Текст книги "Марина Цветаева. Письма 1924-1927"
Автор книги: Марина Цветаева
Жанр:
Эпистолярная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 48 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]
Эта встреча для меня – удар в сердце (сердце не только бьется, но и получает удары, когда устремляется ввысь!), тем более, что он совершенно прав, что я (ты) в свои лучшие часы сами такие же» [907].
_____
Фраза из твоего письма: «…если вдруг я перестану сообщать тебе, что со мной происходит, ты все равно должна писать мне всякий раз, когда…» [908]
Прочла и сразу: эта фраза просьба о покое. Покой наступил. (Теперь ты немного успокоился?)
Знаешь ли ты, что все это значит: покой, беспокойство, просьба, исполнение и т.д. Слушай же – мне кажется, что я знаю точно.
До жизни человек – всё и всегда, живя жизнь, он – кое-что и теперь. (Есть, имеет – безразлично!)
Моя любовь к тебе раздробилась на дни и письма, часы и строки. Отсюда – беспокойство. (Потому ты и просил о покое!) Письмо сегодня, письмо завтра. Ты живешь, я хочу тебя видеть. Перевод из Всегда в Теперь. Отсюда – терзание, счет дней, обесцененность каждого часа, час – лишь ступень – к письму. Быть в другом или иметь другого (или хотеть иметь, вообще – хотеть, едино!) Я это заметила и смолкла.
Теперь это прошло. С желаниями я справляюсь быстро. Чего я от тебя хотела? Ничего. Скорей уж возле тебя. Быть может, просто – к тебе. Без письма уже стало – без тебя. Дальше – пуще. Без письма – без тебя, с письмом – без тебя, с тобой – без тебя. В тебя! Не быть. – Умереть!
Такова я. Такова любовь – во времени. Неблагодарная, сама себя уничтожающая. Любви я не люблю и не чту.
В великой низости любви —
у меня есть такая строчка [909]. (La grande bassesse de l'amour или – еще лучше – la bassesse suprême de l'amour {187}.)
_____
Итак, Райнер, это прошло. Я не хочу к тебе. Не хочу хотеть.
Может быть – когда-нибудь – с Борисом (издалека, без единой строки от меня, он все «почуял»! Слух поэта!) – но когда – как… Не будем спешить!
И – чтобы ты не счел меня низкой – не из-за терзания я молчала – из-за уродливости этого терзания!
_____
Теперь – прошло. Теперь я пишу тебе.
Марина.
Впервые – Вопросы литературы. С. 265–267. СС-7. С. 63–64. Печ. по кн.: Небесная арка. С. 76–77.
63-26. Б.Л. Пастернаку
6 июня 1926 г.
<О поэме «Попытка комнаты»:>
Я хотела дать любовь в пустоте: всё в ничто. Чувств<ую>, что любовь не получ<илась>, п<отому> ч<то> есть вещи больше. Они – получились. Кроме того, у меня к тебе (с тобой) странная робость, скудость. Не затрагиваю. Точнее: не дотрагиваюсь. Ты ТО, что я люблю, не ТОТ, кого люблю.
Впервые – Души начинают видеть. С. 224. Печ. по тексту первой публикации.
64-26. В.Ф. Булгакову
St. Gilles, 8-го июня 1926 г.
Дорогой Валентин Федорович,
Очень рада была Вашему большому письму, той волне тепла из Вшенор, особенно ощутимой в нашей просквоженной Вандее. Ветра здесь лютые. Если видаетесь с Бемом [910], передайте ему, пожалуйста, что климат здесь, пока, меньше всего теплый и ровный, и вообще вовсе не приспособлен для слабогрудых. Три разных ветра в день (все холодные). Мы живем, п<отому> ч<то> живем, но везти сюда слабых детей на поправку не стоит. Нужно южнее.
Блудный сын наконец прибыл, – заездили коня Версты! [911] – первые четыре дня ел, не смыкая челюстей, и спал, не размыкая глаз. Поправляется. Если бы не погода – все хорошо. Но погода плачевная. За сутки час – два тепла, да и то! Либо дождь, либо ветер!
Пишу – людей никого – все свободное время идет на тетрадь.
Сердечный привет Вам и Вашим.
Где звездочка – наш дом [912].
МЦ
Впервые – Письма Валентину Булгакову. С. 50. СС-7. С. 13–14. Печ. по СС-7.
65-26. A.A. Тесковой
St. Gilles-sur-Vie, 8-го июня 1926 г.
