Текст книги "Марина Цветаева. Письма 1924-1927"
Автор книги: Марина Цветаева
Жанр:
Эпистолярная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 48 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]
Любивший – мне нужен покой
Беспамятности… Ибо в призрачном доме
Сем – призрак ты́, сущий, а явь —
Я, мертвая… Что же скажу тебе, кроме:
– Ты это забудь и оставь!
Ведь не растревожишь же! Не повлекуся!
Ни рук ведь! Ни уст, чтоб припасть
Устами! – С бессмертья змеиным укусом
Кончается женская страсть.
Уплочено же – вспомяни мои крики! —
За этот последний простор.
Не надо Орфею сходить к Эвридике.
И братьям тревожить сестер.
23 марта 1923 г.
Не чернокнижница! В белой книге
Далей денных – навострила взгляд!
Где бы ты ни был – тебя настигну,
Выстрадаю – и верну назад.
Ибо с гордыни своей, как с кедра,
Мир озираю: плывут суда.
Зарева рыщут… Морские недра
Выворочу – и верну со дна!
Перестрадай же меня! Я всюду:
Зори и руды я, хлеб и вздох.
Есмь я и буду я, и добуду
Губы – как душу добудет Бог:
Через дыхание – в час твой хриплый,
Через архангельского суда
Изгороди! – Все уста о шипья
Выкровяню – и верну с одра!
Сдайся! Ведь это совсем не сказка!
– Сдайся! – Стрела, описавши круг…
– Сдайся! – Еще ни один не спасся
От настигающего без рук:
Через дыхание… (Перси взмыли,
Веки не видят, вкруг уст – слюда…)
Как прозорливица – Са́муи́ла
Выморочу – и вернусь одна:
Ибо другая с тобой, и в судный
День не тягаются…
Вьюсь и длюсь.
Есмь я и буду я, и добуду
Душу – как губы добудет уст —
Упокоительница…
25 марта 1923 г.
Час, когда вверху цари
И дары друг к другу едут.
(Час, когда иду с горы:)
Горы начинают ведать.
Умыслы сгрудились в круг.
Судьбы сдвинулись: не выдать!
(Час, когда не вижу рук.)
Души начинают видеть.
25 марта 1923 г.
В час, когда мой милый брат
Миновал последний вяз
(Взмахов, выстроенных в ряд)
Были слёзы – больше глаз.
В час, когда мой милый друг
Огибал последний мыс
(Вздохов мысленных: вернись!)
Были взмахи – больше рук.
Точно руки – вслед – от плеч,
Точно губы вслед – заклясть.
Звуки растеряла речь,
Пальцы растеряла пясть.
В час, когда мой милый гость…
– Господи, взгляни на нас! —
Были слёзы больше глаз
Человеческих, и звёзд
Атлантических…
26 марта 1923 г.
Терпеливо, как щебень бьют,
Терпеливо, как смерти ждут,
Терпеливо, как вести зреют,
Терпеливо, как месть лелеют —
Буду ждать тебя (пальцы в жгут —
Так Монархини ждет наложник)
Терпеливо, как рифмы ждут,
Терпеливо, как руки гложут
Буду ждать тебя (в землю – взгляд,
Зубы – в губы! столбняк! булыжник!)
Терпеливо, как негу длят,
Терпеливо, как бисер нижут.
Скрип полозьев, ответный скрип
Двери: рокот ветров таёжных.
Высочайший пришел рескрипт:
– Смена царства и въезд вельможе.
И домой:
В неземной —
Да мой.
27 марта 1923 г.
Весна наводит сон. Уснем.
Хоть врозь, а всё ж сдается: все
Разрозненности сводит сон.
Авось увидимся во сне.
Всевидящий, он знает, чью
Ладонь – и в чью, кого – и с кем.
Кому печаль мою вручу,
Кому печаль мою повем
Предвечную (дитя, отца
Не знающее и конца
Не чающее!) О, печаль
Плачущих – без плеча!
О том, что памятью с перста
Спадет, и камешком с моста…
О том, что заняты места,
О том, что наняты сердца
Служить – безвыездно – навек,
И жить – пожизненно – без нег!
О заживо – чуть встав! чем свет —
В архив, в Элизиум калек!
О том, что тише ты и я
Травы, руды, беды, воды…
О том, что выстрочит швея:
Рабы – рабы – рабы – рабы.
5 апреля 1923 г.
С другими – в розовые груды
Грудей… В гадательные дроби
Недель…
А я тебе пребуду
Сокровищницею подобий.
По случаю – в песках, на щебнях
Подобранных, – в ветрах, на шпалах
Подслушанных… Вдоль всех бесхлебных
Застав, где молодость шаталась.
