залезть на террасу лишь по наитию.
– А он…
Нет, светлость не безопасник. И не силовик. Просто это дворец его биологического отца, Дмитрия Константиновича Романова, и сам Степанов какое-то время тут жил, пока был ребенком.
Великий князь Дмитрий Константинович никогда не женился и слыл женоненавистником. Внебрачного сына он признал лишь перед смертью. Мать светлости рано умерла, и его спихивали кому попало, как Славика. В Константиновском дворце он жил лет десять, сначала с одной семьей, потом с другой. Потом светлость отправили учиться за границу, а Константиновский дворец забрали из владения великих князей и передали в казну.
В принципе, мне все ясно. Кроме того, из каких соображений светлость отказался от отчества «Дмитриевич» и взял «Александрович». То, что в нем течет кровь Романовых, было понятно и раньше: два дара – это особенность магов из царской семьи.
Специфическое отношение императора к светлости тоже можно объяснить родственными связями. Великий князь Дмитрий Константинович был внуком Николая Первого, а светлость, получается, его правнук. Незаконнорожденный, и, скорее всего, не имеющий никаких прав на престол, но, очевидно, создающий проблемы одним фактом своего существования.
Но я про это, конечно, не спрашиваю. Вообще не рискую говорить, пока не спросят. Император рассказывает сам – видимо, чтобы занять словами тревожное ожидание. Не про Распутина с Юсуповым же говорить?
Не уходить с террасы, не оставаться в замкнутом пространстве и в одиночестве. Ждать.
Кого найдут первым?
Может, Степанова уже забрали люди с поста?
Может, Распутин с Юсуповым заблудились? Или отказались от дерзкого плана и пустились в бега?
А может, они проходят охрану как нож сквозь масло, объединив свои силы: контроль над магией и ментальный контроль?
Тревожное ожидание рассыпается через полчаса.
Я вижу людей: охрана, пять человек, Юсупов и Распутин в наручниках. Ободранные, мокрые и уставшие. Опустившие головы и избегающие чужих взглядов.
Но я почему-то не радуюсь. Не могу.
– Они попытались пройти и потребовать Высочайшей аудиенции, – докладывает тем временем охранник. Видимо, старший.
Царь что-то отвечает: я даже не вслушиваюсь. Намеренно пропускаю мимо ушей, потому что понимаю – с охраной что-то не так.
Но что?
Косматая голова Распутина опущена, он выглядит безобидным. Юсупов тоже кажется сломленным и притихшим – но все же нет-нет да вскидывает глаза. Смотрит на императора и опускает.
Минуточку!
Я вдруг вспоминаю, что Алексей Второй велел поймать их и запереть, а не «поймать и доставить сюда».
Зачем Распутина привели сюда? Да, арестованного, да в наручниках, но сюда, сюда, прямиком к императору. Выслужиться хотели? А может, затем, чтобы он…
– Григорий Ефимович, – бросает Юсупов, и я вдруг все понимаю.
Ловушка!
Старец поднимает косматую голову, отбрасывает волосы с лица, и…
… нет времени выхватить револьвер, я поняла слишком поздно, у меня лишь секунда, чтобы…
…шагаю наперерез, загораживая царя, и ловлю взгляд Распутина вместо него.
Но это не взгляд.
Господи, это не взгляд.
Холодная липкая паутина вылетает из глаз старца и впивается прямо в мозг.
Нить ворочается жирной птицей, пытается свить гнездо… и замирает в недоумении, не в силах найти ни одной капли магии. Воздействие не закрепляется, но чужой голос все равно гремит в ушах: кровь, боль, остановить, миллионы смертей, не подписывать, нет, нет, оставить Финляндии этот Выборг, да пусть забирает, но зато без войны, распустить армию, оставить только чуть-чуть по границам, зачем, надо решать внутренние проблемы, а потом воевать, а лучше всего без войны, без войны.
Распустить армию? Что, серьезно?! Чтобы предотвратить войну?
Я знаю, что она все равно будет. Нерешенные противоречия Первой мировой войны открывают воронку конфликта. Дело ведь не только в Российской Империи, другие страны никуда не исчезли. И что-то я сомневаюсь, что нам поможет, если Распутин сделает из императора пацифиста.
