Текст книги "Марина Цветаева. Письма 1924-1927"

Автор книги: Марина Цветаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 48 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

_____

Прогулки здесь унылые: голое шоссе, чаще грязное, с кладбищенскими елями и смехотворными скалами. Овраг неприютный. В деревню не хожу, п<отому> ч<то> мальчишки камнями швыряются. Были морозы – сейчас оттепель. Ах, да! Недавно у Ч<ири>ковых видела Лапшина ^[148], сравнивал блины с какой-то симфонией Скрябина (какова пошлость!) – Самойловна ^[149] ему очень понравилась, и «молодой человек» (Адя, примите к сведению!) «очевидно подает надежды». Вспоминал Вас с теплотой, просил кланяться. Ваши писания ему очень нравятся.

_____

Мой сын ведет себя в моем чреве исключительно тихо, из чего заключаю, что опять не в меня! – Я серьезно. – Конечно, у С<ережи> глаза лучше (и характер лучше!) и т.д., но это все-таки на другого работать, а я бы хотела на себя.

Пишу сравнительно много – отдельные стихи. Очень бы хотела издателя на книгу стихов, – у меня с «Ремесла» не было книги, а тому уже 2½ года, и стихов больше, чем достаточно, на том. Но с «Пламенем» я больше не свяжусь: «Мо́лодец» и к Рождеству не выйдет.

Писал ли Вам П<етр> А<дамович>? Мы с ним трогательно простились. Он мне даже печку на прощание затопил на добрую память. Писала это письмо урывками – от печки к примусу и т.д.

Целую Вас и Адю. Не видали ли Бахх-рах-ха?!

МЦ.

P.S. Посылаю Вам три захудалых франка, – м<ожет> б<ыть> пригодятся, здесь мельче 5-ти не меняют, вот и застряли. – Ведь не обидитесь?

Попытка ревности

Как живется вам с другою, —

Проще ведь? – Удар весла! —

Линией береговою

Скоро ль память отошла

Обо мне, плавучем острове

(По небу – не по водам)!

Души, души! – быть вам сестрами,

Не любовницами – вам!

Как живется вам с простою

Женщиною? Без божеств?

Государыню с престола

Свергши (с оного сошед),

Как живется вам – хлопочется —

Ежится? Встается – как?

С пошлиной бессмертной пошлости

Как справляетесь, бедняк?

«Судорог да перебоев —

Хватит! Дом себе найму».

Как живется вам с любою —

Избранному моему!

Свойственнее и съедобнее —

Снедь? Приестся – не пеняй…

Как живется вам с подобием

Вам, поправшему Синай!

Как живется вам с чужою,

Здешнею? Ребром – люба?

Стыд Зевесовой вожжою

Не охлёстывает лба?

Как живется вам здоровится —

Можется? Поется – как?

С язвою бессмертной совести

Как справляетесь, бедняк?

Как живется вам с товаром

Рыночным? Оброк – крутой?

После мраморов Каррары

Как живется вам с трухой

Гипсовой? (Из глыбы высечен

Бог и на́чисто разбит!)

Как живется вам с сто-тысячной

Вам, познавшему Лилит!

Рыночною новизною

Сыты ли? К волшбам остыв.

Как живется вам с земною

Женщиною, бе́з шестых

Чувств?..

           Ну, за голову: счастливы?

Нет? В провале без глубин —

Как живется, милый? Тяжче ли —

Так же ли – как мне с другим?

19 ноября 1924

Впервые – НП. С. 88–93 (без приложенного стихотворения). СС-6. С. 690 693. Печ. по СС-6. СС-2. С. 242–243 (стихотворение).

34-24. O.E. Колбасиной-Черновой

3-го декабря 1924 г.

Дорогая Ольга Елисеевна,

Ваше прошение Ляцкому передано – через Б<елобородо>ву ^[150], с сопутствующим письмом.

Что выйдет, не знаю, ведь прошения уже поданы и утверждены. Обидно, что не раньше.

Вы давно не пишете. Ваше последнее письмо было к С<ереже>, он два раза садился отвечать, но жизнь его так разорвана, по приезде еле успевает поесть, – уже спит. А я не писала давно, п<отому> ч<то> все ждала Вашего прошения.

Я начинаю серьезно задумываться о своем недалеком будущем. Событие через 2½ месяца, а у меня – ничего, вплоть до наименования лечебницы. Я даже у д<окто>ра ни разу не была, словом – все на Божью волю.

