Текст книги "Марина Цветаева. Письма 1924-1927"
Автор книги: Марина Цветаева
Жанр:
Эпистолярная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 48 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]
_____
28-го апр<еля>, вторник.
Нынче – нежная открытка от Невинного: зовет, ждет.
Скоро еду. Целую Вас.
МЦ
P.S. Тетрадок Невинный не передал – или не с ним посылали?
_____
_____
Получаю прелестные письма от Оболенского. О всех вас пишет с нежностью, особенно об Аде. (Лучше Вади [420], Адя, а? И недурно: дочь эсера, – Княгиня Ариадна Оболенская.) Адя, Вы будете замужем за собакой. Вроде Beau Miron {101} [421]. Только – обратное превращение.
Впервые – НП. С. 169–171. СС-6. C.738–740. Печ. по СС-6.
39-25. A.A. Тесковой
Вшеноры, 3-го мая 1925 г.
Дорогая Анна Антоновна,
Давайте – отложим чтение до июня, очень прошу! [422] Как раз около 12-го будет в Праге Степун, мне очень хочется его послушать [423], а выехать два раза на одной неделе мне не удается. (Можно ли не предпочесть другого – себе?!) К тому же я сейчас как-то очень устала, а такой вечер требует полного сосредоточения, ведь дело в выборе стихов, – я живу по стольким руслам! Кто мои слушатели? Не для себя же читаешь! (Для себя – пишешь.)
Словом, моя большая просьба: перенесем на июнь.
Я еще не поблагодарила Вас как следует за Вашу память, доброту, заботу – благодарить легко равнодушных – и, когда сам равнодушен. Некоторые слова, произнесенные, звучат холодно и грубо, совсем иначе, чем внутри. Вот эти внутренние слова мои к Вам – как бы я хотела, чтобы я бы их не произносила, а Вы бы их все-таки услышали!
Умилена Вашим вопросом о простуде: конечно нет: я болею только в хорошей жизни, а, может быть – от нее {102}. Есть у меня, в одной неоконченной вещи – житии Егория Храброго – такое обращение к Егору – волка:
«Ухитримся-ка, Егор, жить поплоше:
Удавиться нам от жизни хорошей!» [424]
(Это я – тот волк!)
С большой радостью думаю о Вашем приезде как-нибудь на целый день, с Вами мне легко, – Вы не замечаете быта, поэтому мне не приходится ничего нарушать. Будем ходить и сидеть, а может быть – лежать даже! на траве, на горе – и говорить, и молчать.
А я Вас в прошлый раз даже не напоила чаем! Но это, отчасти Вы виноваты: когда мне с человеком интересно, я забываю еду: свою и его. Но, по-настоящему, г<оспожа> А<ндрее>ва [425] виновата: в таком хорошем доме должен быть чай. (Иначе, для чего они – «хорошие дома»?!)
_____
Аля в восхищении от Ваших тетрадей. Спасибо. Целуем Вас обе, С<ергей> Я<ковлевич> шлет привет.
M.Ц.
P.S.Госпоже Юрчиновой [426] я уже написала.
Впервые – Československá rusistika. Praha. 1962. № 1. С. 17–18 (публ. B.B. Морковина) (с купюрами). СС-6. С. 338–339 (с купюрами). Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 21–22.
40-25. O.E. Колбасиной-Черновой
Вшеноры, 10-го мая 1925 г.
Дорогая Ольга Елисеевна,
Во-первых – сплюньте три раза, потому что все – хорошо. (Знаю, что сплюнете, уже плюете: раз, два, три.)
Крестин еще не было, так что Вы с крестиком и образом не опоздали. Я Алю тоже медлила крестить, может быть – то, что называют моим язычеством («даром учили, даром крестили» – Эренбург), моя свобода, мое вне-все-верие, может быть, страх перед обрядом вообще и Б<улгако>вым в частности [427]. (Недавно была Муна, сам вызывается приехать.) Может быть – неуверенность в крестном: у меня никого нет, кого бы я Муру в крестные отцы хотела: нет спокойного мужского друга. Волконский стар, я должна думать не о себе, а о мальчике, мне нужен кто-нибудь, помимо очарования, Муру на выручку. (А есть ли, вообще, такие?) И такой, каким бы я хотела, чтобы Мур – был. Написала и рассмеялась: быть тем, кто уже был?! Non, pas de ça! {103} Словом, крестного пока нет. (Мур у меня на вес платины, боюсь продешевить!)