Дорогая Анна Антоновна!
Ваше письмо было для меня большой радостью и поддержкой. Самая большая редкость – чистый подход к вещи, вещь и ты, – так Вы подошли к моему «Поэт о критике».
Статья написана просто (это не значит, что я над ней не работала, – простота дается не сразу, сложность (нагроможденность!) легче!), читалась она предвзято. Один из критиков отметил, что я свою внешность считаю прекрасной (помните о красоте и прекрасности?) – я, которая вообще лишена подхода к какой-либо внешности, для которой просто-внешности (поверхности, самого понятия ее!) нет [913].
Грызли меня: А. Яблоновский, Осоргин, Адамович (впрочем, умеренно, втайне сознавая мою правоту) и… Петр Струве [914], забыв на секунду и Кирилла <Владимировича> и Николая Николаевича [915]. Ни одного голоса в защиту. [916] Я вполне удовлетворена.
Но все это уже прошлое. Настоящее вещи – когда она пишется. Дописано – прошло. Самостоятельное существование вещи вне меня – вот цель и итог.
_____
О нашей жизни. Приехал после парижских мытарств С<ергей> Я<ковлевич>, скелетоподобный, вечно голодный и сонный. Первые дни ел и спал попеременно, сейчас отошел, ходит, пишет.
Погода ужасная, смена дождя и ветра, ходим в зимнем. На этом побережье tous les vents se donnent rendez-vous {188}. Какие-то Норды, Осты, Весты, – и хоть бы одни теплый!
Океан. Сознаю величие, но не люблю (никогда не любила моря, только раз, в первый раз – в детстве, под знаком пушкинского: «Прощай, свободная стихия!» [917]).
Она свободная, а я на ней – связанная. Свобода моря равна только моей несвободе на нем. Что мне с морем делать? Глядеть. Мне этого мало. Плавать? Не люблю горизонтального положения. Плавать, ведь это лежать, ехать. Я люблю вертикаль: ходьбу: гору. Равнодействующую сил: высоты и моей. На Океане я зритель: в театре: полулежа: в ложе. Пляж – партер. Люблю в театре только раёк (верх), т.е. горы, которых здесь нет.
Кроме того, море либо устрашает, либо разнеживает. Море слишком похоже на любовь. Не люблю любви. (Сидеть и ждать, что она со мной сделает.) Люблю дружбу: гору.
_____
Мур почти ходит. С<ергей> Я<ковлевич> привез ему загон (Baby-Park), ставим в сад, где и пасется. Очень большой и толстый, красивый, волосы начинают виться. Больше всею любит животных. Много понимает; но говорит мало.
Аля знакомится с морем (Мур на него и не смотрит), но, думаю, тоже предпочитает земные волны: горы и листву. Здесь совсем нет деревьев и очень мало травы. Песок.
Но все-таки радуюсь, что в Вандее, давшей когда-то столь великолепную вспышку воли. В семи километрах от нас, возле фермы Mathieu, крест с надписью: здесь такого-то числа 1815 г. убит Henri de lа Rochejaquelin [918]. – Вождь Вандеи. —
Народ очаровательный: вежливый, веселый, легко жить. Одежда и головные уборы как века назад. В нашем St. Gilles церковь ХIII в.
_____
Дорогая Анна Антоновна, у меня к Вам большая просьба, трудная, не знаю как приступить.
У Новеллы Чириковой [919] на вилле Боже́нка во Вшенорах (где жила Андреева) осталась наша большая корзина. Если бы Вы забрали ее к себе, Вы бы нас спасли. Вещи там очень хорошие (всё Муркино приданое), много моих, письма, тетради, всё, что я не забрала с собой, уезжая. За лето моль поест шерсть, и вообще, дольше держать корзинку у Ч<ирико>вых невозможно. Боюсь, что вещи уже сейчас заплесневели. А там напр<имер > чудесное Мурино пальто на четыре года, множество штанов и шерстяных чулок. Жаль.
Нынче же пишу В.Ф. Булгакову и его жене [920], живущим во Вшенорах. Они Вам во всем помогут, только нужно списаться или сговориться. Všenory, č
Не знаю, где удобней перетрясти и переложить вещи, – у Ч<ирико>вых или у Вас. Необходимо пересыпать нафталином.
Вторая просьба: мне очень нужны два летних платья: одно – переделка платья из подаренного Вами: крэмовое с красными горошинками и другое: голубое в клетку (голубое, черное, белое – клетчатое, тонкое, сразу узнаете). Думаю, их можно, как старые вещи переслать по почте. Мне совсем нечего носить, уехала в апреле, когда еще о летнем не думалось.