Но мысль вязнет в паутине чужих. Распутин плетет сеть в моей голове и тянется, тянется за остатками дара, пытаясь собрать их и подчинить. Кажется, он держал это наготове. Берег где-то под веками, чтобы бросить в человека, которого знал ребенком. Которого утешал, к которому приходил останавливать кровь.
Что, если царь ограничился ссылкой именно из-за этого?!
Пытался отдать приказ, но не смог?!
Липкая паутина рвется, черная птица пытается отползти – Распутин понял: что-то не так.
Я ощущаю, что могу шевельнуться. Опускаю руку в карман, ощущаю под пальцами холод металла. Рука быстрее мысли! Вытащить револьвер!
Последняя пуля Райнера летит в черноту чужих глаз.
Старец оседает в руках охраны. Паутина взрывается у меня в голове, бьет по ушам кувалдой, швыряет во тьму.
Но там, во тьме, я слышу слова императора – и вытаскиваю себя из черной дыры:
– Нет! Отставить! Это княгиня Ольга Черкасская. Мы пожаловали ей право обнажать оружие в нашем присутствии.
Да, звучит странно. Слова как из прошлого века. Царь словно начитался Дюма. Откуда это, из детства?
Не важно. Главное, это срабатывает. Приказ есть приказ. Никто не пытается арестовать меня, все сосредоточены на трупе Распутина и на живом Юсупове с плотно сжатыми губами на красивом лице.
Мне очень хочется сказать ему, что нечего было гадить у нас в Империи. И светлость трогать не следовало. Ни ему, ни Райнеру… обоим Райнерам, Джону и Освальду. Но голова еще слишком болит.
– Как вы? – спрашивает император.
– В порядке, – шепчу я, прижимая руки к вискам и цепляясь за последнее важное. – Можно… можно пойти? Мне нужно вернуться, там светлость… Степанов.
– Сидите. За вами придут.
Ловлю в строгом голосе тень сочувствия и послушно сажусь на скамейку. Статуя крылатой богини выглядит так, будто вот-вот свалится на меня. Закрываю глаза и считаю до ста. Сбиваюсь, потом опять начинаю считать. Спустя какое-то время появляются люди, голоса. Врачи? Кровь? Схватить? Кого? Степанов?
Цепляюсь за это имя и открываю глаза. Сползаю со скамейки, трясу головой. От этого становится только хуже, конечно же. Ну и ладно, плевать!
– Простите. Мне нужно знать, как там Михаил Александрович.
На меня обращают внимание, сажают обратно на скамейку. Мужчина лет шестидесяти, в форме, усатый, с бородкой и смутно знакомым лицом, склоняется ко мне:
– Сидите. Вас должны осмотреть. Михаила Степанова обнаружили на побережье залива, между Стрельной и Петергофом. Без сознания, состояние стабильно тяжелое, сейчас везут в больницу. Пострадавший успел рассказать про заговор с участием Григория Распутина, но без подробностей.
Степанов живой! Везут в больницу! Без сознания, но плевать – весь опыт моего общения с этим человеком говорит о том, что для него это в порядке вещей!
Мне тут же становится легче. И даже головная боль, кажется, чуть-чуть отступает. Степанов жив, Распутин мертв – что может быть лучше? Ах, да, мы не выполнили план по фонтанам, но в другой раз.
– Рядом был обнаружен мумифицированный труп неустановленного лица, – продолжает человек в форме. – Вы можете что-то про это пояснить?
– О, разумеется! Сейчас расскажу.
Глава 57
На самом деле, я не так уж и много успеваю пояснить – появляется врач. Короткий осмотр, длинный диагноз: что-то про выгорание, переутомление и последствия резкого обрыва ментального воздействия. Моргнуть не успеваю, а меня уже волокут в больницу. Светлая палата, лекарства, теплое питье, покой – и я проваливаюсь в сон без сновидений.