О Муре: во-первых – Мур, бесповоротно. Борис – Георгий – Барсик – Мур. Все вело к Муру. Во-первых, в родстве с моим именем, во-вторых – Kater Murr {104} [428] – Германия, в-третьих – само, вне символики, как утро в комнату. Словом – Мур. 3 мес<яца> 10 дней, вес – 7 кило, т.е. на русские деньги 1714 фунтов (вес годовалой Ирины, но она была скелетом: 1918 г.!), характер – ангельский, улыбается, узнает салфетку, бутылку (меня – нет!) и… А.И. А<ндрее>ву, – так она утверждает. Дни проводит на шоссе, в maison roulante {105} (коляске) или в maison croulante {106} (в состоянии постоянного крушения) т.е. у меня на руках. Ходим с ним вдоль ручьев, под елками и безымянными кустами, лазим по скалам, когда я сажусь – он рычит. Иногда, если в коляске засыпает, тогда пишу или слушаю Алино чтение бесконечного «Ourson», («Blondine» {107}, слава Богу, одолели. Сплошное молоко и слезы! И, определение: le lait Carmoyant du repentir {108}.)
Хотите напугать, уступите Веру Зайцеву [429] и Кº! Мур перед каждой едой получает по чайной ложке лимона, живого, без сахара, а ест пережаренную дочерна муку на масле, разведенную в 200 граммах воды и молока (125 воды, 75 молока – разовая порция). Это – система герм<анского> профессора Черни (я до с их пор знала только этюды Czerny [430], играла в детстве), спасшая в Германии во время войны сотни тысяч детей. Ведет Мура Альтшулер, с гордостью и любовью. Навещает каждое воскресенье, выстукивает, выслушивает, производит какие-то арифм<етические> выкладки – расписание еды на неделю (мука и масло постепенно повышаются), помнит каждый предыдущий вес. У меня временами безумное желание просто взять и поцеловать ему руку – что я еще могу?! Денег он не берет, – но – 1) за ним по пятам, как луна за солнцем (или землею? забыла) ходит А.И. А<ндрее>ва, влюбленная в Мура, а всякий поцелуй, на глазах, теряет, 2) боюсь смутить: он руки никому не целует. Но есть у него две девочки Катя (4 г<ода> и Наташа (1 с ½ г<ода>, тоже Черни) – если кто-нибудь из знакомых случайно что-нибудь для этого пола и возраста предложит, нет: если у кого-нибудь из знакомых неслучайно можно что-нибудь вытянуть – тяните. Семья нищая, от такого бескорыстия тяжело.
Если фланелевые кофточки, о к<отор>ых Вы писали, не очень малы, очень прошу: присылайте. Еще очень нужны чепчики: из всех вырос, до полголовы. (Подумайте, у Вашего крестника уже есть наследники! Я горжусь.)
Это я все о черновиках, а вот – беловик: Алей я в детстве гордилась, даже – чванилась, этого – страстно – люблю. Аля была несравненно красивее, сразу – красавицей (помните годовалую карточку в медальоне?), прохожие заглядывались, на Мурку тоже заглядываются – из-за загара: Mohrenkind {109}. Но у этого свое (а м<ожет> б<ыть> – мое? или это то же самое?) лицо, вне красоты и некрасоты, вне породы и непороды: уже сейчас – горбатый нос, с настоящим хребтом, сильноочерченный подбородок, сторожкие уши, синие глаза чуть вкось, – С<ережа> зовет его Евразией. Кроме того – отсутствие няни, стены; я у него одна – понимаете это чувство? Если я не сделаю – никто не сделает (С<ережа> рад бы, да его никогда нет, задушен делами. Аля все-таки мала). Сейчас Аля на радиоконцерте (во Вшенорах!!!), С<ережа> – в городе, на Степуне [431], я одна с Муром, – выкупала, накормила, уложила, пишу. Такие часы мои любимые. И еще – самые утренние, начало пятого, пять. Мурка, проснувшись, добр, повторяет: «heureux, heureux» {110}, я разогреваю молоко, утро входит в комнату. Вообще, у меня чувство с Муром – как на острове, и сегодня я поймала себя на том, что я уже мечтаю об острове с ним, настоящем, чтобы ему некого (оцените малодушие!) было, кроме меня, любить. А он, конечно, будет любить всех актрис («поэтесс» – нет, ручаюсь, и не потому, что объестся мной, в ином смысле – вкус отобью: испорчу), всех актрис подряд и когда-нибудь пойдет в солдаты. А может быть – займется революцией – или контрреволюцией (что при моем темпераменте – то же) – и будет сидеть в тюрьме, а я буду носить передачу. Словом – terra incognita {111}. И эту terr'y incognit'y держать на руках! Когда мы одни, я ему насказываю:
– «Мур, ты дурак, ты ничего не понимаешь, Мур, – только еду. И еще: ты эмигрант, Мур, сын эмигранта, так будет в паспорте. А паспорт у тебя будет волчий. Но волк – хорошо, лучше, чем овца, у твоего святого тоже был волк [432] – любимый, этот волк теперь в раю. Потому что есть и волчий рай – Мур, для паршивых овец, для таких, как я. Как я, когда-то, одному гордецу писала:
Суда поспешно не чини:
Непрочен суд земной!