Виделись ли Вы с Людмилой Ч<ирико>вой? У нее наверно есть младенческие вещи, – не все же сувениры! И нельзя ли было бы закинуть удочку – осторожно? Хорошо бы также попытать почву (дно, боюсь, мелкое, и вместо китов, напр<имер> – одни пескарики, т.е. лирика!) – у К<арбасни>ковых (насчет «приданого»). Нужно столько вещей, что я обмираю: кроме всего тряпичного – коляска, корыто, – откуда я это возьму?! Мы кругом в долгах, заработка за этот месяц никакого, – Дни (т.е. Зензинов) на мое правоутверждение (1.50 вместо 50 г<еллеров>!) ^[151] обиделись и последних моих стихов не поместили, посылать еще – неловко, я не нищий.

О лечебнице: в бесплатную мне жутко: общая комната, вместо одного младенца – 20, чешские врачи и чешский язык, курить нельзя, а лежать мне, по моей органической негодности к этим делам, наверное придется, как в прошлые разы, не положенных 9, а то и все 29 дней! Во что я обращусь? Подумать жутко. (Знаю свои «не могу»!)

М<аргариты> Н<иколаевны> ^[152] я не вижу, – как-то она была у нас, мы писали, живут они где-то далеко, дни идут за днями (трамваи, очевидно, за трамваями!) – и ни один из них (дней и трамваев) никуда не довозит. Жирный смех Л<ебеде>ва, чужая жизнь – и мои несвойственные заботы, все это не спевается.

Но, главное, – приданое. Если бы я знала, что у меня что-то есть, я бы отчасти успокоилась, – все-таки некая реальность.

Да! здесь затевается студия, м<ожет> б<ыть> поставят мою «Метель» ^[153], – не могли бы Вы мне прислать тот экз<емпляр>, к<отор>ый я Вам дала с собой? Здесь его достать невозможно. Очень, очень прошу. А если утерян, всегда можно достать в «Звене» (кажется, февраль 1923 г.).

С платьями у меня тоже трагично, единственное допустимое – Ваше зеленое (А<лександра> 3<ахаровна> мне надвязала верх и рукава). В синее я еле влезаю, а вылезти уже почти невозможно, когда-нибудь застряну навеки (как в лифте!) А больше ничего нет. Беда в том, что приходится бывать в Праге, по делам сборника, сидеть с приличными (NB! Завадский) людьми – и в таком виде. У Людмилы Ч<ириковой> много платьев, и она (уверена!), если бы знала, с удовольствием дала.

Но… нужно обольстить. Еще беда (все беды зараз!) – бандаж. Корсет уже невозможен, все кости вылезли и весь он лезет куда-то вверх, под шею, а само břicho ^{37} на свободе. Какой-то неестественный вид. В этом Вы мне, конечно, помочь не можете, просто лазарюсь – иовлюсь – жалуюсь.

Но погода прелестная – ни льдинки, ни снежинки – осень с теплым ветром – без дождинки! – но… хозяин поставил печь (деньги – наши, печь – его: в рассрочку!), и вчера мы с Алей были в к<инематогра>фе на «Нибелунгах». Великолепное зрелище ^[154].

И еще – стихи, которым – дивлюсь, что не разучилась.

_____

Убивает Алин франц<узский>, отнимающий ровно половину утра (другую – плита и еда), убивают чулки, которые с каким-то протестующим ожесточением штопаю (2 пары своих, 5 Алиных, – и все разлагаются!), убивает еще такой год, а может и два – впереди!

_____

Никто не бывает, кроме преданной Кати Р<ейтлингер>. Недавно разлетелась: – «М<арина> И<вановна>! Что для Вас сделать? Я бы полжизни, я бы правый глаз, я бы душу…»

И я, прохладно: «Три пары теплых штанов для Али (девочка без штанов) – покрой вот: <Далее приведен рисунок> – бумазейных: одни розовые, друг же голубые, третьи (обнаглевая:) – сиреневые. 2½ метра на три пары. 15-го заплачу́ (NB! и запла́чу!) И еще – надвязать чулки. (Оживляясь: – На Смихове, где мы жили, помните? – как спускаться со Шведской, вторая улочка налево? Так вот, такой магазинчик крохотный. Надвязка – 4 кр<оны> пара»).

Катя уехала с отдувающимся портфелем, а я осталась в приятном ожидании штанов всех цветов радуги и 5-ти пар цельных чулок.

Да, чтобы задобрить… и загладить, сказала ей три стишка.

_____

Сережа видится и водится с И<сцеленно>выми ^[155]. Квартиры они так и не сняли, живут в гостинице, в к<отор>ой С<ережа> и посещает их, съедая один весь их скромный ужин и опивая чаем. Устроил им работу (верную) в какой-то художеств<енной> мастерской. Они его любят, а мне сочувствуют.