Не выписываю всей корзинки сюда, п<отому> ч<то> совсем не знаю, где будем осенью.
Булгаков найдет и лошадь (м<ожет> б<ыть> тачку) до вокзала, и сдаст в багаж, – во всем поможет. Он необыкновенно сердечный и деятельный в дружбе человек.
_____
Внезапная мысль: земными тяжестями умеют (т.е. соглашаются) ворочать только души. Тела косны, – себя еле носят, – где уж – корзину!
Целую Вас нежно и бесконечно смущаюсь за просьбу. Сердечный привет Вашим.
М.Ц.
Деньги на расходы вышлю тотчас же как получу Ваше согласие.
Да! Последняя просьба! На дне корзины должна находиться толстая коричневая немецкая мифология, в переплете, с картинками.
Gustav Schwab – Die schönsten Sagen des klassischen Altertums {189}.
Эту книгу нужно отправить отдельно, почтой, заказной бандеролью, не багажом. Она мне крайне нужна в возможно скором времени для II ч<асти> Тезея [921], которую пишу сейчас. Толстый, коричневатый, несколько разъехавшийся том. Там же имя с припиской:
книга на всю жизнь.
_____
Как Вам понравились Версты? [922]
Жду письма. Сердечный привет от нас всех Вам и Вашим.
М.Ц.
Впервые – Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 39–40 (с купюрами). СС-6. С. 345–347. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 36–39.
66-26. Б.Л. Пастернаку
<Начало июня 1926 г.>
<Среди поправок к поэме «Попытка комнаты»:>
Борис, как я бы хотела тебе показать свои чернов<ики>. Тебе – тебе – тебе одному, никому больше. Тебе, не соглядатаю, а содеятелю, сопреступнику. Для одного 4-стишия столько столбцов и смыслов. <Над строкой: для одной рифмы сколько>. Это крайняя заумная изощряемость мысли, изощряемость, доводящая нас до тупика и бросающая на постель. Ум за разум!
Впервые – Души, начинают видеть. С. 224. Печ. по тексту первой публикации.
67-26. В.Ф. Булгакову
St. Gilles, 9-го июня 1926 г.
Дорогой Валентин Федорович.
Сердечная просьба:
помогите Анне Антоновне Тесковой (Gregrova, č
Еще: у наших бывших хозяев (č
Тескова, очевидно, за корзиной приедет сама, нужно только помочь ей доставить ее на вокзал (лошадь? тачку?). Было бы хорошо списаться о дне и часе.
Не знаю, где будем осенью, поэтому выписывать нет смысла. А вещи (особенно Муркины) хорошие, во второй раз не будет.
Очень смущена такой тяжеловесной просьбой. Уступаю место еще более смущенному просителю [923]. Сердечный привет Вам и Вашим.
МЦ.
Погода у нас гнуснейшая.
Впервые – Письма Валентину Булгакову. С. 52. СС-7. С. 14. Печ. по СС-7.
68-26. A.B. Черновой
Милая Адя!
13-го (в воскресенье) в Подворье (63, rue de Crimée) венчание M.С. Булгаковой [924]. Хорошо бы узнать накануне – когда, и пойти! Венчается целая поэма! (Пауза.) Целых две.
Подговорите Володю [925] и Доду [926] и пойдите. И напишите.
Хороший день выбрали – а? (13-е!)
Целую.
МЦ.
St. Gilles, 9-го июня 1926 г.
Впервые – Лосская В. Марина Цветаева в жизни, Tenafly. N.-Y.: Эрмитаж, 1989. С. 97. СС-6. С. 676, Печ. по СС-6.
69-26. O.E. Колбасиной-Черновой
St. Gilles, 9-го июня 1926 г.
Дорогая Ольга Елисеевна,
Сердечное спасибо за чудные подарки. С рыбкой Мур купается, с зайцем гуляет, а костюмчик, увы, лежит, – ветра и дожди. Длина и ширина как раз. Морды котов грозны́ и сини́, как туча.
Приехал С<ергей> Я<ковлевич>, живет вторую неделю, немножко отошел, – в первые дни непрерывно ел и спал. Подарили ему с Алей chaiselongue {190}, лежит в саду. Жизнь простая и без событий, так лучше. Да на иную я и неспособна. Действующие лица: колодец, молочница, ветер. Главное – ветер.