И голубиной не черни
Галчонка – белизной.
Всяк целовал, кому не лень!
Но всех перелюбя! —
Быть может, в тот чернейший день
Очнусь – белей тебя! [433]
Это я не тебе, Мур, ты мой защитник, это я одному ханже, который меня (понимаешь? ме-ня!!!) хотел спасти от моих дурных страстей, то есть чтобы мне никто, кроме него одного, впредь не нравился. Ты понимаешь, Мур?!»
– и т.д. —
И еще о России, о том, что Россия – в нас, а не там-то или там-то на карте, в нас и в песнях, и в нашей русой раскраске, в раскосости глаз и во всепрощении сердца, что он – через меня и мое песенное начало – такой русский Мур, каким никогда не быть X или Y, рожденному в «Белокаменной» – Да.
_____
Устали?
Спасибо за письмо к Б<орису> П<астернаку>. Скоро, через мать А.И. А<ндрее>вой [434] (проведет здесь неделю и – в Россию) отправлю ему «Мо́лодца», а Вам для верности – другой экз<емпляр>, умоляю – с первой оказией! Подарить кому – найдется, там у меня много друзей. Книгу можно вне тайны, т.е. при жене. Адр<ес> Бориса: Волхонка, 14.
Посылаю Вам: «Мо́лодца» (пока – одного с Адей) [435], чешскую «ванночку» и Аля – Аде татарские чувяки, у Ади узкая нога, надеюсь – подойдут. Скажите Аде, что попирали черноморские берега.
_____
Тетрадей еще не получила, но знаю, у кого. Пишу мало, нет времени, целиком его с Муром прогуливаем. Но «Крысолов» подвигается.
_____
И еще «Мо́лодца» для Ремизова. И для Ариадны Скрябиной в благодарность за вязаную кофточку для Мурки. (Адр<ес> узнаете у Веры Зайцевой.)
Кажется, всё – о делах.
О Леонарде боюсь спросить: жив ли?
Это письмо Вам передаст М<арк> Л<ьвович>. Мы с ним «помирились». Из многих людей – за многие годы – он мне самый близкий: по не-мужскому своему, не-женскому, – третьего царства – облику, затемняемому иногда – чужими глазами навязанным. А что больно мне от него было (и, наверное, будет!) – Господи! – от кого и от чего в жизни мне не было больно, было – не больно? Это моя линия – с детства. Любить: болеть. «Люблю-болит». Береги он мою душу как зеницу ока – все равно бы было больно: всегда – от всего. И это моя главная примета.
И если бы не захватанность и не страшность этого слова (не чувства!) я бы просто сказала, что я его – люблю.
_____
Сейчас Аля придет с радио. С<ережа> приедет из города. Мур проснется. (Всех кормить!)
Бахраха на Пасху не было. Был режиссер Брэй с женой, и я злилась. А ту Пасху плакала – помните? – потому что С<ережа> заявил, что меня похоронит, а я требовала, чтобы меня сожгли. Помните эти злостные слезы? И испуг в комнате?
«Тело свое завещаю сжечь» —
это будет моим единственным завещанием.
_____
Об А.И. А<ндрее>вой в другой раз. Есть что рассказать. Искушение послать «Мо́лодца» Вадиму [436]. И моему Кесселю. А Бахраху – rien {112}. Кажется, так и сделаю.
Целую Вас нежно. Замещать Вас на крестинах будет кроткая Муна. (Р<одзевич> в Риге – или в Ревеле – ворочает большим пароходом. Не знаю адреса, а то бы я ему послала «Мо́лодца», – уязвить его грошовую мужскую гордость.)
МЦ
P.S. Не ищите Мура в календаре и не пытайтесь достать ему иконки. (Кстати, что должно быть на такой иконке? Очевидно – кот? Или, старший в роде – тигр?)
Обещаю, что это – последнее имя! (А все оттого, что не Борис).
_____
Адр<ес> Бориса: Волхонка, 14.