Шаль, узнаешь ее? Простудой
Запахнутую, жарче ада
Распахнутую…
Знай, что чудо
Недр – под полой, живое чадо:
Песнь! С этим первенцем, что пуще
Всех первенцев и всех Рахилей…
– Недр достовернейшую гущу
Я мнимостями пересилю!
11 апреля 1923 г.
АРИАДНА
1
Оставленной быть – это втравленной быть
В грудь – синяя татуировка матросов!
Оставленной быть – это явленной быть
Семи океанам… Не валом ли быть
Девятым, что с палубы сносит?
Уступленной быть – это купленной быть
Задорого: ночи и ночи и ночи
Умоисступленья! О, в трубы трубить
Уступленной быть! – Это длиться и слыть
Как губы и трубы пророчеств.
2
(Антифон:)
О всеми голосами раковин
Ты пел ей…
– Травкой каждою.
Она томилась лаской Вакховой.
– Летейских маков жаждала…
(Но как бы те моря ни солоны —
Тот мчался.
– Стены падали…)
И кудри вырывала полными
Горстями…
– В пену падали…
21 апреля 1923 г.
НЕСКОЛЬКО СЛОВ:
1
Ты обо мне не думай никогда!
(На—вязчива!)
Ты обо мне подумай: провода:
Даль – длящие…
Ты на меня не жалуйся, что жаль…
Всех слаще, мол…
Лишь об одном, пожалуйста: педаль:
Боль – длящая.
2
(Диалог:)
Ла́—донь в ладонь:
– За—чем рожден?
Не жаль: изволь:
Длить – даль – и боль.
3
Проводами продленная даль…
Даль и боль, это та же ладонь
Открывающаяся – доколь?
Даль и боль, это та же юдоль…
23 апреля 1923 г.
Сестра
Мало ада и мало рая:
За тебя уже умирают.
Вслед за братом, увы, в костер —
Разве принято? – Не сестер
Это место, а страсти рдяной!
Разве принято под курганом —
С братом?..
– «Был мой и есть! Пусть сгнил!»
– Это местничество могил!!!
11 мая 1923 г.
Сивилла – младенцу:
К груди моей,
Младенец, льни:
Рождение – паденье в дни.
С заоблачных, отвесных скал
Младенец мой, —
Как низко пал!
Ты духом был, ты прахом стал.
Плачь, маленький, о них и нас:
Рождение – паденье в час!
Плачь, маленький, и впредь, и вновь:
Рождение – паденье в кровь,
И в прах,
И в час…
Где зарева его чудес?
Плачь, маленький: рожденье в вес.
Где залежи его щедрот?
Плачь, маленький: рожденье в счет,
И в кровь,
И в пот…
(намеренно обрываю).
17 мая 1923 г.
Диалог Гамлета с совестью
– На дне она, где ил
И водоросли… Спать в них
Ушла, – но сна и там нет!
– Но я ее любил
Как сорок тысяч братьев
Любить не могут!
– Гамлет!
На дне она, где ил:
Ил! – И последний венчик
Всплыл на приречных брёвнах…
– Но я ее любил
Как сорок тысяч…
– Меньше,
Всё ж, чем один любовник.
На дне она, где ил.
– Но я ее —
(недоуменно:)
любил??
5 июня 1923 г.
Расщелина
Чем окончился этот случай
Не узнать ни любви, ни дружбе.
С каждым днем отвечаешь глуше,
С каждым днем пропадаешь глубже.
Так, ничем уже не волнуем.
Ни единой струной не зыблясь —
Как в расщелину ледяную
В грудь, что та́к о тебя расшиблась.
Из сокровищницы подобий
Вот тебе – наугад – гаданье:
Ты во мне как в хрустальном гробе
Спишь, – во мне как в глубокой ране
Спишь, – тесна ледяная прорезь!
Льды к своим мертвецам ревнивы:
Перстень – панцырь – печать – и пояс:
Без возврата и без отзы́ва…
Зря Елену клянете, вдовы!
Не Елениной красной Трои
Дым! – Расщелины ледниковой
Синь, на дне опочиешь коей…
Сочетавшись с тобой, как Этна
С Эмпедоклом… Усни, сновидец!
А домашним скажи, что тщетно:
Грудь своих мертвецов не выдаст.
17 июня 1923 г.
Занавес
Водопадами занавеса как пеной
– Хвоей – пламенем прошумя.
Нету тайны у занавеса – от сцены:
(Сцена – ты, занавес – я).
Сновиденными зарослями (в высоком
Зале оторопь разлилась)
Я скрываю героя в борьбе с Роком,
Место действия – и – час.
Водопадными радугами, обвалом
Шелка (вверился же! знал!)
Я тебя загораживаю от зала,
(Завораживаю – зал!)