Понемножку съезжаются дачники, иные уже купаются, – глядеть холодно. Кабинка сто́ит 300 фр<анков>, обойдемся без. Сюда собираются Бальмонты. Русских здесь, оказывается, бывает много.
О людях:
13-го М.С. Б<улгако>ва выходит замуж.
26-го у Кати Р<ейтлин>гер родилась дочь.
Нужно бы третью новость – нету!
_____
У Мура загон. Только вчера прибыл. Поправился. Стоит не держась и явно ожидает похвалы. Ходит, но не твердо, – шагов двадцать (очень спешных!) и садится. Многое понимает, но говорит мало, – занят ходьбой. Я не спешу, и он не спешит.
Аля завалена кин<ематографи>ческими журналами, другое читает менее охотно. Жизнь лучше, чем во Вшенорах, если не легче, то как-то краше. Если бы не погода!!!
Оканчиваю две небольших поэмы [927], времени писать мало, день летит. Читаю по ночам Гёте, моего вечного спутника.
Сейчас иду к С<ереже>, он будет читать вслух, а мы с Алей шить. – Где Вы? Пишу в пространство, т.е. на Rue Rouvet. Что Пиренеи? [928] Каковы планы и сроки?
Целую нежно.
МЦ.
Впервые – Wiener Slavistisches Jahrbuch. Wien. 1976. Bd. 22. С. 109–115 (публ. Хорста Лампля). СС-6. С. 762–763. Печ. по СС-6.
70-26. Б.Л. Пастернаку
12 июня 1926 г. [929]
Борис, я боюсь твоего следующего письма. Мне нужно с Вами поговорить – я этого боюсь пуще <пропуск одного слова>. Раз ты недоволен, я виновата – в чем? И подтасовка вин. Не внушай мне виновность, слишком легко, не становись в нескончаемый ряд моих обвинителей, когда все и вся обвиняют, только один ответ: Не виновата. Никогда. Ни в чем. Если я виновата – виноват Бог. Не внушай мне – моей еще раз виновностью – правоты. Не забрасывай мою голову назад, не ставь меня одну против всех и тебя. Я не виновата, что я такая родилась. Моя жизнь – по нотам. Ноты – на белом небесном листе.
Знаю, о чем еще, кроме вины: о вине будущей. Оставь это. Рассчитывай только на непредвиден<ность>, никаких замыслов и путей к осуществлению тебя в моей жизни, себя в твоей у меня нет. Год бы думала – не придумала. Не предрешай. Я не хочу тебя бояться. Судьба не предупреждает. Не предупреждай и ты.
<Приписка между абзацами:> Увидим в какую сторону.
Если ты решил все миром и ладом – тоска. Если ты решил – огнем и мечом – тоска. Не решай за жизнь, вспомни свои слова о деревьях. Не вмешивайся. Есть тысячу <так!> непредвиден<ностей>, которые ты (я) опускаем. Вспомни свою волну (на́ бок) [930]. Не я волна. Не ты.
Не иди ко мне с готовым <оборвано>
Ненавижу жизнь <оборвано>
Я боюсь тебе писать – а много нужно скатать – и о Рильке, и еще. Вот его новый адрес: <не вписан>. Ты просишь забыть на месяц, а сам забудешь через час <вариант: два> (уже забыл <вариант: что просил>). Забыть в дне, не ждать писем, не писать, не мешать. Помни, что ты сам меня просил об этом.
_____
«Боюсь свободы, боюсь влюбиться». Это мне напомнило один долгий, до-весенний, совместный островитянский день на траве, на груди. И, на обратном пути, спутник, задумчиво. – «Как мне бы хотелось – вокруг света! Но конечно не одному. Как бы мне хотелось – влюбиться!» – И я, матерински: «Влюбитесь! Сбудется!» Борис, только что – ближе нельзя, глубже нельзя, рот и сердце, полные мной и – «влюбиться!».
Вы не похожи с тем человеком, но сказали мне одинаков<о>, т.е. ясно и явно: ты не в счет.
От этого твоего возгласа мне стало… старше и спокойнее. И еще – глаза раскрылись! У тебя была волна ко мне, меня, препятств<ия>, – не было, разобьешься о любое (влюбленность). И еще: мы не хотим любить новое (и старого дост<аточно>), мы хотим целовать новое. –
Картина простая: дом, родство, вечная ценность – я (где-то – когда-то), милая сердцу прохлада – и: новый рот <над строкой: текущий счет <творчества?>>. Ты непосредственнее меня, у меня бы такая вещь не сорвалась, уже потому, что в другого – вонзается.