С<ережа> трогателен, подарил мне на свой редакторский гонорар чудную неопрокидывающуюся стеклянную чернильницу (Ваша поганая сова загаживала весь стол!), записную книжку, дегтярное мыло, сушеных винных ягод и («мне») – 1 к<оробку> баррана ^[156]. И вот уже 10 дней как содержит табаком.

Да, инцидент с «Дорогим». Его заглазно выбрали в правление союза писателей, по предложению Калинникова ^[157]. (Уезжал на 5 дней «освежиться» – вроде как с той русской чешкой – фамилию забыла – с ужасным голосом.) Приезжает, является в Союз – с отказом: «1) Это не союз писателей, ибо здесь их почти что нет 2) за 2 года существования союз ничего не сделал, даже не организовал охраны своих прав перед и<здательст>вом „Пламя“, зачастую эксплуатировавшим писателей 3) я – единственный из социалистов, попавших в правление, и без своих не могу». Общее смущение, вот-вот уже начнут уговаривать (улещать-умасливать) – причем большинство его не выносит – и Сережа, подымая руку: «Прошу слова», и, получив: «Я бы предложил, приняв во внимание заявление М<арка> Л<ьвовича>, перейти к очередным делам». Общее согласие. Секунда столбняка, вспышка румянца, руки в рукава, торопливое прощание, – изчез.

С<ережа> кругом прав, и я его всячески одобряю: писателей прежде всего должен был защищать М<арк> Л<ьвович> – социалист, член союза и служащий «Пламени». Это заявление – вызов.

_____

Кончаю, уступая место Але. Целую Вас и Адю и жду письма.

МЦ.

P.S. Недели через две Катя Р<ейтлингер> будет проездом в Париже. (Едет в Англию на какой-то православный съезд и в Париже будет дня 4.) Дам ей Ваш адр<ес>. Если бы удалось что-нибудь заполучить от Людм<илы> Ч<ириковой>, Катя бы наверное привезла. О ее поездке напишу подробнее.

Впервые – НП. С. 94–98. СС-6. С. 694–696. Печ. по СС-6.

35-24. П.Б. Струве

Вшеноры, 4-го декабря 1924 г.

Дорогой Петр Бернгардович,

Вчера С<ергей> Я<ковлевич> передал мне от Вашего имени деньги ^[158]. Сердечное спасибо за внимание и доброту, – когда люди редко видятся, принято забывать.

Обращаюсь к Вам за советом: у меня до сих пор не издана книга так называемых «контрреволюционных» стихов (1917–1921 г.), – все нашли издателей, кроме этой. Книжка небольшая, – страниц на 60. Некоторые из стихов печатались в «Русской Мысли». Хотелось бы, чтобы она существовала целиком, потому что, с моего ведома, такой книги еще не было.

Левые издательства, естественно, от нее отказываются.

Называется она «Лебединый стан» ^[159], в России ее – изустно – хорошо знали ^[160].

Если есть какая-либо надежда на ее устройство – отзовитесь, тогда перепишу и представлю Вам.

Вопрос оплаты здесь второстепенен, – мне важно, чтобы тогдашний голос мой был услышан.

Привет и благодарность Вам и Нине Александровне ^[161].

МЦветаева

Vsenory, č 23 (P.P. Dobřichovice)

Впервые – ВРХД. 1991. № 162/163. С. 265–268 (публ. М. Ракович). СС-6. С. 312. Печ. по СС-6.

36-24. A.A. Тесковой

Вшеноры, 5-го декабря 1924 г., пятница

Многоуважаемая г<оспо>жа Тешкова,

(Простите, не знаю имени-отчества).

Мне очень трудно ответить на Вашу просьбу (о лекции) утвердительно, – и по двум причинам: первая: для того, чтобы читать лекции, нужно быть уверенным, что в какой-нибудь области знаешь больше, чем другие, – я же такой области не знаю. Тон с кафедры, силой вещей, – поучительный, я – же могу гадать, утверждать, но не поучать.

Причина вторая и, объективно, более веская: в феврале я жду сына (непременно сына!) – и совсем не могу загадывать о мае. Думаю, что я буду так связана, что навряд ли, даже переборов все внутренние препятствия, смогу 21-го мая, в 7 ч<асов> вечера, стоять на кафедре.

_____

В Едноте ^[162] я была несколько раз, но Вас там не видела. Удастся ли 14-го ^[163] не знаю, поездки по желез<ной> дороге мне уже трудны, и нет подходящего платья.

А вас повидаю с удовольствием. Напишите, какой у Вас ближайший свободный день и предупредите открыткой (приходит на второй-третий день) – буду ждать Вас, могу даже встретить.