Борису Леонидовичу Пастернаку
Можно и на Союз Писателей, только не знаю адреса – как угодно – лишь бы только дошла (книга).
<Приписка на полях:>
Посылаю Вам шелковую курточку. Сама вязала. (Подочтите пропущенные петли: что мысль – или сердце – делала скачок.)
Впервые – НП. С. 172–178. СС-6. С. 740–744. Печ. по СС-6.
41-25. A.A. Тесковой
<14-го мая 1925 г.> [437]
Дорогая Анна Антоновна,
Бесконечное спасибо за посылку! Простите за позднюю благодарность, каждый день, каждый час хотела писать – и все некогда, некогда, некогда!
Пальму с бананами? Я удовлетворилась бы Иерусалимской стеной на солнце. (Можно ведь и не плакать?) [438]
Приходите завтра, в пятницу, на диспут о современной литературе, – буду. В 7 ч<асов>, в Земгоре [439].
Целую Вас, – увидимся?
М.Ц.
Вшеноры, четверг.
Впервые – Письма к Анне Тесковой, 2008, С, 22. Печ. по указанному тексту.
42-25. А.К., В.А. и О.Н. Богенгардт
20 мая 1925 г. [440]
Господа! А я вам сердечно – от всего сердца – завидую. А когда узнаю что вы, действительно, сели на пароход, кажется – взвою [441]. Вшеноры (каково названьице?) дико надоели: мелкая природа, засилье и безлюдье.
Всеволод, непременно читайте Купера, – Вы читали, но забыли – мы с Алей сейчас зачитываемся. Там все ваши будущие благо– и зло-ключения. И все всегда хорошо кончается, за исключением нескольких скальпов.
_____
Георгий (в честь Добр<овольческой> Армии и Москвы, – ее герб) еще некрещен, жду, чтобы вцепился в бороду священника. Очень большой и веский. Улыбается. Пока больше нечего о нем рассказать.
Целую нежно всех вас.
МЦ
Печ. впервые по копии с оригинала, хранящегося в архиве Дома-музея Марины Цветаевой в Москве.
43-25. O.E. Колбасиной-Черновой
Вшеноры, 25 мая 1925 г.
Дорогая Ольга Елисеевна,
Только что получила от Вас письмо, которым мое, подписанное и запечатанное, упраздняется.
Не писала так долго, потому что рассчитывала на скорое прибытие М<арка> Л<ьвовича>, но он, увы, в последнюю минуту поехал через Женеву (задержка 8 дней) – увы, потому что не взял с собой чудесного чешского хлеба-монстра, приготовленного и привезенного (на диспут) для Вас. Так и пришлось везти обратно во Вшеноры. – Съели, но без удовольствия. – А что не взял – прав: довез бы плюшкинский сухарь.
______
Поздравляю с издателем и журналом. Назв<ание> «Огонек» [442] – приветствую: читатель любит уменьшительные (спокойнее). И гонорар (1 фр<анк> строка) приветствую. И стих посылаю.
_____
Мое письмо с М<арком> Л<ьвовичем> теперь, думаю, получили. И нищенские подарки (куртку – Вам, туфли – Аде. Куртку вязала сама).
_____
Скоро в П<ариже> будет А<нна> И<льинична> [443] – и Исцеленовы – и Ал<ександра> Вл<адимировна> [444] (все врозь, конечно). Целая вереница пражских гостей и вестей.
_____
Во Вшенорах сейчас нечто вроде волероссийского центра: Пешехоновы, Мякотины, Гуревичи [445], скоро перебираются Яковлевы. Я не знаю их партийной принадлежности, но в одном я точна: возле эсеров (м<ожет> б<ыть> от их стола кормятся?) Бывает – из возле-эсеров, а вернее из Доброховиц на собственном велосипеде прибывает и Коля Савинков – веселый, элегантный, нахально-цветущий. А 22-го, в соборе св<ятого> Николая, была отслужена панихида по тому Савинкову. Террорист – коммунист – самоубийца [446] – и православная панихида – как по-русски! Любопытно, кто пришел? Будь я в Праге, я бы пошла. Есть чувство – над всеми: взаимочувствие личностей, тайный уговор единиц против масс: каковы бы эти единицы, каковы бы эти массы ни были. И в каком-то смысле Борис Савинков мне – брат.
_____
Каждый день видимся с А<нной> И<льиничной>. Многое и главное – молча. Бродим по спящей деревне (полуспящий С<ережа> стережет спящего Мурку), рассказываем друг другу мерзостные истории про котов и мертвецов. Она абсолютно зара– и заряжаема, т.е. утысячеряет каждый звук.