Одному рада: тяж<есть> заминк<и> с Рильке этой твоей «влюбленностью» снята. Совсем.
Мне не больно. Мне взросло и ясно.
_____
Мне очень жаль тебя за твою трудную жизнь. Это у нас с тобой [всегда] останется: союзничество сочувствия <оборвано>
Вот тебе письмо Мирского [931], в котором, надеюсь, растворится мое. (Не я в Мирском – [то, о чем я] – в том, о чем он.)
<На полях:>
Дошли ли письма Рильке? Остальные дошлю, когда у тебя будет время.
Впервые – Души начинают видеть. С. 227–229. Печ. по тексту первой публикации.
71-26. P.M. Рильке
St. Gilles-sur-Vie, 14-го июня 1926 г.
Слушай, Райнер, ты должен знать это с самого начала. Я – плохая. Борис – хороший. И потому что плохая, я молчала – лишь несколько фраз про твое российство, мое германство и т.д. И вдруг жалоба: «Почему ты меня отстраняешь? Ведь я люблю его не меньше твоего» [932].
Что я почувствовала? Раскаянье? Нет. Никогда. Ни в чем. Ничего не почувствовала, но стала действовать. Переписала два твоих первых письма и послала ему. Что я могла еще? О, я плохая, Райнер, не хочу сообщника, даже если бы это был сам Бог.
Я – многие, понимаешь? Быть может, неисчислимо многие! (Ненасытное множество!) И один ничего не должен знать о другом, это мешает. Когда я с сыном, тот (та?), нет – то, что пишет тебе и любит тебя, не должно быть рядом. Когда я с тобой – т.д. Обособленность и отстраненность. Я даже в себе (не только – вблизи себя) не желаю иметь сообщника. Поэтому в жизни я – лжива (то есть замкнута, и лжива – когда вынуждают говорить), хотя в другой жизни я слыву правдивой – такая и есть. Не могу делиться.
А пришлось (это было за два-три дня до твоего письма). Нет, Райнер, я не лжива, я слишком правдива. Если бы я умела бросаться простыми, дозволенными словами: переписка, дружба – все было бы хорошо! Но я-то знаю, что ты не переписка и не дружба. В жизни людей я хочу быть тем, что не причиняет боли, потому и лгу – всем, кроме себя самой.
Всю жизнь в ложном положении. «Ибо где я согнут, – я солган» [933]. Солгана, Райнер, не лжива!
Когда я обнимаю незнакомца, обвив его шею руками, это естественно, когда я рассказываю об этом, это неестественно (для меня самой!).
А когда я пишу об этом стихи, это опять-таки естественно. Значит, поступок и стихи меня оправдывают. То, что между, обвиняет меня. Ложь – то, что между, – не я. Когда я говорю правду (руки вокруг шеи) – это ложь. Когда я об этом молчу, это правда.
Внутреннее право на сохранение тайны. Это никого не касается, даже шеи, вокруг которой обвились мои руки. Мое дело. Не забудь еще, что я замужем, у меня дети и т.д.
Отказаться? Ах, не так уж все это серьезно, чтоб того стоило. Отказываюсь я слишком легко. И наоборот, совершая жест, я радуюсь, что еще могу его совершить. Так редко чего-то хотят мои руки.
_____
Глубоко погрузить в себя и через много дней или лет – однажды – внезапно – возвратить фонтаном, перестрадав, просветлев: глубь, ставшая высью. Но не рассказывать: тому писала, этого целовала.
«Радуйся же, скоро всему конец!» – говорит моя душа моим губам. И обнять дерево или человека для меня одно и то же. Быть.
_____
Это одна сторона. Теперь – другая. Борис подарил тебя мне. И, едва получив, хочу быть единственным владельцем. Довольно бесчестно. И довольно мучительно – для него. Потому я и послала письма.
_____
Твои милые фотографии. Знаешь, как ты выглядишь на той, что больше? Словно ты поджидал кого-то – и вдруг тебя окликнули. А другая, поменьше, – прощанье. Отъезжающий, который еще раз, должно быть наспех – лошади уже ждут – оглядывает свой сад, как исписанный лист, прежде чем расстаться. Не отрываясь – освобождаясь. Тот, кто бережно выпускает из рук – целый пейзаж. (Райнер, возьми меня с собой!)
У тебя прозрачные глаза, лазурно-прозрачные – как у Ариадны, а морщинка (вертикальная!) меж бровей – у тебя от меня. Она была у меня уже в детстве – я всегда хмурила брови, раздумывая или злясь.
