Текст книги "Марина Цветаева. Письма 1924-1927"
Автор книги: Марина Цветаева
Жанр:
Эпистолярная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 48 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]
А в Париже нам, конечно, не жить. Я так и знала.
Это у нас, в день русской культуры, старушка песенку пела, с припевом:
Не живи как хочется.
А как Бог велит.
– Утешение.
_____
Но, может быть, погостить – выберусь. Погостить и почитать. Только не раньше ноября-декабря, Муркиного десятимесячия. И, увы, без Али, п<отому> ч<то> Алин билет уже взрослый и всё вдвое. – И всё – планы. – Денег в обрез, я сейчас лечу зубы, ставлю коронки, и в лавки долг около тысячи.
Но мечтой себя этой – тешу. Вами. Алей, Вадимом, собой, свободой. И Муркиным парижским туалетом! И подарками, к<отор>ые привезу домой. И почему-то мне кажется, что всюду, где меня нет – Пастернак.
_____
О Вадиме. Грусть о единоличном «Мо́лодце» пусть бросит. Или всю мечту обо мне. Их союз – их дело, как брак, т.е. «ваша великая тайна и ваше частное дело» (моя формула) [469]. Дружить, если буду, буду врозь, – м<ожет> б<ыть> и с обоими, но четко и точно – врозь. И Вадим, конечно, предпочтет мне – друга, как А<ндрее>ва мне – сына, как все мои мужские друзья – мне – своих жен, п<отому> ч<то> «это не для жизни»: ненадежно, – правы. Я абсолютно бывала любима в жизни только издалека, вне сравнений, п<отому> ч<то> в воздухе, а в воздухе не живут, стоило мне только ступить на землю, как мне неизбежно предпочитали – да эту же самую землю, по которой я ступаю.
А мне земля необходима, как Антею [470]: оттолкнуться. И потому – правы.
Впервые – НП. С. 181–185. СС-6. С. 746–748. Печ. по СС-6.
47-25. Б.Л. Пастернаку
25 июня 1925 г.
Сейчас словила себя на том, что вслух, одна в комнате, сказала – «Все мои – там», как когда-то в Советской России о загранице. О, Борис, я всегда за границей, и там и здесь, мое здесь всегда изничтожается там (тем – Там!), но возвр<ащаясь> к возгласу, тому и этому: да, мои – подвига <вариант: солдата> во мне – мои! – были здесь, где я сейчас, а мои – поэта-меня – мои (а поэт – тоже солдат!) действительно там, где Вы сейчас. И проще: Россия, вся, с ее печен<егами>, самозванцами, гипсовыми памятниками в<ождям> [471] вчерашнего дня и какими – из радия? – памятниками Будущего – Вы, Борис. Кроме Вас у меня в России нет дома: maison roulante – croulante {116} – Вы.
Я Вас чувствую главой поколения (на весь Вавилон выше!). Вы последний камень рушащегося Вавилона, и Ваше имя, Борис, в м<оем> с<ознании> звуч<ит>, как угроза грома – рокотом – очень издалека. И не то крест<иться>, не то ставни закрыв<ать>. А я на этот гром – две<ри> на<стежь> – авось!.. (И мысль: неужели у него есть руки (не рука<ми> перо держ<ит> или руками, чтобы его не выхв<атили>) – чтобы держать перо и губы – чтобы сказать: Марина!
О как я слышу это свое имя из Ваших уст! Как глухо, как на пороге губ и как потом (рот – как Красные ворота, это Аля сказала) рот как Красные ворота и мое имя, как торжественная колесница, (р – гром).
А еще – люб<лю> <нрзб.>, вжавшись лбом в пле<чо> и в ладонь, помнишь, как в первом моем стихе к тебе [472], в котором я сознательно говорила на твоем языке (тайном!).
_____
Для меня дело в любви не в силе, а в умении. Сила, это пустынник и медведь [473]. М<ожет> б<ыть> – умение в силе?
Впервые – Души начинают видеть. С. 112–113. Печ. по тексту первой публикации.
48-25. A.A. Тесковой
Вшеноры, 26 июня 1925 г.
Дорогая Анна Антоновна,
Очень рада, что окликнули, – я уже боялась, что Вы на меня в обиде за ту коротенькую записочку в ответ на чудесную объемистую посылку. И сто раз хотела Вам еще написать, – но роковое «некогда», ничего не успеваю.