Тайна занавеса! Сновиденным лесом
Сонных сна́добий, трав, зерн…
(За уже содрогающейся завесой
Ход трагедии – как шторм.)
Из последнего шелка тебя, о недра,
Загораживаю. – Взрыв! —
Над ужа́—ленною́ Федрой
Взвился занавес, как гриф.
На́те! Рвите! Глядите! Течет, не так ли?
Загота́вливайте́ чан!
Я державную рану отдам до капли!
(Зритель бел, занавес рдян).
И тогда, благодетельным покрывалом
Долу, знаменем прошумя.
Нету тайны у занавеса – от зала.
(Зала – жизнь, занавес – я).
23 июня 1923 г.
Письмо
Строительница струн – приструню
И эту. Обожди
Отчаиваться! (В сем июне
Ты́ плачешь, ты – дожди!)
И если гром у нас – на крышах,
Дождь – в доме, ливень – сплошь —
Так это ты письмо мне пишешь,
Которого не шлешь.
Ты́ дробью голосов ручьёвых
Мозг бороздишь, как стих.
(Вместительнейший из почтовых
Ящиков – не вместит!)
Ты́, лбом обозревая дали,
Вдруг по хлебам – как цеп
Серебряный… (Прервать нельзя ли?
Дитя! Загубишь хлеб!)
(Не окончено.)
Сахара
Красавцы, не ездите!
Песками глуша
Пропавшего без вести
Не скажет душа.
Напрасные поиски.
Красавцы, не лгу!
Пропавший покоится
В надёжном гробу.
Стихами, как странами
Чудес и огня,
Стихами – как странами
Он въехал в меня:
Сухую, песчаную,
Без дна и без дня.
Стихами – как странами
Он канул в меня.
Внимайте без зависти
Сей повести душ.
В глазные оазисы —
Песчаная сушь…
Адамова яблока
Взывающий вздрог…
– Взяла его на́глухо,
Как страсть и как Бог.
Без имени – канувший!
Не сыщете – взят.
Пустыни беспамятны, —
В них тысячи спят.
Сверканье до кипени
Вскипающих волн…
Песками засыпанный,
Сахара – твой холм!
3 июля 1923 г.
Брат
Раскалена как смоль:
Дважды не вынести!
Брат, но с какой-то столь
Странною примесью
Смуты… (Откуда звук
Ветки откромсанной?)
Брат, заходящий вдруг —
Сто́лькими солнцами!
Брат без других сестер:
Hа́-прочь присвоенный!
По гробовой костер —
Брат, но с условием:
Вместе и в рай и в ад!
Раной – как розаном
Соупиваться! (Брат,
Адом дарованный!)
Брат! Оглянись в века:
Не было крепче той
Спайки! Шумит река…
Снова прошепчется
Где-то, меж звезд и скал,
– Настежь, без третьего! —
Что́ по ночам шептал
Цезарь – Лукреции.
12bis июля 1923 г.
Клинок
Между нами – клинок двуострый
Присягнувши – и в мыслях класть…
Но бывают – страстные сестры!
Но бывает – братская страсть!
Но бывает такая примесь
Прерий в ветре и бездны в губ
Дуновении… Меч, храни нас
От бессмертных душ наших двух!
Меч, терзай нас и меч, пронзай нас.
Меч, казни нас, но, меч, знай,
Что бывает такая крайность
Правды, крыши такой край…
Двусторонний клинок рознит?
Он же – сводит! Прорвав плащ
Так своди же нас, страж грозный,
Рана в рану и хрящ в хрящ!
(Слушай! если звезда, срываясь…
Не по воле дитя с ладьи
В море падает… Острова есть,
Острова для любой любви…)
Двусторонний клинок, синим
Ливший, красным пойдет… Меч
Двусторонний – в себя вдвинем!
Это будет – лучшее лечь!
Это будет – братская рана!
Так, под звездами, и ни в чем
Не повинные… Точно два мы
Брата, спаянные мечом!
18 августа 1923 г.
Марина Цветаева
Дружочек, устала. Остальные дошлю. Итак, адр<ес> мой (стихов, м<ожет> б<ыть>, не потеряете?) Прага Praha Smichov, Švedska ul., č
Последние три стиха – для очистки совести – чтобы завтра сызнова начать:
Магдалина
Меж нами – десять заповедей:
Жар десяти костров.
Родная кровь отшатывает:
Ты мне – чужая кровь.
Во времена евангельские
Была б одной из тех…
(Чужая кровь – желаннейшая
И чужде́йшая из всех!)
К тебе б со всеми немощами
Влеклась, стлалась – светла
Масть! – очесами демонскими
Таясь, лила б масла́ —
И на ноги бы, и под ноги бы,
И вовсе бы так, в пески…
Страсть, по купцам распроданная.