Если будет хорошая погода – погуляем (здесь чудесные окрестности), дождь и снег посидим дома и побеседуем, почитаю Вам стихи.

Познакомитесь, кстати, с моей дочерью и мужем.

Думаю, что Вам всего удобнее в субботу или в воскресение?

Буду ждать Вашей открытки.

Привет

М. Цветаева.

Мой адр<ес>: Všenory, č 23 (P.P. Dobřichovice)

ехать до станции Вшеноры (вокзалы: Вильсонов, Винограды, Вышеград, Смихов) – наш дом (23) один из последних в деревне, направо от шоссе, на пригорке, с ярко-голубым забором.

Поезда (со Смихова):

1 ч<ас> 29 м<инут>, 2 ч<аса> 15 м<инут>, 2 ч<аса> 57 м<инут>, позже уже не сто́ит, ибо рано темнеет.

От нас очень много поездов.

_____

Итак, не откладывайте! Следующая суббота – 14-ое, Вы заняты в Едноте, – хотите 15-го, в воскресение?

Впервые – Československá rusistika, Praha. 1962. № 1. С. 17–18 (публ. B.B. Морковина) (с купюрами). СС-6. С. 334–335 (с купюрами). Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 13–14.

37-24. O.E. Колбасиной-Черновой

Вшеноры, 11 декабря 1924 г.

Дорогая Ольга Елисеевна,

Ваше дело с иждивением плохо: Ляцкий обещал сделать, что может, но заранее предупредил, что ничего не может, – прошения поданы и утверждены, срок пропущен.

15-го вышлю Вам 50 кр<он>, когда смогу – еще 50, я уже давным-давно не получала ниоткуда ничего, иначе бы выслала раньше.

Был у нас в прошлое воскресенье совершенно неожиданно – Невинный, предстал уже в сумерки и уехал в проливной дождь. Приехал, из кокетства, без зонта и без калош, и был очень смущен неожиданным (это в Чехии-то!) явлением природы. Говорил, естественно, о Париже, куда собирается через две недели и на несколько месяцев. Жаловался – довольно кротко, впрочем, – на какое-то Ваше возмущенное письмо к товарищам, ту же нотку я уловила и у М<аргариты> Н<иколаевны> ^[164] (между нами!), у которой мы недавно были с Алей.

Какая квартира! (Скороговоркой: «не квартира, а конфетка!») – Возглас не осуждения, не зависти, а удивления. Тепло и не где-нибудь, в каком-нибудь углу (NB! печном) – а сразу, равномерно и всюду. Какие-то испанские балконы с зеленью – вроде зимнего сада или тропик – запах эвкалипта и духов, скатерть, приборы, бархат на девочке и на креслах восхитительно. Л<ебеде>ва не было, что прелести не убавляло.

Обещала разузнать мне про лечебницу, врача, бандаж и пр. Была мила. Накормила чудным обедом. Скоро увижусь с ней еще.

Жду визита одной чешки ^[165] – пожилой и восторженной, к<отор>ая пригласила меня читать лекцию о чем хочу в Карловом университете 7-го мая 1925 г. в 7 ч<асов> веч<ера>, на что ей было объявлено о моих собственных 7-ми месяцах и гадательных еще часах и датах определенного февраля 1925 г.

Жаль, что она не акушерка! С деловым (у Достоевского умным) человеком и поговорить приятно. Но она, кажется, увы – старая дева! Если она лирически спросит, чего бы я хотела, я отвечу: «Козы для ребенка и няньки для меня». – Это вместо тридевяти царств-то! —

Обрываю, ибо С<ережа> летит на поезд.

Целую Вас и Адю.

МЦ.

Впервые – НП. С. 99–100. СС-6. С. 697. Печ. по СС-6.

38-24. Е.А. Ляцкому

Вшеноры, 18-го декабря 1924 г.

Дорогой Евгений Александрович,

Огромное спасибо за Ольгу Елисеевну ^[166]. Сегодня Ваше письмо Заблоцкому ^[167] будет доставлено, посмотрим, заартачится или нет.

Если деньги все-таки удастся получить, непременно сообщу Черновой, чьему участию она обязана этой удаче.

Сердечный привет и благодарность.

М. Цветаева

Впервые – газета «Моя Москва» (1991. авг.) (публ. Г. Ванечковой). СС-6. С. 782. Печ. по СС-6.

39-24. O.E. Колбасиной-Черновой

Вшеноры, 26-го декабря 1924 г.

Дорогая Ольга Елисеевна.

Завтра С<ережа> высылает Вам иждивение – 900 кр<он> наконец полученные у Заблоцкого.