Очень жду Вас во вторник с г<оспо>жой Юрчиновой, очень хочу, чтобы она мне понравилась (я – ей – на втором месте!)
О Pen Club'e [474] расскажу – непосредственно, как всегда. Очень жалела, что Вас там не было, сидели бы вместе.
_____
А у нас грозы, – каждый день по две. И множество роз в саду, – грозы розам в пользу!
Жаль, что не знаю Вашего поезда, а то бы Аля встретила.
Итак, до скорого свидания!
М.Ц.
Впервые – Письма к Анне Тесковой, 2008, С. 22–23. Печ. по укачанному тексту.
49-25. O.E. Колбасиной-Черновой и A.B. Черновой
Вшеноры, 30-го июня 1925 г.
Дорогие Ольга Елисеевна и Адя,
На этот раз Аде кофту (Адя. Вы не сразу поймете, в чем дело: скрещивается и завязывается сзади). Цвет, по-моему. Ваш.
Пишу второпях, утром под шум примуса и Муркин тончайший, нежнейший, протяжнейший визг (деликатное упоминание о том, что мокр).
Ваши последние письма получила (О<льги> Е<лисеевны> с письмом Вадима и вчера Адино – Аля). Отвечу как следует, но сейчас спешная оказия, не хочется пропускать, едут Булгаковы [475] и Исцеленновы (оказ<ывается>, два Н) [476].
Мур цветет: громко смеется, хорошеет, тяжелеет, очаровывает всех. Катя Р<ейтлингер> неожиданно вышла замуж [477]. У Веры Андреевой [478] скарлатина, увезена на 1 ½ месяца в барак, в Прагу, с А<нной> И<льиничной> беседуем через забор. Скоро пришлю карточки Катиной свадьбы, мы с Алей были и снимали. Еще из новостей: монах: задолжав всем (в частности, Беранеку тысяч десять) и пропавший без вести который месяц, оказался «сидящим на земле» (т.е. вспахивающим ее) в Словакии. Увез безвозвратно Сережино непромокаемое пальто. Честнейший Р<у>дин до сих пор не выслал ни кроны долга, и С<ережа>, покрывая, до сих пор без редакторского жалования. В следующем письме напишу о «дорогом» (кажется все-таки в кавычках!). Сталинский живет рядом, в Ржевницах, и навещает исключительно Пешехоновых (нашел!).
Починила себе все зубы (три золотых коронки) и задолжала врачу 800 кр<он>. (В лавки долг – больше тысячи.)
На этом кончаю и целую.
МЦ.
<Приписка на полях:>
У С<ережи> флегмона: вся рука изрезана. На перевязи. Не сможет писать еще больше месяца.
Впервые – НП. 185–186. СС-6. С. 779–780. Печ. по СС-6.
50-25. В.Ф. Ходасевичу
<Июнь-июль 1925 г.> [479]
Дорогой Владислав Фелицианович!
Когда мне, после стихов, говорят «какая музыка» [480], я сразу заподозреваю либо себя – в скверных стихах, либо других в скверном слухе. Музыка не похвала, музыка (в стихотворении) это звуковое вне смысла, (осмысленное звуковое – просто музыка), музыка в стихах, это перелив – любой – «Музыка», это и неудачный Бальмонт [481], и Ратгауз [482] и утреннее чириканье, чь<е> угодно – только не стихи. «Музыка» в стихах – провал, а не похвала.
Поэтому я так <пропущено слово> была <пропущено слово>, когда прочла ваш отзыв о «Мо́лодце». Вот уж действительно в точку! То есть – на защиту смысла, фабулы [483], то́, что я всегда так страстно преследую и что́ мне – Вы совершенно правы – хуже всего дается [484]: не дать себя захлестнуть, нестись, но не быть несомой!
Голубчик, <не окончено>
Печ. впервые. Набросок письма в черновой тетради, хранящейся в РГАЛИ (Ф. 1190, оп. З, ед. хр. 12, л. 321).
51-25. O.E. Колбасиной-Черновой
10 июля 1925 г.
Предгрозовой вихрь. Подвязываю в саду розовый куст. Почтальон. В неурочный час. «Pani Cvetajeva» {117}. Протягиваю руку: бандероль. И – почерк Пастернака: пространный и просторный – версты. Книга рассказов [485], которую я тщетно (40 кр<он>!) мечтала купить на сов<етской> книжной выставке.