Три дня в больнице, полтора из которых сплю, а оставшиеся – отвечаю на вопросы компетентных органов. Пытаюсь узнать про Степанова и выясняю, что он в целом в порядке, только застрял в больнице недели на две. Могло быть и дольше, но обошлось без серьезных травм. Там, на холодном побережье залива, мне показалось, что у него сломаны два ребра, но я, к счастью, ошиблась.
Больница у светлости, как назло, на другом конце Петербурга, так что возможность посмотреть, что именно он имеет в виду, когда пишет «в порядке», я получаю только после выписки.
Но с этим меня ждет фиаско! Потому что к светлости меня по-прежнему не пускают! Невеста, и что? Плевать, «не положено»! Да, мне передают записку, но вопросов после нее остается больше, чем ответов.
Серьезный госпиталь, ругаться бессмысленно, и остается лишь…
– Ольга Николаевна!.. – светлость распахивает окно, хватает меня за руки, помогает забраться. – Да что ж вы опять через окно-то!..
И тут же обнимает меня, так, что я не успеваю ни слезть с подоконника, ни отцепить страховочную веревку, ни объяснить, что коридорный, или как там называется эта должность, со второго этажа отказался принципиальным и отказался меня пускать, зато с третьего – нет. Меня встретили, дали оставить уличную одежду, помогли со страховкой, а потом я просто спустилась на этаж вниз. О том, сколько это стоило, и в каких выражениях я планирую объясняться с главврачом, если меня поймают, история умалчивает.
– То, что я ваша невеста, не всегда помогает, – улыбаюсь я, прижимаясь к больничной пижаме светлости. – Кстати, ночью тут охрана под окнами, не пробраться. Вот и пришлось ждать утра.
Тихий петербургский рассвет освещает лицо Степанова. Улыбка едва оттеняет болезненную усталость, и я на секунду жалею, что решилась его побеспокоить. Вот только написанной неровным почерком записки, может, и было достаточно, чтобы убедиться в том, что его жизнь вне опасности, но попрощаться перед возвращением в Бирск мне хотелось лично.
– Бирск? Что-то случилось?
Светлость отпускает меня, садится на постель, смотрит с едва уловимой тревогой. Я знаю, что его ссылка закончилась – император принял решение о помиловании. Так что он как раз может никуда не возвращаться, и просто попросить главного архитектора, Фаниса Ильдаровича или кого-нибудь из институтских друзей переслать вещи. Либо оставить все как есть и съездить, самому после выписки. Да. Он может. А я…
– Просто у меня там учеба, Славик и Марфа, – объясняю я, глядя в прозрачные глаза Степанова. – Я все-таки решила поговорить с ней лично и обозначить, как она была неправа. И документы нужно забрать. А вы вчера написали, что хотите… что любите…
Да что ж это такое! Почему это так тяжело выговорить?! Я чувствую себя в мыльной опере – а светлость смеется:
– Боже мой! Оленька! Да если бы я подумал, что вы из-за этого станете лазать по окнам и платить коридорным, то подождал бы до выписки!
Светлость встает и протягивает руки, и я прижимаюсь к нему, снова оказываясь в теплых объятиях. Прохладные, на контрасте, пальцы зарываются мне в волосы, гладят, перебирают пряди.
– Ольга Николаевна, я люблю вас и хочу, чтобы вы навсегда остались со мной, – говорит он, чуть отстранившись, и наконец-то целует.
Я прикрываю глаза, тянусь за его губами и отвечаю. Мир растворяется, смывая напряжение и усталость, оставляя лишь ласковое тепло.
– Я тоже люблю вас, – кажется, это звучит с запозданием, потому что оторваться от светлости, перестать целовать его нельзя, невозможно.
Какой там Бирск!
– В общем, я… я решила, что еще неизвестно, когда вас выпишут, – признаюсь я, когда Степанов все же возвращается в постель и садится, поджав босые ноги и опираясь спиной на подушки. – И если я просто напишу вам, а потом возьму и уеду, вы можете решить, что я вас отшила.
– Что вы, я никогда бы так не подумал, – улыбается Степанов. – Может, следовало сказать еще в Бирске, но я не хотел драматизировать. Там и без того была напряженная обстановка.