Тотчас же напишите благодарственное письмо Ляцкому (и Белобородовой) – их рук дело, и дважды: 1) выпросить у чехов, 2) уломать Заблоцкого. Мне он 15-го наотрез отказался выдать: г<оспо>жа Ч<ернова> в Париже, и я запрошу Министерство. В М<инистер>стве (уже забыв о Ляцком) естественно отказали. Тогда я вновь обратилась к Ляцкому (т.е. попросту стравила двух старичков!) – с жалобой на 3<аблоц>кого, – переписка – поиски адреса 3<аблоц>кого (никому не дает, но С<ережа> достал) – погоня его за С<ережей> и С<ережи> за ним, – в итоге 900 кр<он> и все слава Богу.

Адр<ес> Ляцкого:

Praha Smichov

Tř. Svornosti, 37. Panu Professoru E. Laitzky ^{38}

Мой совет: пользуйтесь случаем, и в наилестнейших выражениях просите работы. Даст.

Дальнейшее деловое: умоляю о скорейшей высылке «Метели». Пламя покупает у меня книгу пьес, кроме того «Метель» хочет ставить здешняя новая студия, – руки себе грызу, что тогда Вам отдала. Если потеряли, достаньте «Звено» (каж<ется>, № 12, февраль 1923 ^[168]), я знаю, как это трудно и нудно, но в Праге № с «Метелью» нет. Достоверно. (Искал Исцеленов, один из зачинателей студии.)

_____

Завела, наконец, бандаж. Покупали с М<аргаритой> Н<иколаевной>. Сразу воспряла духом, – ненавижу расплывчатость. Но это пока все, что у меня есть «для ребенка». («Это все для ребенка, это все для ребенка, это все для ребенка» – Игорь Северянин.) ^[169]

Завтра уезжает в Англию Катя Р<ейтлингер>; если через Париж (м<ожет> б<ыть> через Голландию), то будет у Вас. Я дала ей адрес Невинного и Ваш старый. В Париже будет неделю и Вас разыщет, т.е. отправит Вам petit bleu ^{39}, а Вы ей, в свою очередь, назначите свидание. Она бойкая и Ваши бойни ^[170] разыщет. (Боюсь только, что всех быков перепугает.)

_____

Вчера были на елке в «Воле России» – устраивали Лебедевы ^[171]. Были Яковлевы с детьми, Минахорьян ^[172], Ольга Ивановна ^[173] со своей чешской дочкой, сами Лебедевы и мы с Алей. Елка, вне религиозного обряда, – как ни увешана – пуста. Дети представляли из себя Интернационал, – поэтому ничего не пели вокруг елки, кружились в молчании. (Французские Яковлевы, чешская девочка, не-русская Ируся ^[174] и русская Аля.) Хозяева были милы и сердечны, посадили нас на трамвай. Аля увезла длинную белую картонку, наполненную елочными украшениями и сластями. На русское Рождество пригласили их во Вшеноры.

_____

Много пишу. Перешли на керосин, – дешевле и уютнее. Две жестяные лампы. Две жестяные печи. Первые наливаем, вторые топим, и те и другие чистим. На все это уходит много времени. И время уходит – проходит – до моего Бориса уже меньше двух месяцев ^[175].

Бывают у нас: Катя Р<ейтлингер>, изредка Исцеленовы. А мы с Алей – нигде: до Мокропсов в холод и гололедицу далеко, а во Вшенорах у нас никого, кроме Ч<ирико>вых, нету, а те слишком умны, чтобы сидеть во Вшенорах: ездят в Прагу.

Сборник («Ковчег» – мое название) разбивается на два. О гонорарах пока не слышно. Будут – Вам в первую голову. Меня мои сотрудники любят.

Какое Рождество празднуете? Два? Была или будет у Ади елка? Кстати, Mme Л<ебеде>ва усиленно приглашала нас с Алей на свою. Нравлюсь я ей? Сомневаюсь. Нужна я ей? Несомненно – нет ^[176]. Любопытство? – Да. И поэтому не пойду. Мальчик (Pierrot) ^{40} [177] милый, девочка кукольная. А с папашей мы ни слова не сказали, он и руку подает как бревно.

_____

Пока кончаю. На молчание не сержусь, никак его – в смысле кривотолков – не толкую. День требует своего, в этом вся разгадка.

Аля целует, С<ережа> шлет привет. Деньги отправляются по адр<есу> Сталинского.

Всего лучшего Вам всем.

МЦ.

Были ли у Людмилы Ч<ириковой>? Напишите о ней. И пойдите еще, – у нее сейчас гостит Валентина. Адр<ес>: Malakoff S. Rue J-J. Rousseau, 1. Умоляю о высылке Але книги: Ctesse de Ségur. Nouveaux contes de fées ^{41}. Верну с долгом.