Недавно была Нинина [447] свадьба: вышла замуж за здешнего студента-виолончелиста. Было большое пирование, а на другой день она уже, на собственном примусе, варила суп (первый в жизни).
_____
Как кто встретил «Мо́лодца»? Обрадовался ли Кессель? Вадим? Пусть Вадим мне устроит где-нибудь книгу стихов «Умыслы» (1922 г. – 1925 г., последняя), мне это важней всего [448]. Согласна на новую орфографию, ибо читатель ее – в России. Попросите Вадима! М<ожет> б<ыть> Гржебину предложить?
А насчет Р<озен>таля и трилогии – дело гиблое, ибо написана всего 1-ая часть [449]. Передано ли прошение?
Целую Вас.
МЦ.
<Приписка на полях:>
С<ережа> Вам писал последний – большое письмо. Деньги за Раковину [450] получит и вышлет на днях.
P.S. Аля, растрогавшись Нининой молодостью, поднесла ей того «мопса».
Впервые – НП. С. 179–181. СС-6. С. 744–746. Печ. по СС-6.
44-25. Б.П. Пастернаку
26 мая 1925 г.
Борис! Каждое свое письмо к Вам я чувствую предсмертным, а каждое Ваше ко мне последним. О, как я это знала, когда Вы уезжали.
Это письмо к Вам второе после рождения сына. Повторю вкратце: сын мой Георгий родился 1-го февраля, в воскресенье, в полдень. В секунду его рождения взорвался стоявший рядом с постелью спирт, и он предстал во взрыве. (Достоин был бы быть Вашим сыном, Борис!) Георгий, а не Борис потому что Борис – тайное, ставшее явным. Я это поняла в те первые 10 дней, когда он был Борисом. – Почему Борис? – «П<отому> ч<то> Пастернак». – И так всем и каждому. И Вы выходили нечто вроде заочного крестного отца (православного!). Вы, которому я сына своего посвящаю как древние – божеству! «В честь», когда я бы за Вас – жизнь отдала! (Ваша сто́ит моей, а м<ожет> б<ыть> и больше!) Обо всем этом я Вам уже писала, если дошло, простите за повторение.
Георгий же в честь Москвы [451] и несбывшейся победы. Вы меня поймете. Но Георгием все-таки не зову, а зову Мур [452] – нечто от кота, Борис, и от Германии и немножко от Марины. На днях ему 4 месяца, говорит (совершенно явственно, с французским r: «heureux» {113}), улыбается и смеется. Белые ресницы и брови, синие чуть раскосые глаза, горбонос. Навостренные сторожкие ушки (слух!). Весь в меня. Вы его будете любить, и Вы должны о нем думать.
Вспоминаю Ваши слова об отцовстве в изумительных Ваших «Воздушных путях» [453]. Я бы предложила такую формулу. Вокруг света и вокруг колыбели. Или же: вокруг света (тот моряк) и вокруг мира. Ибо человек – единственная достоверная вселенная – бесконечность. Единственное мое представление о бесконечности: звездное небо (на веру?) и Вы, Борис (явь).
– Вот Вам мой «Мо́лодец» [454], то, что я последнее писала перед Вашим отъездом. После него, из больших вещей: «Поэма горы», «Поэма конца», «Тезей» и, теперь, «Крысолов» (печатается в «Воле России» с чудовищными опечатками). Поэму горы посылаю, почитайте ее когда-нибудь, где-нибудь, чтобы меня не совсем забыли. Мой читатель, несомненно, в России, и, без самохвальства, задумчиво, мысль вслух: – «Россия». Но дуализм, властвующий над моей жизнью вернее моя жизнь, не сливающаяся с моей душой, занес – занесла – занесли меня сюда, где стихов не читают. Но тут другое, – то, из чего возникают стихи, то, о чем поют.
_____
Еще о мальчике: живу им. Чувств<ую>, что им – отыграюсь. В первый раз присутствующему говорю: мой.
Через год встретимся. Знаю это. Вообще, живу встречей с Вами.
_____
А ты знаешь, Борис, откуда посвящение к Мо́лодцу? Из русской былины – Морской царь и Садко [455]. Когда я прочла, я сразу почувствовала тебя и себя, а сами строки – настолько своими, что не сомневалась в их авторстве лет триста-пятьсот назад. Только ты никому не говори – про Садко, пускай ищут, свищут, я нарочно не проставила, пусть это будет наша тайна – твоя и моя.