Расплёванная, – теки!
Пе́ною уст, и накипями
Очес, и по́том – всех
Her… В волоса заматываю
Ноги твои, как в мех:
Некою тканью под ноги
Стелюсь… Не тот ли (– та! —)
Твари с кудрями огненными
Молвивший: встань, сестра!
26 авг<уста> 1923 г.
Побег
Под занавесом дождя
От глаз равнодушных кроясь,
О завтра мое! – тебя
Выглядываю – как поезд
Выглядывает бомбист
С еще-сотрясеньем взрыва
В ушах… (Не одних убийств
Бежим, зарываясь в гриву
Дождя!)
– Не расправы страх,
Не… – Но облака! но звоны!
То Завтра на всех парах
Проносится вдоль перрона
Пропавшего… Бог! Благой!
Бог! И в дымовую опушь —
Как о́б стену… (Под ногой
Подножка – или ни ног уж,
Ни рук?) Верстовая снасть
Столба… Фонари из бреда…
– О, нет, не любовь, не страсть,
Ты – поезд, которым еду
В Бессмертье…
Прага, 14 октября 1923 г.
Брожу – не дом же плотничать,
Расположась на росстани!
Так, вопреки полотнищам
Пространств, треклятым простыням
Разлук, с минутным баловнем
Крадясь ночными тайнами,
Тебя под всеми ржавыми
Фонарными кронштейнами —
Краем плаща… За стойками —
Краем стекла… (Хоть краешком
Стекла!) Мертвец настойчивый,
В очах – зачем качаешься?
По набережным клятв озноб,
По за́городам – рифм обвал.
Сжимают ли – «я б жарче сгреб»,
Внимают ли – «я б чище внял».
Всё ты один: во всех местах,
Во всех мастях, на всех мостах.
Так неживые дети мстят:
Разбейся, льстят, развейся, льстят.
…Такая власть над сбивчивым
Числом – у лиры любящей,
Что на тебя, небывший мой,
Оглядываюсь – в будущее!
16 октября 1923 г.
Впервые – Души начинают видеть. С. 72–92. Печ. по тексту первой публикации.
Все стихотворения, включенные в этот автограф, вошли впоследствии в сборник «После России»; приводимые редакции имеют ряд разночтений с редакциями стихов в сборнике.
16-24. <К.Б. Родзевичу>
Май <1924 г.>
Вы не хотите переделывать меня, а меня надо переделать, посему в жизни Вы бы только утысячерили мою слабость, Вы бы меня не дотворили женщиной. Вы пленились моей душой, и Вам хорошо со мной (с ней) в царстве теней. Вам хорошо со мной такой, а мне плохо с собой такой. Вы влечетесь к чуже—родно́му, к чужеро́дному. Меня, как Elementargeist {19}, нужно расчаровать – освободить – воплотить – через любовь. А Вы, наоборот, сам становитесь Elementargeist.
Когда Вы говорите о своей маленькой девочке – у меня слезы навертываются [55].
_____
Врозь идущие руки распятья
_____
Нежиться как ужи… [56]
_____
Мне с тобою – так спалось,
О тебе – так пелось!
_____
Дочку свою, прошу,
Не называй Мариной! [57]
_____
Пригород: руки твои в рубцах,
Первый листочек клейкий…
Князь, засыпающий на руках
Маленькой белошвейки…
Впервые HCT. 292–293. Печ. по тексту первой публикации.
17-24. Б.Л. Пастернаку
<Май 1924 г.>
Когда я думаю во времени, все исчез<ает>, все сразу невозможно, магия срока. А так – где-то (без где), когда-то (без когда) – о, все будет, сбудется!
_____
Терпение. Не томлюсь, не жду.
Впервые – Души начинают видеть. С. 93. Печ. по тексту первой публикации. Вариант – HCT. С. 293 (см. ниже).
17а-24. Б.Л. Пастернаку
Май 1924 г.
Когда я думаю во времени – все невозможно, всё сразу – безнаде́жно. А та́к – где-то (без где), когда-то (без когда) – о, все будет, сбудется!
(Борису)
Впервые HCT. С. 293. Печ. по тексту первой публикации.
18-24. Б.Л. Пастернаку
16 мая 1924 г.
(К Б<орису> П<астернаку>)
Высшая ирреальность.
Вы единственный, за кого бы я умерла без всякого сознания жертвы, чью жизнь предпочла бы своей не как мне ценнейшую, а как – ценнейшую моей.
_____
В уровень моего восторга.
_____
Вы во мне – золото Нибелунгов.
Впервые – HCT. С. 293. Печ. по тексту первой публикации. Вариант см.: Души начинают видеть. С. 93 (см. ниже).