27-го декабря 1924 г.

Дорогая Ольга Елисеевна,

А сегодня Ваше письмо!

Утро. С<ережа> торопится уезжать. Только что был почтальон. 2 ч<аса> назад уехала Катя Р<ейтлингер>, если бы письмо пришло вчера, дала бы ей Ваш новый ад<рес>. Впрочем, до сих пор не знаю, через Голландию или через Париж (едет в Лондон).

Бедная Адя! Но непременно нужно будет отпраздновать русское Рождество, к которому она наверное поправится, и очеловечить новую квартиру елкой.

Сегодня же начинаю Вам большое письмо. И С<ережа> сегодня же, уже не через Ст<алин>ского, а по новому адр<есу> высылает Вам деньги.

Напишите Ляцкому и о болезни Али, м<ожет> б<ыть> выхлопочет еще одну стипендию (на январь). И Б<елобородо>вой – отдельно – она ревнива. Адр<ес> Ляцкого перепишите на стену, а то потеряете.

Целую Вас и Адю, спешу.

МЦ.

Впервые – НП. С. 100–102. СС-6. С. 698–700. Печ. по СС-6.

40-24. O.E. Колбасиной-Черновой

Вшеноры, 27 декабря 1924 г.

Дорогая Ольга Елисеевна,

Только что отправила Вам письмо с короткой припиской в ответ на Ваше, полученное в последнюю минуту, – С<ережа> уже шел на вокзал.

Я Вам писала о елке у Л<ебеде>вых (в В<оле> Р<оссии>) и не написала Вам о заминке в комнате каждый раз, как мною произносилось Ваше имя. Когда Л<ебеде>в сказал, что в Париже Вас не видел, я «чистосердечно», т.е. очень громко, удивилась. Он поспешил отговориться болезнью. М<аргарита> Н<иколаевна> вторично упоминала о Вашем молчании. Я<ковле>в, с флегматической полуусмешкой, рассказал о каком-то фельетоне Кесселя… «теперь Оля и Наташа знаменитости. Чуть ли не на миллион заказов»… Я: «Заказов – плохо, лучше бы просто миллион». Л<ебеде>в: «Ну, таких дураков найдется мало». Я: «То, что вы называете дураками – просто люди с воображением. Нужно не иметь никакого, чтобы после такой каторги предлагать – заработок». Л<ебеде>в: «А вы бы что предложили?» – «Отдых, т.е. миллион без заказов: tout rond et tout court ^{42}». Общий смех и моя высокомерная не-улыбка.

_____

Встреча с О<болен>ским ^[178] замечательна – как в романе. И дальнейшее – дружба родителей – тоже. Классический конец: его женитьба на Аде. Адя, хотите? Дети не будут орать и будут кудрявые. И все в доме – крашеное. Помните, в «Аленьком цветочке», кажется невидимые и неслышимые слуги? А м<ожет> б<ыть> он – заколдованная собака и с любовью к нему красавицы примет свой прежний образ? И вы будете княгиней. (И царицей – в собачьем царстве!)

Передайте ему мой сердечный привет. И приучите к дому. Он будет помогать.

_____

Мои дела. Иждивение мне, очевидно, сохранят – и не мне одной. (Вам бы наверное сохранили.) Думаю оставаться в Чехии, пока будут кормить, т.е. наверное еще целый год. Дальше??? – Дальше м<ожет> б<ыть> С<ережа> получит место, или я «прославлюсь», сейчас я в ящике без воздуха, не скрываю, это не жизнь, для жизни (без людей) нужна природа, новая природа с голосами, заменяющими людские, – нужна свобода – у меня ни того, ни другого, ни десятого, у меня своя тетрадь. И так еще год. (Я о своей душе говорю, о главной, о требовательной, о негодующей себе!) Я недавно читала в каком-то письме Достоевского о его скуке и перенапряженности без внешних впечатлений: «5 мес<яцев> одно и то же. Еще держусь» ^[179]. Если он, Крез души и духа ^[180], томился по внешнему: людям, видам, зданиям, – все равно! – как же не томиться мне!

Кроме того, я знаю, откуда это томление: голова устает думать, душа чувствовать, ведь, при отсутствии внешних впечатлений, и та и другая живут исключительно собой, собой без повода, в упор, целиком собой. При напряжении необходимо разряжение. Его нет. Освежение. Его нет. Рабочий после завода идет в кабак – и прав. Я – рабочий без кабака, вечный завод.