А до этого сон – буйный и короткий, просто свалилась, сонная одурь, столбняк. Проснулась в грозу, потянуло к розе и получила в раскрытую руку – Пастернака.
_____
Адр<ес> здешний, значит, то письмо дошло. Ах, еще бы «Мо́лодца»! И шарф. Но денег Ховин (?) [486] наверное не платит? Тогда стихов не давайте. Зеленый шарф [487] – от всей Романтики и последнего (в этой стране всё – последнее!) глашатая, нет, солдата ее – меня.
_____
Книгу отложила. С радостями, как знаете, не тороплюсь. Радость – иной вид горестей, м<ожет> б<ыть> – острейший.
Но из колеи выбита – надолго. Мало мне нужно.
_____
Любит ли Вадим произведения своего отца? Вообще – от Андреева? И похож ли на Савву? Савва сласть, сласти. Хотелось бы, чтобы Вадим был горечью. Огорчайте и горчите его мной, – большим на пользу.
_____
Целую Вас и Адю.
Да! перед сном (столбняком) вздрогнула, т.е. уже заснув, проснулась от ощущения себя на эстраде Политехнического Музея – и всех этих глаз на себе. – Слава?
МЦ.
<Приписка сверху:>
Тетради дошли давно, я уже дважды писала. Но времени на переписку стихов нет. В красной Аля пишет свои воспоминания о раннем детстве, – вымолила! Все три обольстительны. Спасибо. (Тут Аля усмехается.)
Как Адино писание? Пусть не остывает!
Впервые – НП. С. 186–188. СС-6. С. 748–749. Печ. по СС-6.
52-25. Б.Л. Пастернаку
<10–14 июля 1925 г.>
Борис. Первое человеческое письмо от тебя [488] (остальные – Geisterbriefe {118}) и я польщена, одарена, возвеличена, покорена, перевернута. Это письмо – перелом гордости (гордость – хребет), ты в нем (жест крайнего доверия), ты поверил в меня, что я – человек, приблизился ко мне на все те версты, удостоил меня своего черновика. Борис, на веру, я такой же и столько же (ни на милл<иметр> больше, ни на милл<иметр> меньше) человек, как ты. Мне вот уже (17 г. – 25 г.) 8 лет суждено кипеть в быту, я тот козел, которого хотят зарезать, которого непрестанно заре– и недорезывают, я то варево, которое (8 лет) кипит у меня на примусе, моя жизнь – черновик, перед которым – посмотрел бы! – мои <подчеркнуто трижды. – Ред.> черновики белейшая скатерть. Я растерзана жалостью и гневом, жалостью – к своим, гневом – на себя: за то, что терплю. Презираю себя за то, что по первому зову (1001 в день) быта срываюсь с тетрадки, и НИКОГДА – обратно. Во мне протестантский долг, перед которым даже моя католическая любовь (к тебе) – шутки, пустяк.
Внешне: я живу не «за границей», а на поселении, сама готовлю, качаю воду, стираю, нянчу Георгия, занимаюсь с Алей по-французски (вспомни К.И. Мармеладову – это я) [489]. Я неистово озлоблена, и меня не любят, восхищаются, боятся. Целый день киплю в котле. Поэма «Крысолов» пишется уже четвертый месяц, не имею времени думать, думает перо. Утром 5 минут (время присесть), среди дня 10, вечером вся ночь, но ночью не могу, другая я оживаю (слушающая, а некого, даже шумов садика – ибо хозяева запирают выходную дверь с 8 часов вечера, а у меня нет ключа). Борис, я живу фактически взаперти. У тебя хоть между редакцией и редакцией, редакцией и домом, есть куски, отрывки тротуара, пространства, я живу в котловине, задушенная холмами: крыша, холм, на холме – лежа – туча: туша. Друзей у меня нет, – здесь не любят стихов, не нужны, а вне – не стихов, а того, что́ их создает <вариант: из чего они> – что я? Негостеприимная хозяйка, молодая женщина в старых платьях. Да еще с мужской иронией!