_____
А ты меня будешь любить больше моих стихов. (– Возможно? – Да.) Народ больше, чем Кольцов? [456] Так во́т: мои стихи – это Кольцов, а я народ. Народ, который никогда себя до конца не скажет, п<отому> ч<то> конца нет, неиссякаем. Ведь только за это ты меня любишь – за Завтра, за за-пределом строк. Ох, Борис! Когда мы встретимся, это, правда, гора сойдутся с горой: Синай <вариант: Моисеева> с Зевесовой – (и взрыв будет —). О, я не даром (ведь не придумывала же!) не взяла Везувия и Этны, там взрывы земного огня, здесь – свыше: всё небо в двух, в одной молнии. Саваоф [457] и Зевес. – Едино. – Ах!
_____
Борис, а нам с тобой не жить. Не потому что ты – не потому что я – (любим, жалеем, связаны), а п<отому> ч<то> ни ты, ни я и не хотим жить, п<отому> ч<то> и ты и я: из жизни (как из жил!). Мы только встретимся. – Та самая секунда взрыва, когда еще горит фитиль и еще можно остановить и не останавливаешь. О, ты так дьявольски, так небесно-умен, что ведь не подставишь – просто напросто – поцелуя. Я даже не знаю, буду ли я тебя целовать.
Есть сухой огонь (весь «Мо́лодец») – вообще, вчитайся, я тебя очень прошу. Сказку эту («Упырь») можешь найти в 5-томном издании Афанасьева (кажется III том) – сделай мне радость, прочти.
_____
Никогда не пишу тебе о быте, но чтобы ты все-таки знал, что я «живу»: живу в чешской деревеньке Вшеноры под Прагой, почти безвыездно вот уже второй год (всего в Чехии под Прагой – четвертый). Жизнь неприглядная, природа мелкая, людей почти никаких. Живу из себя и в себе. После советской каторги – поселение. Думаю, что следующий этап – Париж. В Париже же встретимся. Не в самум – съедемся так, чтобы полдороги ты, полдороги я. (Ты ведь из Берлина поедешь?) – Лучше в Германии. – И, конечно, в Веймаре [458]. Не хочется никаких людей, никакого сообщничества, чтобы всё естественно, само́, – как во сне. Этой встречей живу. Ты моя даль – обожаемая.
Впервые – Души начинаю видеть. С. 108–110. Печ. по тексту первой публикации.
44а-25. Б.Л. Пастернаку
Прага, 26 мая 1925 г.
Борис!
Каждое свое письмо к Вам я чувствую предсмертным, а каждое Ваше ко мне – последним. О, как я это знала, когда Вы уезжали.
Это письмо к Вам второе после рождения сына. Повторю вкратце: сын мой Георгий родился 1-го февраля, в воскресенье, в полдень. В секунду его рождения взорвался разлитой возле постели спирт, и он был явлен во взрыве. (Достоин был бы быть Вашим сыном, Борис!) Георгий, а не Борис, потому что Борис – тайное, ставшее явным. Я это поняла в те первые 10 дней, когда он был Борисом. – Почему Борис? – П<отому> ч<то> Пастернак. – И так всем и каждому. И Вы выходили чем-то вроде заочного крестного отца (православного!), Вы, к<ото>рому я сына своего посвящаю, как древние – божеству! «В честь» – когда я бы за Вас – жизнь отдала! (Ваша стоит моей. В первый раз.) Обо всем этом я Вам уже писала, если дошло, простите за повторение.
Георгий же в честь Москвы и несбывшейся Победы. Но Георгием все-таки не зову, зову Мур – от кота, Борис, и от Германии, и немножко от Марины. На днях ему 4 месяца, очень большой и крупный, говорит (совершенно явственно, с французским r: «heureux»), улыбается и смеется. Еще – воет, как филин. Белые ресницы и брови, синие, чуть раскосые (будут зеленые) глаза, горбонос. Навостренные сторожкие ушки демоненка или фавна (слух!). Весь в меня. Вы его будете любить и Вы должны о нем думать. Ваш старше всего на два, нет, на 1½ года. Будут друзья. (Ваше имя он будет знать раньше, чем Ваш – мое!)
Вспоминаю Ваши слова об отцовстве в изумительных Ваших «Воздушных путях». Я бы предложила такую формулу: Вокруг света (моряк) и вокруг вселенной (отец). Ибо колыбель – единственная достоверная вселенная: несбывшийся, т.е. беспредельный человек. И единственное мое представление о бесконечности – Вы, Борис. Не из-за любви моей к Вам, любовь – из-за этого.