18а-24. Б.Л. Пастернаку
<Май 1924 г.>
Высшая ирреальность <вариант: ирриальность>.
_____
Вы единственный, за кого бы я умерла без велик<ого> сознания жертвы, чью жизнь предпочла бы своей не как мне ценнейшую, а ценнейшую моей <вариант: своей>.
Впервые – Души начинают видеть. С. 93. Печ. по тексту первой публикации.
19-24. А.К. Богенгардт
Прага, 17-го мая 1924 г.
Дорогая Антонина Константиновна,
Простите за молчание. Бесконечно тронута Вашим участием. Планы – на ближайшее время – следующие: на днях еду устраивать, вернее выискивать, наше летнее жилье. Ехать на Юг сейчас все отговаривают [58], решила перенести поездку на осень, когда в Чехии самая сквернота. Пока думаю ехать с Алей на границу Сакс<онской> Швейцарии, 3 ч<аса> от Праги [59]. Там Эльба и лесистые горы. Еще поговорю с врачом. Татры (знаменитые чешские горы) слишком далёко, – от 16 ч<асов> до 20 ч<асов> езды. Нужно беречь деньги на осень. За квартиру внесла до 1-го, к 1-му неминуемо должны уехать.
_____
С настоящей Швейцарией (не саксонской!) сейчас навряд ли выйдет – слишком сложно. С Алей я расставаться не хочу, а жить там, даже в случае Алиной стипендии, не по средствам, – кажется еще дороже Чехии.
Мысль об Италии я не оставила, осенью продам еще книжку стихов, – и двинемся.
_____
Аля поправляется, но t° держится. Гуляем с ней полдня, здесь чудные сады.
_____
Сейчас иду на почту, целую всех, большое спасибо за подарки Але, сейчас у нее всё есть.
МЦ.
Мой адр<ес> до 1-го прежний, по отъезде сообщу.
_____
P.S. Читал ли Всеволод в газетах про своего тезку – комиссара Богенгардта [60].
Впервые – ВРХД. 1992. № 165. С. 174–175. (публ. Е.И. Лубянниковой и H.A. Струве). СС-6. С. 648–649. Печ. по СС-6.
На обороте письма Цветаевой сохранилось письмо С.Я. Эфрона к А.К. Богенгардт от 14 мая 1924 г.:
14 м<ая> <19>24 – Прага
Дорогая Антонина Константиновна,
Спасибо Вам большое за участие, быстрый отклик и хлопоты. Обе посылки получили в полной сохранности.
Аля быстро полнеет, но t° продолжает оставаться повышенной. Надеюсь, что при Алиной способности быстро поправляться – за лето и осень она выправится.
Кажется нам не суждено жить в разных странах. Вы пишете, что ваши планы направлены в сторону Франции, – я тоже туда собираюсь будущей весной. Слыхали ли вы о проектируемой под Ниццей русской гимназии? Туда выезжает, если уже не выехала, Жекулина. В директора намечают Адр<иана> Петр<овича>. Буду сообщать Вам, что узнаю {20}.
Пишу, как всегда, второпях. Простите за телеграфичность стиля.
Сердечный привет всем, всем —
Ваш С. Эфрон
<В верхнем углу приписка:> В России опять ухудшение. Пишите туда осторожнее.
Печ. впервые по оригиналу, хранящемуся в архиве Дома-музея Марины Цветаевой в Москве.
20-24. <М.Л. Слониму>
<Май 1924>
Милый друг [61], м<ожет> б<ыть> в мире внешнем Вы правы – значит мир неправ.
Со дня Вашего приезда Вы видели всех, кроме меня. Как мне после этою верить, что я Вам – нужнее других? Есть вечные вещи: вернувшись рвануться, это так просто.
– «Но условились в четверг». Да, а сегодня, в среду, экспресс: «приходите сегодня», – не п<отому> ч<то> соскучился, а п<отому> ч<то> в четверг нельзя. Милый друг, у меня руки опускаются, не могу тянуть на канате и ниткой брезгую! – не привыкну, не моя роль.
Всё важнее, всё нужнее, всё непреложнее меня: семья, дела, любовь, я в Вашей жизни – душа [62], с душою Вы не считаетесь. Я только с жизнью своей не считаюсь.
Поэтому, не будучи в Вашей жизни насущностью, не имею права и не хочу обременять Вас насущностями – своими (мне стыдно за все мои просьбы назад) оставим все эти курорты и устройства – обойдусь – дело не в этом, о совсем не в этом.
Если хотите видеть меня еще раз до отъезда – не отказываюсь, но и не рвусь. Пусть будет всё та́к, как Вы хотите.
_____
Щенков никогда не надо поить горячим – иначе они сбиваются с чутья. – Сбита с чутья. —
_____
– Свидимся! – На том свете?