Я вспоминаю его поцелуй, первый и он же прощальный, и соглашаюсь:
– Да. Но меня не оставляет ощущение, что я что-то забыла.
– Правда? С вашего позволения, я напомню.
Прохладные губы светлости, его руки на моих плечах – но без лишнего, это все после свадьбы – а потом он как-то спокойно и буднично сообщает, что может вступить в мой род. Фамилию он однажды уже поменял, и сделать это второй раз его нисколько не затруднит.
– А что насчет Марфы, так, может, все-таки подождете? Мне кажется, вам стоит чуть-чуть остыть. А с делами вполне справится Вячеслав. Вы же не планируете там его оставлять?
Мы обсуждаем Славика, Марфу, дела, вступление в род. Жилье: светлость предлагает остановиться в его квартире на Невском. Его работу, мою учебу и множество других повседневных вещей. Спокойно и доверительно, как обычно. Признание ничего не меняет: он был и остается самым дорогим человеком в моей новой жизни.
И я могу только порадоваться, что мне не пришлось чем-то жертвовать, чтоб это понять.
За беседой мы пропускаем голоса в коридоре – и вот, пожалуйста, высочайший визит. Объявленный, кстати, заранее, но светлость совсем про него забыл. Напрочь, говорит, вылетело, когда увидел, что я опять залезла через окно.
Я спешно прощаюсь, но император смотрит на меня так же, как на террасе Константиновского дворца, и спокойно спрашивает, до чего мы в итоге договорились. Выслушивает объяснения светлости, бросает взгляд на часы и говорит:
– Михаил, я уже объявил, что ваша ссылка закончилась досрочно, и после лечения вы возвращаетесь на должность. Но есть нюансы.
Начало предполагает длинную речь, и я остаюсь послушать.
Итак, нюанс первый – историю с Юсуповым, Райнером и Распутиным нельзя афишировать. Понятное дело, что куча народу уже все знают, но это дело не для широкой общественности. Нельзя допустить, чтобы все это полоскали в газетах.
Нюанс второй – если не афишировать, получается, что Степанов самовольно вернулся из ссылки, что было строго запрещено. Да, объявят, что он выполнял задание государственной важности. Но для дворянского сообщества нужно как-то выразить императорское неодобрение именно тому факту, что он ослушался. Желательно так, чтобы не отбить у других желание рисковать жизнью. Например, женить его в пятый раз и заставить вступить в род Черкасских. Не озвучивая, что это и так решено.
– Я должен изображать, что меня это огорчает? – уточняет светлость.
– Не обязательно. Ольга Николаевна? У вас есть вопросы?
Пожалуй, да. Меня не оставляет ощущение, что это только предлог для решения каких-то других задач. Например, вопросов престолонаследования в условиях отсутствия у царя наследника мужского пола. Интересно, как близко светлость как правнук Николая I находится в очереди на престол? С учетом того, что мало кто из Романовых пережил тысяча девятьсот семнадцатый? Но он, очевидно, перестанет наследовать, когда уйдет в другой род.
– Не буду лгать, – улыбается император. – Я подумал об этом сразу, как только увидел, как Михаил на вас смотрит.
А еще, добавляет он, молодая, незамужняя девушка редко становится главой рода. То, что в роду Черкасских таких уже двое, этот нонсенс. Поэтому император и отправил меня в Бирск.
Светлость неуловимо мрачнеет, переплетает свои пальцы с моими. И это не протест против высочайшего сводничества, а что-то другое. Кажется, мне еще предстоит выяснить, что именно.
Но, очевидно, не в этот раз, потому что Алексей Второй просит оставить их со светлостью наедине. Прощаюсь, направляюсь к двери… и царь вдруг спрашивает, какой подарок мне бы хотелось на свадьбу.
И главное, не пойми, в шутку или всерьез. Вроде бы и не шутит, но в глазах тень веселья. Так что просить заводы и пароходы будет неосмотрительно, и я отвечаю:
– Ну, я хочу автомат Калашникова и отправить мумию Освальда Райнера в Британский музей.