– Вот Вам мой «Мо́лодец», то, что я кончала, когда Вы уезжали. После него, из больших вещей: «Поэма Горы», «Поэма конца», «Тезей»… Ты всё это получишь.
А ты знаешь, откуда посвящение к «Мо́лодцу»? Из русской былины «Морской царь и Садко». Когда я прочла, я сразу почувствовала тебя и себя, а сами строки – настолько своими, что не сомневалась в их авторстве лет триста-пятьсот назад. Только ты никому не говори – про Садко, пускай ищут, свищут, я нарочно не проставила, пусть это будет наша тайна – твоя и моя.
А ты меня будешь любить больше моих стихов (Возможно? – да). Народ больше, чем Кольцова? Так вот: мои стихи – это Кольцов, а я народ. Народ, который никогда себя до конца не скажет, п<отому> ч<то> конца нет, неиссякаем. Ведь только за это ты меня любишь – за Завтра, за за пределом стран. Ох, Борис! Когда мы встретимся, это, правда, гора сойдутся с горой: Моисеева – с Зевесовой. Не Везувий и Этна, там взрывы земного огня, здесь – свыше: всё небо в двух, в одной молнии. Саваоф и Зевес. – Едино. – Ах!
Борис, а нам с тобой не жить. Не потому, что ты – не потому, что я (любим, жалеем, связаны), а потому что и ты и я из жизни как из жил! Мы только (!) встретимся. Та самая секунда взрыва, когда еще горит фитиль и еще можно остановить и не останавливаешь
Есть сухой огонь (весь «Мо́лодец») вообще, вчитайся, я тебя очень прошу. Сказку эту («Упырь») можешь найти в 5-томном издании Афанасьева (кажется, III том), сделай мне радость, прочти.
А взрыв не значит поцелуй, взрыв – взгляд, то, что не длится. Я даже не знаю, буду ли я тебя целовать.
Напиши мне. До сентября я достоверно в Чехии. Потом, быть может, Париж. В Париже же встретимся. Не в самом – съедемся так, чтобы полдороги ты, полдороги я (Гора с горой). И, конечно, в Веймаре. Только напиши, когда.
Пишу в 6 ч<асов> утра, под птичий свист.
Марина
Адрес: Чехословакия: Všenory, č
Впервые – Русская мысль. 1993. 14 20 окт. (по копии А.П. Крученых, публ. Л. Мнухина и А. Саакянц). СС-6. С. 245–247. Печ. по: Души начинании видеть. С. 110–112.
45-25. A.B. Черновой
<Конец мая – июнь 1925 г.>
Дорогая Адя,
Молодец – что пишете! Не смущайтесь длиной и не смешивайте ее с длиннотами. Их у Вас быть не должно и, думаю, не может. – Лишь бы было насыщенно. – Пусть не отрывок, а целая книга, – вещь сенсационная – издателя найдем. Могу написать предисловие, могу – отзыв, могу и то и другое – пишу редко, но печать и рекламу Вам создам, как никто.
Пишите Чека. Пишите Колонию. Поставив последнюю точку – забудьте. Буду действовать я. Постучусь и в «Современные <3аписки>» (к зажиревшему Переслегину [459] и к не менее, хотя по-другому, жирному – Мякотину («На чужой стороне») и к Liatzk'ому {114} [460].
Книга будет. И замечательно, что 16-ти лет! Я за ранние дарования, как за ранние любови (Лорда Байрона: 4 года) [461].
Один совет, если не обидитесь: давайте себя через других; не в упор о себе, не вообще о себе, а себя – в ответ на: события, разговоры, встречи. Так, а не иначе встает личность.
Не отставайте от работы, пусть это временно – будет Ваша жизнь, поселитесь в ней. Так, а не иначе пишутся книги.
_____
А знаете, Адя, что Вы на этом деле сможете крупно заработать. Хорошо бы: сначала через какой-то журнал (хотя бы отрывки), потом – отдельной книгой. Получите двойной гонорар. А еще переводы! И в Россию книга, бесспорно, попадет.
Всю силу своего желания в данный час направляю на Вас. – Самый действенный гипноз: хочу, чтобы Вы захотели.
МЦ.
P.S. Очень прошу, подержите корректуру моего стиха в «Огоньке» [462]. Опасные места упомянуты на отдельном листке.
Впервые – СС-6. С. 675–676 (по копии, предоставленной В.Б. Сосинским). Печ. по указанному тексту.
46-25. O.E. Колбасиной-Черновой
Вшеноры, 9-го июня 1925 г.