(Райнер, я люблю тебя и хочу к тебе.)
Твоя Элегия [934], Райнер, всю жизнь я раздаривала себя в стихах – всем. В том числе и поэтам. Но я всегда давала слишком много, я заглушала возможный ответ, отпугивала его. Весь отзвук был уже предвосхищен мной. Вот почему поэты никогда не писали мне стихов – никаких (плохие и есть никакие, еще хуже, чем никакие!) – и я всегда посмеивалась: они предоставляют это тому, кто будет через сто лет.
И вот, твои стихи, Райнер, стихи Рильке, поэта, стихи – поэзии. И моя, Райнер, – немота. Все наоборот. Все правильно.
О, я люблю тебя, иначе я не могу этого назвать – первое попавшееся и все же самое первое и самое лучшее слово.
_____
Райнер, вчера вечером я вышла из дома, чтобы снять белье, ибо надвигался дождь. И приняла в свои объятья весь ветер, – нет! весь Север. И это был ты. (Завтра это будет Юг!) Я не взяла его домой, он остался на пороге. Он не вошел в дом, но едва я заснула, он умчал меня с собой на море.
Подаем только знаки друг другу – [935]
И о любящих, о их включенности и исключенности («Из сердцевины Вечного…»).
И долгий неслышимый путь под луной.
И все ж это называется только так: я люблю тебя.
Марина.
Любимый! Я хочу подарить тебе слово, может быть, ты его не знаешь.
«Боль – истинное слово, боль – доброе слово, боль – милосердное слово».
(Св<ятая> Кунигунда. XIII век) [936].
Фотографии у меня еще нет, как только получу, пришлю, пришлю тебе. Напиши мне о Мюзо – ушли ли каменщики? И пришло ли солнце? У нас – ни одного солнечного часа. Я хотела бы послать тебе все солнце, прибить его к небу, которое над тобой.
Да, Райнер! Если бы написала о тебе что-нибудь, это называлось бы: Поверх горы.
_____
Первая собака, которую ты погладишь, прочитав это письмо, буду я. Обрати внимание на ее взгляд.
Впервые – Вопросы литературы. С. 270–272 (с купюрой). СС-7. С. 64–66. Печ. по кн.: Небесная арка. С. 88–91.
72-26. Б.Л. Пастернаку
<Середина июня 1926 г.>
Ты не дум<аешь> о том, что мы с тобой клеймленые какие-то? И – перескоком – сколько сглазу! Нас с тобой обглядят (как обгложут). О, как я ненавижу глаза, регистрацию их. Я почему-то сейчас увид<ела> нас с тобой – в июле – вниз по Пречистенскому бульвару. Ты с тем раскланиваешься, я с тем, и еще, и еще… Борис, никогда я еще ни одной встрече так не ужасалась как нашей: я не вижу места свершения ее. Твоя мысль была гениальна: Рильке [937]. У меня есть виды его жилища: Muzot, замок XIII века, одинокое зданье, в горах [938].
Сначала я безумно любила твои стихи, потом – свои стихи к тебе – потом свои возвраты к тебе (ТЫ близ<ко>), а сейчас, кажется, просто тебя.
Впервые – Души начинают видеть. С. 229. Печ. по тексту первой публикации.
73-26. Б.Л. Пастернаку
St. Gilles, 21 июня 1926 г.
Мой дорогой Борис,
Только что – Шмидт, Барьеры [939] и журналы. Пишу только, чтобы известить, что дошло. Ничего еще не смотрела, потому что утро в разгаре. Одновременно письмо из Чехии с требованием либо возвращаться сейчас, либо отказаться от чешской стипендии [940]. («Отказаться» – ход неудачно построенной фразы, просто в случае невозврата – отказывают.)
Возвращаться сейчас невозможно – домик снят и уплочено до половины октября, кроме того – нынче первый солнечный день, первое море, Борис. Возвращаться ни сейчас, ни потом мне невозможно: Чехию я изжила, вся она в Поэмах Конца и Горы (герой их 13-го обвенчан [941]). Чехии просто нет. Вернусь в погребенный черновик.
Следовательно, – (невозвращение) – я на улице. Думаю (непонятный отказ чехов, обещавших стипендию по крайней мере до октября) – эхо парижской травли («Поэт о критике» – травля) [942], а м<ожет> б<ыть> и донос кого-нибудь из пражских русских: везде печатается, муж – редактор и т.д. С<ергей> Я<ковлевич> получает с № (Версты), причем I еще не вышел, а II намечается только к октябрю.