Где я живу – деревня, с гусями, с водокачками. В Праге бываю раз в месяц, за иждивением [490], и вся <вариант: только и> радость – что не опоздала на поезд (роковое созвучие! <вариант: предначертанность созвучия>). Если бы восстановить мой день, шаг за шагом, жест за жестом – а попытаюсь! – получилось бы что белка в колесе и что рабочий у станка (и спасает равномерность! <вариант: однообразие> порядок муки, пытки), не белка и не рабочий – просто кельнерша в <оборвано>
Не 8-часовой, а 24-часовой рабочий день.
Ты не думай: деревня: идиллия. Деревня: свои две руки и ни секунды своего времени. Деревьев не вижу, дерево ждет любви (внимания), а дождь мне важен поскольку просохло или не просохло белье.
Вот я тебя не понимаю: бросить стихи. А тогда что? С моста в Москву-реку? Да, милый друг, со стихами как с любовью: она тебя бросает, а не ты ее <вариант: важно, чтобы она тебя бросила, не ты ее>. Ты же у лиры – крепостной.
_____
Две комнаты – крохотные, исчерченные трубами, железная печка, как в России. Все вещи наруже, не ходишь – спотыкаешься, не двигаешься – ударяешься. Посуда, табуретки, тазы, ящики, сплошные острия и углы, вся нечисть быта, яростная. Тетрадям одним нет места. На том же столе едят и пишут (муж – докторскую работу «Иконография Рождества» [491], Аля – французские переводы, я – налетом – Крысолова).
_____
Не писала Вам домой – инстинкт. Оказия – в никуда («во сне всё возможно» <вариант: почти что на тот свет>), адрес – обязывает. В Вашем пожелании я вижу призыв к порядку. Подчиняюсь.
Впервые – Души начинают видеть. С. 117–119. Печ. по тексту первой публикации.
52а-25. Б.Л. Пастернаку
Вшеноры, близь Праги, 14 июля 1925 г.
Борис,
Первое человеческое письмо от тебя (остальные Geisterbriefe), и я польщена, одарена, возвеличена. Ты просто удостоил меня своего черновика.
А вот мой черновик – вкратце: 8 лет (1917 г. – 1925 г.) киплю в быту, я тот козел, которого непрестанно заре– и недорезывают, я сама то варево, к<отор>ое непрестанно (8 л<ет>) кипит у меня на примусе. Моя жизнь – черновик, перед которым – посмотрел бы! – мои <подчеркнуто трижды> черновики – белейшая скатерть. Презираю себя за то, что по первому зову (1001 в день!) быта (NB! быт – твоя задолженность другим) – срываюсь с тетрадки, и НИКОГДА – обратно. Во мне протестантский долг, перед которым моя католическая – нет! моя хлыстовская любовь (к тебе) – пустяк.
Ты не думай, что я живу «за границей», я живу в деревне, с гусями, с водокачками. И не думай: деревня: идиллия. Деревня: свои две руки и ни одного своего жеста. Деревьев не вижу, дерево ждет любви (внимания), а дождь мне важен поскольку просохло или не просохло белье. День: готовлю, стираю, таскаю воду, нянчу Георгия (5 ½ мес<яцев>, ЧУДЕСЕН), занимаюсь с Алей по-франц<узски>, перечти Катерину Ивановну из «Преступления и наказания», это я. Я неистово озлоблена. Целый день киплю в котле. Поэма «Крысолов» пишется уже четвертый месяц, не имею времени подумать, думает перо. Утром 5 мин<ут> (время присесть), среди дня – 10 м<инут>, ночь моя, но ночью не могу, не умею, другое внимание, жизнь не в себя, а из себя, а слушать некого, даже шумов ночи, ибо хозяева запирают выходную дверь (ах, все мои двери входные, тоска по выходной – понимаешь?!) с 8 ч<асов> вечера, а у меня нет ключа. Борис, я вот уже ГОД живу фактически взаперти. У тебя хоть между домом и редакцией, редакцией и редакцией отрывки тротуара, простора, я живу в котловине, задушенная холмами: крыша, холм, на холме – туча: туша.
Друзей у меня нет, – здесь не любят стихов, а вне – не стихов, а того, из чего они – что́ я? Негостеприимная хозяйка, молодая женщина в старых платьях.
Вот я тебя не понимаю: бросить стихи. А потом что? С моста в Москва-реку? Да со стихами, милый друг, как с любовью: пока она тебя не бросит… Ты же у лиры – крепостной.