Дорогая Ольга Елисеевна,
Вчера, в Духов день, в день рождения Пушкина [463] и день семилетия с рукоположения о. Сергия – стало быть, в тройной, в сплошной Духов день – было крещение Георгия. Дня я не выбирала, как не выбирала дня его рождения (1-го – воскресение – полдень) – вышло само. Булгаков должен был приехать в Псы служить на реке молебен, и вот заодно: окрестил Мура. Молебен на реке отменили (чехи в купальных костюмах и, вообще, пляж [нарочно пишу через я]) – а Мур окрещен был. Замещали Вас и Ремизова – А<лександра> 3<ахаровна> и актер Брэй, рыжий [464]. Был чудесный парадный стол, в пирогах и рюмках и цветах (сейчас жасмин). Чин крещения долгий, весь из заклинания бесов, чувствуется их страшный напор, борьба за власть. И вот, церковь, упираясь обеими руками в толщу, в гущу, в живую стену бесовства и колдовства: «Запрещаю – отойди – изыди». – Ратоборство. – Замечательно. – В одном месте, когда особенно изгоняли, навек запрещали (вроде: «отрекаюсь от ветхия его прелести…»), у меня выкатились две огромные слезы, – не сахарных! – точно это мне вход заступали – в Мура. Одно Алино замечательное слово накануне крестин: «Мама, а вдруг, когда он скажет „дунь и плюнь“, Вы… исчезнете?» Робко, точно прося не исчезать. Я потом рассказывала о. Сергию, слушал взволнованно, м<ожет> б<ыть> того же боялся? (На то же, втайне, надеялся?)
Мур, во время обряда, был прелестен. Я не видела, рассказывали. Улыбался свечам, слизнул с носа миро и втянул сразу: крестильную рубашку, ленту и крест. Одну ножку так помазать и не дал (не Ахиллесова ли пята [465] – для христианина – вселенскость? Моя сплошная пята!)
Иногда, когда очень долго (был голоден) – подхныкивал деликатно, начиная с комара, кончая филином. Был очень хорош собой, величина и вид семимесячного. С головой окунут не был, – ни один из огромных чешских бельевых чанов по всему соседству не подошел. Этого мальчика с головой окунуть можно было только в море. Крестильную рубашечку – из парижского шитья, с голубыми лентами в виде платьица – принесла А<лександра> 3<ахаровна>, а я ей взамен для Лелика подарила Алины чулки и носки. Ваши, пришедшиеся ей ровно на полноги (уже 38! недавно покупала сандалии – так что рубашечка вроде как Ваша. Крестик и иконку мы получили как раз накануне, за день, ровно и крайне в срок, от М<арка> Л<ьвовича>, приехавшего, наконец, к нам с другими волероссийцами – в последний день Муриного язычества – познакомиться с моим наследником и своим сотрудником. Было, случайно, много гостей, сидели в курино-козьей беседке: вся «Воля России» (за исключением В.И. Л<ебеде>ва), актриса Коваленская с сыном [466], пара Брэй'ев (англичане), семейство (с детьми) Я<ковле>вых, Ал<ександра> 3<ахаровна> с Леликом и д<окто>р Альтшулер, мой и Муркин добрый гений. М<арк> Л<ьвович> был мил, все были милы, я бы на его (и на их – всех – вообще всех – всего мира!) – месте меня бы больше любила. И вот, передал крестик. И чудесное Адино-Алино платьице, и бумагу, и всю любовь. Я всюду очень громко хвалю Адю – как я умею, когда люблю: упорно, тоном обвинительного акта. И все смущены. И я люблю это смущение. М<арк> Л<ьвович> – «Но ведь Адя… молчит»… И я: «Но ведь я говорю!» Говорила об Аде и Булгакову, он умница, ему все редкое нравится, о любви ее… (гм! гм! – в детстве…) к чертям. Он улыбался улыбкой знающего. Едет со всей семьей 1-го июля в Париж насовсем. И так неожиданно вдруг, об Аде просто: «Я ее увижу в церкви» вне символики, а вышло больше. Мне жутко понравилось, как штейнеровское тогда мне: «Auf Wiedersehen!» {115} [467]
_____
На крестинах были: о. Сергий, Муна, Катя Р<ейтлингер>, Новелла Чирикова, А<лександра> 3<ахаровна> с Леликом, пара Брэй'ев – и мы трое. Моя цыганская страсть уехала [468] – и лучше – она бы не стерпела своего заместительства, а другому (другой) бы заместить не дала. Сейчас она в Париже, м<ожег> б<ыть> будет у Вас, я не просила, только дала адрес. Это, в здешней скудости, моя живая вода – огневая вода!