– Да, в царстве моем!
Впервые – HCT. С. 295. Печ. по тексту первой публикации.
21-24. Р.Б. Гулю
Иловищи, близ Праги, 29-го июня 1924 г.
Мой дорогой Гуль,
Я опять к Вам с письмом Пастернаку. В последний раз, ибо в нем же прошу дать мне какой-нибудь верный московский адрес. Милый Гуль, мне очень стыдно вновь утруждать Вас, но у меня никого нет в Москве, ни души, – ду́ши, но без адресов, как им и полагается.
С той же почтой высылаю Вам 20 крон на почтовые расходы, простите, что не сделала этого раньше.
Письмо, очень прошу, пошлите заказным.
_____
Дошел ли до Вас мой «Феникс»? [63] Посылала. (В двойном № «Воли России».)
Вышел сборник «Записки Наблюдателя» (витиеватое название, а? Не старинное, а старомодное) с моей статьей «Кедр» – о Волконском. О ней уже писал Айхенвальд в Руле (говорили) [64], – кажется, посрамлял меня. А теперь – профессиональную тайну, забавную:
«Апология» – полнотой звука – я восприняла, как: хвала. Оказывается (и Айхенв<альд> – внешне – прав) я написала не апологию (речь в защиту), а: панегирик!!!
Панегирик – дурацкое слово, вроде пономаря, или дробного церковного «динь-динь», что-то жидкое, бессмысленное и веселенькое. По смыслу: восхваление.
Внешне – Айхенв<альд> прав, а чуть поглубже копнешь – права я. Речь в защиту уединенного. (Кедр, как символ уединения, редкостности, отдельности.) И я все-таки написала апологию!
_____
К сожалению, у меня только один экз<емпляр> на руках, да и тот посылаю Волконскому. Купить – 35 кр<он>, целое состояние. Думаю, Крачковский (горе-писатель и издатель [65], воплощение Mania Grandiosa {21}) уже послал в «Накануне» для отзыва.
Есть там его повесть «Желтые, синие, красные ночи», – белиберда, слабое подражание Белому, имени к<оторо>го он так боится, что самовольно вычеркнул его из «Кедра». (Там было несколько слов о неподведомственности ритмики Волконского – ритмике Белого, о природности его, В<олкон>ского, ритмики. Кончалось так: «Ритмика В<олконского> мне дорога, п<отому> ч<то> она природна: в ней, если кто-нибудь и побывал, то не Белый, а – Бог». Крачковский уже в последнюю минуту, после 2-ой корректуры «исправляет»:
…«то, вероятно, только один Бог».
Хотела было поднять бурю, равнодушие читателя остановило. Черт с ним и с издателем!)
_____
Живу далеко от станции, в поле, напоминает Россию. У нас, наконец, жаркое синее лето, весь воздух гудит от пчел. Где Вы и что Вы?
_____
Пишите о своих писаниях, планах, возможностях и невозможностях.
Думаю о Вас всегда с нежностью.
МЦ.
Адр<ес>: Praha II Lazarska,
10 Rusky studentsky Komitet
– мне —
Впервые – Новый Журнал. 1959. № 58. С. 184–185. СС-6. С. 538–539. Печ. по СС-6.
22-24. Б.Л. Пастернаку
<Июль 1924 г.>
Знаю о нашем равенстве. Но, для того, чтобы я его чувствовала, мне нужно Вас чувствовать – старше <вариант: больше> себя.
_____
Наше равенство – равенство возмож<ностей>, равенство завтра. Вы и я – до сих пор – гладкий лист. Учит<ываю> при сем всё, что дали, и именно поэт<ому>.
_____
Вы всегда со мной. Нет часа за эти 2 года, чтобы я внутренне не окликала Вас. Вами я отыгрываюсь. Моя защита, мое подтв<ерждение>, – ясно.
Через Вас в себе я начинаю понимать Бога в друг<ом>. Вездесущ<ие> и всемогущ<ество>.
_____
Пока мальчика нет, думаю о нем [66]. Вспомните старика Гёте в Wahlverwandschaften [67]. Гёте знал.
_____
Борис, а будет час, когда я Вам положу руки на плечи? (Бо́льшего не вижу.) Я помню Вас стоя и высок<им>. Я не в<ижу> иного жеста <кроме> рук на плеч<и>.
_____
«Но если я умру, то кто же – мои стихи напишет?» [68] (Опускаю ненужное Вам, ибо Вы сами – стихи —)
То, от чего так неум<ело>, так по-детски, по-женски страдала А<хмато>ва (опущ<енное> «Вам»), мною перешагнуто.
Мои стихи напишете – Вы.