Пишу в Чехию с просьбой выхлопотать мне заочную стипендию, как Бальмонту и Тэффи, которых чехи содержат, никогда в глаза не видав (меня видели, всегда с ведром или с мешком, три с половиной года, – не нагляделись, должно быть!)
Пишу в сознании полной бессмысленности. Явный подвох какого-нибудь завистника. (Завидовать – мне! И, после краткого вдумывания: да, можно, но тогда нужно просить Господа Бога, чтобы снял меня с иждивения, а не чехов.)
Кроме того (возврат в Чехию), в Чехии С<ергею> Я<ковлевичу> делать нечего. Ни заработков, ни надежд. Даже на фабрику не берут, ибо русских затирают.
_____
Таков мой жизненный поворот. Не принимай к сердцу, огляди издали – как я. Почему сообщаю? Чтобы объяснить некоторую заминку с Шмидтом, – дня три уйдут на письма, т.е. те полтора-два часа в день, которые у меня есть на графику, ту или иную.
Борис, где встретимся? У меня сейчас чувство, что я уже нигде не живу. Вандея – пока, а дальше? У меня вообще атрофия настоящего, не только не живу, никогда в нем и не бываю.
Громовая статья П. Струве (никогда не пишущего о литературе), статьи Яблоновского, Осоргина, многих, – всех задетых (прочти «Поэт о критике», поймешь) – чья-то зависть – чья-то обойденность – и я на улице, я – что! – дети.
Мур ходит, но оцени! только по плажу, кругами, как светило. В комнате и в саду не хочет, ставишь – не идет. На море рвется с рук и неустанно кружит (и падает).
Да, Борис, о другом. В Днях перепечатка статьи Маяковского о недостаточной действенности книжных приказчиков [943]. Привожу дословно: «Книжный продавец должен еще больше гнуть читателя. Вошла комсомолка с почти твердым намерением взять, например, Цветаеву. Ей, комсомолке, сказать, сдувая пыль со старой обложки, – Товарищ, если вы интересуетесь цыганским лиризмом, осмелюсь предложить Сельвинского. Та же тема, но как обработана! Мужчина! Но это всё временное. Поэтому напрасно в вас остыл интерес к Красной Армии; попробуйте почитать эту книгу Асеева» и т.д.
Передай Маяковскому, что у меня есть и новые обложки, которых он просто не знает.
Между нами – такой выпад Маяковского огорчает меня больше, чем чешская стипендия: не за себя, за него.
«Но всё это – временное», а —
«Время – горе небольшое:
Я живу с твоей душою…» [944]
Скоро напишу, Борюшка, это письмо не в счет.
М.
<На полях:>
Шмидт получен, скоро получишь о тебе и мое [945]. И еще элегию (мне) Рильке [946]. Люблю тебя.
Впервые – НП. С. 304–306. СС-6. С. 258–260. Печ. по: Души начинают видеть. С. 235–237.
74-26. Б.Л. Пастернаку
<Вторая половина июня 1926 г.>
Можно ли, любя Рильке, не любить его больше всего на свете, можно ли, любя Пастернака, не любить его больше всего на свете, можно ли, любя своего сына, не любить его больше всего на свете. Можно ли, любя Гёте – <оборвано>. Можно ли, осмеливаясь произнести или даже не осмеливаясь произнести люблю, не давать всего себя целиком, назад, вперед, навсегда, во веки веков, аминь.
Борис, я люблю его больше всего на свете, больше тебя. Этого ты хотел? Если да, ты совершенн<о> божественное чудовище, как я, но это скобка.
Линия я —→ Рильке, я – ты, я – сын и т.д. существуют только по прямому проводу. Обращаясь с этими словами ему – к тебе, я лгу.
Правда существ<ует> – будь вним<ателен> – в секунду от меня к нему и вторично, через стих. Мой рассказ тебе о нем, о себе к нему будет ложь, п<отому> ч<то> рассказ, а совершалось это не рассказом. Всякий рассказ ложь, п<отому> ч<то> направлен [к тебе], а совершался вне направления. Выведение из одного состояния (времени глагола) в другое.
Рильке я написала о себе: ich bin Viele, Unzählige vielleicht. Eine unersättliche Unzahl und Keiner will vom andern wissen, soll nicht. Sie kennen sich gar nicht, sie treff
Борис, когда я говорю с тобой, я говорю в тебя, т.е. всё есть ты. Ты вызываешь слова, не я их говорю. Ты берешь, не я даю. Я под твоим давлением, и я твоя.