_____
Сопоставление с Есениным, – смеюсь. Не верю в него, не болею им, всегда чувство: как легко быть Есениным! Я тебя ни с кем не сопоставляю. Ты никогда не будешь ПЕРВЫМ, ведь первый – великая тайна и великий шантаж, Борис! – только какая-то степень последнего, тот же «последний», только принаряженный, приукрашенный, обезвреженный. У первого есть второй {119}. Единственный не бывает первым (Анненский, Брюсов) [492].
_____
И Прозу и поэму получила [493]. Название «Проза» настолько органично, а «Рассказы» настолько нарочито, что я ни разу, понимаешь, ни разу, с тех пор, как взяла книгу в руки, не говорила о ней иначе, как «Проза» Пастернака. Никогда – «Рассказы». Разве ты можешь писать рассказы? Смеюсь. Рассказы, это Зайцев пишет. Проза, это страна, в ней живут, или море – черпают ладонью, это ЦЕЛЬНОЕ. А рассказы – унизительная дребедень. Дурак издатель. Ах, Борис, сколько дураков и наглецов.
_____
О Георгии узнал от Аси? Передай ей, что я ей писала бесчисленное число раз по самым фантастическим адресам, посылала книги, деньги и вещи. Передай ей, что я ее люблю и что я все та же. И что от нее за 3 ½ года не получила ни строки, только раз – устную весть через какого-то чужого, с какой-то службы. И еще – давно от Павлика [494].
<Конец первого листа письма. Остальная часть письма не сохранилась.>
<На полях:>
Адр<ес>: Чехо-Словакия, Všenory, č
Дошел ли «Мо́лодец»? Послан с оказией.
Впервые – НП. С. 291–293 (с неточной датой и без окончания). СС-6. С. 247–248. Печ. по: Души начитают видеть. С. 119–121.
53-25. A.A. Тесковой
Вшеноры, 12-го авг<уста> 1925 г.
Дорогая Анна Антоновна,
Не люблю открыток, да и Вы не любите, но письмо написать не соберешься, а открытка – все-таки – что-то [495].
Где Вы и что́ Вы? Всё ждала от Вас весточки. Как здоровье Вашей мамы и Ваше? Что делаете, что читаете?
О нас, вкратце: С<ергей> Я<ковлевич> вот уже месяц, как в санатории (Земгорской Здравнице) [496], за эту зиму потерял 18 кило<граммов>, сейчас весит 62 <килограмма>, вес костей. Аля и Георгий растут и цветут. Живем без прислуги (разбалованная мною, ушла со скандалом), с трудом, но пишу. Заканчиваю воспоминания о Брюсове [497]. Вот бы хорошо – отрывки в Pragerpresse [498]. Не знаете ли адреса Кубки? [499] Если бы написали ему (о Брюсове для Pr
Когда возвращаетесь? Как погода? У нас круглые грозы.
Целую нежно, привет Вашей матушке и сестре [500]. От Али также поцелуй.
М.Ц.
Пишу в 5 ч<асов> утра, в неизменном спутнике – Вашем халате. Из коричневого костюма вышло мне отличное платье, все хвалят.
Впервые – Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 31 (с большими купюрами). Печ. по Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 23, с уточнением по: Письма к Анне Тесковой, 2009. С. 36.
54-25. В.Ф. Булгакову
Вшеноры, 12-го августа 1925 г.
Дорогой Валентин Федорович,
Спасибо за сведение, – об отзыве, естественно, ничего не знала. Фамилия Адамович не предвещает ничего доброго [501], – из неудавшихся поэтов, потому злостен. Издал в начале революции в Петербурге «Сборник тринадцати» [502], там были его контрреволюционные стихи. И, неожиданная формула: обо мне хорошо говорили имена и плохо – фамилии.
Но отзыв разыщу и прочту.
Заканчиваю воспоминания о Брюсове [503]. Зная, что буду писать, ни Ходасевича, ни Гиппиус, ни Святополка-Мирского не читала [504]. По возвращении С<ергея> Я<ковлевича> устрою чтение, – м<ожет> б<ыть> приедете? С<ергей> Я<ковлевич> возвращается недели через две, несколько поправился.
Да! В «Поэме Конца» у меня два пробела, нужно заполнить – как сделать? [505] Привет.
МЦ.
Впервые – ВРХД. 1991. № 161. С. 193–194 (публ. Д. Лерина). СС-7. С. 9. Печ. по СС-7.
55-25. O.E. Колбасиной-Черновой
Вшеноры, 14 августа 1925 г.