5-го ию<ля>
Борис, Вы никогда не будете лучшим поэтом своей эпохи, по-настоящему лучшим, как например Блок. У Блока была тема – Россия, Петербург, цыгане, Прекрасная дама и т.д. Остальное (т.е. его, Блока, в чистом виде) принимали бесплатным приложением.
Вы, Борис, без темы, весь – чистый вид, с какого краю Вас любить, по какому поводу? Что за Вашими стихами встает? Нечто: Душа: Вы. Тема Ваша – Вы сам, которого Вы еще открываете, как Колумб – Америку, всегда неожиданно и не то, что думал, предполагал. Что здесь любить читателю?
Вас.
Любить Вас читатель не сог<ласится>. Будет придир<аться> к ритмике, etc., но за ритмику любить он не сможет. Вы, самый большой <поэт> Вашего времени, останетесь в стороне того огромного тока любви, идущего от миллионов к единственному.
Вы первый, дерзнувший без тем, осмелившийся на самого себя.
_____
Борис, Вы, конечно, меня поймете и не подставите вместо себя Бальмонта. Бальмонт весь в теме: экз<отика>, женщ<ины>, красивость, крас<ота>. Que sais-je! {22} «Я» только повод к перечислению целого ряда предметов. (Бальмонт)
«Все предметы только повод к я» – вот Блок.
Повод – без я (имажинисты).
Я – без повода (Пастернак).
_____
Жел<ать> жел<ать> большего себя. Иначе не стоит.
_____
Вне фабулы.
Фабула: дети, присл<уга>, прост. А дальше? Зрите<ли> <оборвано>
События в долине, на горах нет событий, на горах событие – небо (облака). Пастернак на горе.
_____
Свою гору (уед<иненность>) Вы тащите с собой повсюду, разговаривая с з<накомыми> на улице и отшвыривая ногой апельсинную корку в сквере – всё гора. Из-за этой горы Вас, Пастернак, не будут любить. Как Гёльдерлина и еще некоторых.
____
Как глубоко, серьезно и неспешно разворачивается моя любовь, как стойко, как – непохоже. Встреча через столько-то лет – как в эпосе.
8-го ночью
Стр<анно> созн<авать>: то, что должно было бы нас разъединить, еще больше скрепило.
Мне было больно от твоего сына (теперь могу это сказать, п<отому> ч<то> тебе будет больно от моего!). Теперь мы равны. Со страхом жду твоего ответа, как отзовешься?
_____
Недавно брала твою книгу в лес, лежала с ней.
_____
С гордостью думаю о твоем влиянии на меня, не влиянии, как давлении, о в—лиянии, как река вливается в реку.
И так как до сих пор на меня не влиял ни один поэт, думаю, что ты больше, чем поэт – стихия, Elementargeist {23}, коим я так подвержена.
Впервые – Души начинают видеть. С. 97–99. Печ. по тексту первой публикации.
23-24. <К.Б. Роздевичу>
<Лето 1924 г. Чехия>
Отрывок письма:
(Мелко-мелко, почти стерто, предельно-сокращено, местами – одни буквы, с трудом, с трудом, с трудом разбираю. Разгадываю – но я всё та же, и то же бы написала – и так же бы написала – если бы не седые волосы, которые я нарочно не крашу – чтобы не было таких писем: этой безумной, глубоко-бессмысленной и неизбежной – боли.)
Я сегодня рассталась с Вами, как с родным, хочется верить – навек родным [69]. Когда мы сидели рядом в трамвае, меня прямо залило этим чувством нерушимого родства. «Несмотря ни на – всё». (Помните, Вы всегда смеялись, подсказывали – что́, а я – настаивала, отстаивала.)
Дружочек, Вы хотели быть со мной как с другими, а я хотела быть с Вами как с ни-одним – вникните – каждый хотел своего – и дважды сорвалось.
Не будем помнить – Schwamm drüber {24} – не сто́ит помнить.
Наша любовь была задумана дружбой – трудной дружбой мужчины и женщины, невозможной без любовного эпизода. Это миновало – вместе с невозможностью.
Я Вас люблю (четыре слова данные только буквами и даже не буквами, ни разобрать ни разгадать – даже мне) – так же как Вы меня, но между нами – опять простор – тех набережных, по которым мы ходили ровно год назад, простор – неизбежный для ви́денья и слышанья друг друга.
Сопутствующая рука – тень – ветер… – «Ирреально?» – Верней и вечней всего.
Вместе быть и жить, спать и жить – я этого никогда не умела, отказываюсь.
_____
Не скажу, что во мне не осталось боли – живая боль и соль! – но это уже соль без горечи: отмытая, не морская уж…
Расправясь со мной как с вещью, Вы для меня сами стали вещь, пустое место, а я сама на время – пустующим домом, ибо место, которое Вы занимали в моей душе было не мало́ [70]. Теперь Ваше место (пусто) опять заполнено человеческой нежностью.