Чтобы все мои любови (Гёте + Гёльдерлин + маленькая девочка на плаже + + +) растворились в одной, шли вечером домой, как блудное (ибо врозь пасутся) стадо – это, да?
<Запись после письма:>
Каждый есть абсолют и требует абсолюта.
Борис, ты заметил, что несколько человек переписываются?
Впервые – Души начинают видеть. С. 237–238. Печ. по тексту первой публикации.
75-26. В.Ф. Булгакову
<Июнь 1926 г.> [948]
Дорогой Валентин Федорович,
Прошение, увы, без полей обнаружила, когда кончила. Мне стыдно за такое настойчивое напоминание о себе. О нас бы должны заботиться боги, а не мы сами.
Напишу Вам как-нибудь по-настоящему, а пока угнетенное спасибо.
МЦ.
Впервые – СС-7. С. 14. Печ. по тексту первой публикации.
76-26. A.B. Черновой
S. Gilles, 1-го июня 1926 г.
Дорогая Адя,
Спасибо за письмо. Оно мне сегодня снилось, и проснулась в тоске, хотя в жизни уже ничем не отзывалось. Засесть гвоздем, это ведь лучше, чем висеть жерновом! Жалею М<арию> С<ергеевну> [949], потому что знаю, как женился! Последующие карты можно скрыть, она слишком дорожит им, чтобы домогаться правды, но текущей скуки, явного ремиза не скроешь. Он ее не любит. – «Ну, хоть тянетесь к ней?» – «Нет, отталкиваюсь».
Стереть платком причастие – жуткий жест.
Она вышла за него почти против его воли («Так торопит! Так торопит!») – дай ей Бог ребенка, иначе крах.
Спасибо, что пошли. Поблагодарите, когда приедут, ваших. Теперь Дода знает, как венчаются герои поэм и кончаются поэмы.
Написала здесь две небольших вещи, пишу третью, очень трудную [950].
Писать приходится мало, полдня пожирает море.
Мур ходит вот уже месяц, хорошо и твердо, первый свой шаг ступил по безукоризненной земле отлива. Пляж у нас изумительный, но это все. Пляж для Мура и сознание Вандеи для меня. Жизнь тише тихого, все располагает к лени, но это для меня самое трудное, – лень и неженство на берегу. Купаюсь, вернее, захожу по пояс (по пояс – условности: по живот! пляж у нас так мелок, что для по пояс нужно было бы пройти полверсты), захожу по живот и в судорожном страхе плыву обратно. А Аля – того хуже: зайдет по щиколотку и стоит как теленок, глядя себе под ноги. Может так простоять час.
Вы, наверное, уже знаете, что меня скоропостижно сняли с иждивения. Полетели письма по всем пригородам Праги. Не будь этого, приехала бы к вам осенью, когда часть разъедется. Дода тоже с Вами?
Мы все загорели. Рядом с нами фотография, сниму Мура и пришлю. О<льга> Е<лисеевна> спрашивает, что ему прислать. Из носильного ничего, спасибо, все есть. Может быть – у вас раньше будут – апельсины. Здесь все очень поздно, оказывается Вандея совсем не лес и совсем не юг.
До свидания, целую Вас и О<льгу> Е<лисеевну>, ей напишу отдельно. Пишите. Аля ждет от Вас письма.
МЦ.
Да! Не знаете ли (Вы видели Невинного), где Дорогой? [951] Он мог бы мне помочь с чехами.
Впервые – Лосская В. Марина Цветаева в жизни. Tenafly. N.-Y.: Эрмитаж, 1989. С. 97–98, 292. СС-6. С. 677. Печ. по СС-6.
77-26. Б.Л. Пастернаку
1 июля 1926 г., четверг
Мой родной Борис,
Первый день месяца и новое перо.
Беда в том, что ты взял Шмидта, а не Каляева [952] (слова Сережи, не мои), героя времени (безвременья!), а не героя древности, нет, еще точнее – на этот раз заимствую у Степуна: жертву мечтательности, а не героя мечты [953]. Что такое Шмидт – по твоей документальной поэме? Русский интеллигент 1905 г. Не моряк совсем, до того интеллигент (вспомни Чехова и море!) [954], что столько-то лет плаванья не отучили его от интеллигентского жаргона. Твой Шмидт студент, а не моряк. Вдохновенный студент конца девяностых годов.