_____

С<ережа> с Исцеленовым (и Брэй'ем ^[181], Вы его не знаете – англичанин – режиссер – блестящ) затеяли студию. Ставят «Царя Максимилиана», (народное, по Ремизову. С<ережа> играет царского сына), «Адольфу» – нечто вроде Св<ятого> Георгия ^[182]. Что выйдет – не знаю. Дело в хороших руках, есть актеры – но будут ли деньги? Пока у них небольшое помещение, репетиции идут. С<ережа> очень увлечен. Как-то приводил сюда своего Брэй'я: небольшой быстрый рыжий человек, горящий и не гаснущий, острый в реплике, с лучше чем вкусом: нюхом. Страстно любит Пастернака. Сошлись. С<ережа> с ним будет встречать здешний Новый Год, – в Праге в эту ночь (Сильвестрову) «все позволено» ^[183]. Будут ходить по улицам и заходить в рестораны. Говорят, пьяные чехи угощают русских. Я сама уговорила С<ережу>, п<отому> ч<то> я на такие дела уже не гожусь.

Вчера была у нас Катя Р<ейтлингер>: рецидив одержимости С<ере>жей, вела себя истерически, клеила Але игрушки на елку, хохотала, вскакивала, намекала, заигрывала, – тяжело было смотреть. Умолила меня не идти провожать ее на станцию: «такой ужасный мороз!» – все это смеясь и плача, я была потрясена такой явностью. Если хотите ее совсем очаровать, говорите с ней побольше про С<ережу>.

_____

Людские посещения мне мало дают. Первая минута радость (от перемены! нарушения хода) – и сразу примус, печь, посуда, – мыть, варить – ничего не успеваешь, все грязное, все жжется, потом наспех стихи прочесть – и уже темно – и уже люди спрашивают про поезда. Кроме того, не умею на людях, мне нужны не люди, а человек один – упор хотя бы одного вечера.

_____

Получила от «дорогого» «Психею» Родэ ^[184]. Двухтомный (800 стр<аниц>) ученый труд, сухой, sans genie ^{43}. Мне, в итоге, важно, кто пишет, а не о чем! А здесь – никто, и Психея не встает. Тело, из к<оторо>го Психея отлетела, – вот его книга. С удовольствием бы продала.

_____

С «дорогим» после Вашего отъезда виделись два раза: раз когда «мирились», другой недавно, в «В<оле> Р<оссии>», наспех, на людях, три минуты. Он мне определенно радуется и определенно во мне не нуждается, – Невинный более предан, чем он. Пошлю ему на Новый Год тот стих, что Вам посылала («Как живется Вам…»). Пусть резнет по сердцу или хлестнет по самолюбию. В тот вечер, по крайней мере, ему будет отправлена его «гипсовая труха» ^[185].

Вязать перестала: нет денег на шершть и дико, дико надоело. А А<лександра> 3<ахаровна> продолжает: облако белых шалей для всей деревни: вяжет как тонут. Никуда не хочет ехать. Здешний Художественный ^[186] звал ее в турне: с ужасом отвергла. Боюсь, что ее через 50 лет (деревенский воздух полезен!) схоронят на мокропсинском кладбище. А Лелик женится на дочке лавочника (Баллона) ^[187], обаллонится и будет торговать.

_____

Кесселю книжку? A quoi bon? ^{44} Ну, любезное письмо в ответ. Сделаем: я Вам пришлю, а Вы – от себя – подарите. Мне нужен Пастернак – Борис – на несколько невечерних вечеров – и на всю вечность. Если это меня минует – vie ét vocation manquees ^{45} – Наверное, минует. —

И жить бы я с ним все равно не сумела, – потому что слишком люблю.

Мой сын будет Борис, – я Вам говорила? А если дочь – Ксения. Холодное и княжеское имя, по-французски на самую гадательную букву алфавита: X.

_____

Очень рада оказии Оболенских. Если повезут детские нагрудники, будет совсем усладительно: одна из них в очках и самого стоистического вида и нрава (Ася) ^[188]. «Никаких нагрудников!» И вдруг – повезет. И вдруг – отберут?! и вдруг придется нагрудники – отстаивать.

Дайте мне в следующем письме адрес – Карбасниковых. Хочу поздравить их на русское Рождество и Новый Год. (Вы не читали «Наши за границей» Лейкина?) ^[189] Не забудьте написать Ляцкому м<ожет> б<ыть> еще одно иждивение выгорит. А Бедобородовым напишите отдельно, иначе погубите все дело.

Целую нежно Вас и Адю.

МЦ.

Впервые – НП. С. 103–107. СС-6. С. 700–703. Печ. по СС-6.

41-24. A.B. Черновой

<29 декабря 1924 г.> ^[190]

Катя Р<ейтлингер> поехала через Голландию, но на обратном пути (около 10-го и 12-го) возможно, что будет в Париже. Адр<ес> Ваш у нее есть.