Живите как можете – Вы это тоже плохо умеете – а с моей легкой руки, кажется, еще хуже, чем до меня – Вам как мне нужны концы и начала, и Вы как я прорываетесь в человека, сразу ему в сердцевину, а дальше – некуда.
Для меня земная любовь – тупик. Наши сани никуда не доехали, всё осталось сном.
_____
Хочу Вас видеть – теперь будет легко – перегорело и переболело. Вы можете идти ко мне с доверием.
Я не допускаю мысли, чтобы все вокруг меня любили меня больше, чем Вы. Из всех Вы – мне – неизменно – самый родной.
Что́ женская гордость перед человеческой правдой.
Впервые – HCT. С. 420–421. Печ. по тексту первой публикации. Адресат установлен предположительно.
24-24. A.B. Черновой
Дольные Мокропсы, 21-го июля 1924 г.
Милая Адя,
Первая ночь в новом логове. Потолок косой, стены кривые, пол и постели – горбатые. Но вне дома – чудесно: огромный двор, мощенный камнем, проросшим травой, нагромождение нелепых построек, сарай, через который входишь в сад, – сад заглохший, весь из дикостей, каменная ограда, под ней – железнодорожное полотно. Поезда свистят и ревут весь день.
Нынче уже были на реке, с этого берегу она лохматая и глубокая: под огромными акациями, каменистая, не-купальная. Крутая тропинка над отвесом (NB! все письмо из над и под) – совсем по отвесу.
Если не на реку – в поле. Поля в снопах, слепят.
_____
Расставались мы с Иловищами трагически: Тарзан рвался, хозяйка (по Алиному 3-летнему выражению) «ревела и рыдала», раскачиваясь наподобие раненой (в живот!) медведицы, махала нам рукавом и фартуком. Пришедшие «перевозить» С<ергей> Яковл<евич>, монах [71] и жених [72] (Рудин, – но невеста выходит за другого) шли пустые, вещи ехали на телеге, увенчанные безмолвствующей Алей. (Она ехала Вшенорами, мы спускались нашим отвесом.) И вдруг – уже у кирпичного завода – оклик: «М<арина> И<вановна>!». Поднимаю глаза: белым морским видением – Слоним! Взирает с холма. Оказывается, направлялся в Иловищи и выглянул на голоса.
Привез Але: куклу, постель и ванну. Кукла румяная, ванна розовая, постель – вдвое меньше спящей, т.е. Прокрустово ложе [73]. А мне – талисман: египетское божество: печать. Играла им вчера в траве. (NB! Для того, чтобы боги нами не играли, нужно ими играть!) Провели все вместе целый день, вспоминали Вас.
На вокзал не приехала не из равнодушия и не из лени: с тех пор как надорвалась, сразу растрясаюсь, – вроде святого, держащего в руке свои же внутренности [74].
Милая Адя, у меня к Вам просьба: если задержитесь в Париже, возьмите, вернее: извлеките у Невинного [75] Илиаду в переводе Гнедича и Одиссею (кажется, завез и ее) и пришлите мне сюда, на время, – особенно Илиаду! Извлечь будет нелегко, надеюсь на Вашу лесную хитрость.
Адр<ес>: P.P. Černošice, Dolni Mokropsy, č
Вышлите непременно заказным, расход верну О<льге> Е<лисеевне>.
_____
Шлю Вам привет. Простите за кляксы. Новые чернила.
ЭНТА НИПРАВДА, ЕНТО ГНУСНЫЙ НАКЛАКСАЛ. ТИЛОУНИСЕК [76].
МЦ.
P.S. Аля действительно написала Вам письмо, которое потеряла. Просит удостоверить.
Впервые – НП. С. 69–70. СС-6. С. 666–667. Печ. по СС-6.
25-24. Р.Б. Гулю
Прага, 11-го августа 1924 г.
Милый Гуль,
Месяца два назад я направила Вам письмо для Пастернака (заказным) и 20 крон на марки, – получили ли? А еще раньше – лично Вам – № «Воли России» с «Фениксом». Но Вы упорно молчите, – больны, недосуг или рассердились? А может быть – переехали? Но тогда бы Вам переслали. (Как странно: все строчки с заглавных букв!) Адрес мой на обороте был, и обратно ничего не пришло.
Я очень озабочена, – особенно письмом к Пастернаку, письмо было не житейское, важное. Известите меня хоть открыткой о судьбе его.
Держу в настоящее время корректуру своего «Мо́лодца» (пражское из<дательст>во «Пламя») – по выходе (недели через три) [77] пришлю. Но раньше хочу знать, где Вы и что́ Вы. Молчание ведь – стена, люблю их только развалинами.