Дорогая Адя, передайте маме, что деньги посланы (вчера, 28-го, через банк). Целую Вас, поправляйтесь.

МЦ.

Впервые – НП. С. 108. СС– 6. С. 668. Печ. по СС-6.

1925

1-25. O.E. Колбасиной-Черновой

Вшеноры, 2-го нов<ого> января 1925 г.

Дорогая Ольга Елисеевна,

Вчера я была у Ч<ирико>вых, они очень озабочены судьбой посылки (материи), – на днях пришло письмо от Людмилы, в к<отор>ом она спрашивает Ваш адрес. Я дала. Людмила (очевидно, по своему почину – еще лучше!) собирается прислать мне кое-какие вещицы своей девочки и не знает – как. Я думаю, лучше всего по почте, – ведь за старые вещи пошлины не берут? – бережа оказию (Катю Р<ейтлингер>, напр<имер>) для чего-нибудь более ответственного (если К<арба>сникова не раздумала). Катя у Вас будет числа 10-го – 12-го, она сейчас в Лондоне на конференции и обещала предупредить Вас. Ваш новый адрес у нее есть.

Готовимся к елке. Аля, считавшая дни уже с октября, вне себя, мечтает елку украсть и пронести перед носом сторожей, одетую в детское платье. На самом деле – полон лес елок, а придется везти из Праги.

Клеим украшения и – Вы удивитесь главным образом я. Золотим баранов, львов, волков, черные адские и голубые райские деревца с золотыми яблоками, – изобретаю, вырезаю и оклеиваю сама. Аля, за медлительностью, только успевает ахать. С<ережа>, так нагло хваставшийся тем, что «воспитывался в детском саду и поэтому все елочное знает как свои пять пальцев» – эти пять пальцев (и еще пять!) однажды основательно замусолил, клея гигантский фонарь, и на этом остановился. Фонарь же, недоклеенный и похожий на средиземного спрута, пылится на вышке шкафа.

Привыкаю радоваться чужими радостями (своих нет). А сын, скажете? Сын, это радость через ½ года, первое время я его буду бояться. Кроме того, я его уже ревную (ревную исключительно до трех лет, – нет, до семи, но потом слабее) и уже думаю о призыве (честное слово!) 1946 г.

Иногда, ловя себя на мечтах о няньке, думаю: а вдруг он эту няньку будет любить больше, чем меня? – и сразу: не надо няньки! И сразу: видение ужасных утр, без стихов, с пеленками, – и опять cri du coeur ^{46}: няньку! Няньки, конечно, не будет, а стихи, конечно, будут, – иначе моя жизнь была бы не моя, и я была бы не я.

_____

Аля начинает говорить по-французски: «сила ломит и соломушку», в книгах понимает приблизительно треть, не пропустили с ней и пяти дней с Вашего отъезда. Эти уроки моя кара, поэтому не отступаюсь. Но итоги налицо. Хочу довести ее до свободного, по собственному почину, чтения, – тогда примусь за немецкий.

Вы видите, чем я живу? Нет, я не этим живу.

<Конец письма отсутствует>

Впервые – НП. С. 108–110. СС-6. С. 704–705. Печ. по СС-6.

2-25. O.E. Колбасиной-Черновой

4-го января 1925 г.

Милая Ольга Елисеевна, только что получила «Метель» и статью о Ремизове ^[191], – спасибо. И одновременно письмо от Кати Р<ейтлин>гер, она потеряла записную книжку с адресами и просит сообщить Ваш. Пишу ей на всякий случай в Лондон, но для верности – вот что: напишите ей на адрес Оболенских, она в Париже наверное будет жить у них. Сообщите ей свой адрес и приблизительные часы, когда кто-нибудь дома. Сделайте это тотчас же по получении письма, в Париже она будет не позже 8-го и останется дня четыре. Боюсь, что мое письмо в Лондон ее уже не застанет.

А вот если адреса Оболенских не знаете – тогда уже не знаю, что выдумать. Боюсь обременять Вас лишними хлопотами.

Зовут Катю – Катерина Николаевна Рейтлингер.

_____

Получила какое-то безумное письмо из Лондона (вне связи с Катей) от еврея-красноармейца-поэта, прочитавшего мои записи в «Совр<еменных> Записках» ^[192] – и негодующе вопрошающего меня, «почему я ушла от них». Отвечаю ему, что первым моим ответом на октябрьскую революцию был плевок на флаг, задевший меня по лицу. 1917 г. – 1925 г. – 8 л<ет>, флаг выцвел, плевок остался. – В этом роде. – Хорошо отвечаю.