Дорогая Ольга Елисеевна,
Обратное Вам, а не обратное мне, – я ведь тоже себялюбец, хотя и в другом. Но и мне обратно достаточно, – этим и прельщена. Кроме того, единственный человек (из чужих), кто сам тянется ко мне, без меня скучает и – что главное – меня не судит [506]. Она меня определенно любит, по-своему, рывком, когда с натиском, но – любит, зверь чужой породы – зверя всем чужой породы – меня. И лицо прелестное. И голос. (С таким должны петь, чист только в пенье.) И не навязывает мне своей семьи, дает себя мне – вне, только по ночам, в свои часы. Все это ценно. И я не умею (еще как!) без чужой любви (чужого). А «Мариночка» тот же захват, что и во всем, что и вся. Ее, как меня, нельзя судить, – ничего не останется.
_____
Живу трудно, удушенная черной и мелкой работой, разбито внимание, нет времени ни думать, ни писать. Кончаю воспоминания о Брюсове. «Крысолова» забросила (мой монархизм). С<ережа> скоро возвращается. Ему необходимо не жить в Чехии, уже возобновился процесс, здесь – сгорит. О зиме здесь не хочу думать: гибельна, всячески, для всех. Аля тупеет (черная работа, гуси), я озлеваю (тоже), С<ережа> вылезает из последних жил, а бедный Мур – и подумать не могу о нем в копоти, грязи, сырости, мерзости. Растить ребенка в подвале – растить большевика, в лучшем случае вообще – бомбиста. И будет прав.
Да! Вы спрашиваете о том, достоверна ли я с А<нной> И<льиничной>. – Пожалуй, нет. – О моем отношении к П<астерна>ку она знает, п<отому> ч<то> отправляла, через мать, письмо и книгу. Об остальном, по-моему, ничего.
_____
В дружбе ли с «дорогим»? Не знаю. М<ожет> б<ыть> в очень далекой. Он все пытается устроить свою жизнь, точно это так важно устройство его жизни, жизни вообще. От Ст<алин>ского и Лебедева вижу, во всяком случае, больше внимания и человечности. Он занят только собой, данным собой, мне в данном тесно.
_____
Живу без людей, очень сурово, очень черно, как никогда. Не изменяет, пожалуй, только голова. Знаю, что последнее, когда буду умирать, будет – мысль. П<отому> ч<то> она от всего независима. Для чувств же нужны поводы, хотя бы мельчайшие. Так я, без намека на розу, не могу ощутить ее запах. А «роз» здесь нет. (Полные кусты, не те.)
_____
Мур чудный. 6 ½ мес<яцев>. Начинает садиться (с ленцой). Говорят (ваш сон в руку), похож на Алю. Раскраска, пожалуй, та – светлота масти – черты острей. М<аргарита> Н<иколаевна>, уезжая (едет в Париж насовсем), оставила ему целое приданое.
_____
Кесселю очень хочу написать, и – пожалуй еще больше – о нем. Есть места гениальные. (Юсупов – Распутин [507].) Но боюсь ввязываться – мало писать не умею, в «В<оле> Р<оссии>» с «Крысоловом» по пятам. Если ему пишете, передайте мое восхищение и причину (невозможность мало сказать!) молчания. Ибо что́ о статье то же о письме.
Только что большое письмо Ади с описанием велосипедов, – Оли на жердочке – кабинки – одеяла – дождя. Да ведь это моя жизнь – с кем-то – куда-то – ни за чем. У нас с Вами и Адей, кроме всего остального, чудесно совпадает темп жизни. О, как давно, как давно, мне кажется – годы! я не была, в жизни, собой.
_____
Вадиму не ответила не из невнимания, ненаписанное письмо не на совести, а в сердце (пишется!). И Вадима и Володю [508] считаю своими, одной породы, мне с ними, им со мной будет легко. Лиц их не вижу, голоса слышу.
Ольга Елисеевна, это будет чудесная жизнь, когда я приеду! Вдруг поняла, п<отому> ч<то> сказала: голоса.
К литераторам ходить не будем, не люблю (отталкиваюсь!) кроме Ремизова никого из парижских. И, м<ожет> б<ыть>, еще Шмелева [509]. К литераторам ходить не будем, будем возить Мура в коляске, а по вечерам, когда он спит, читать стихи. (Хорош Париж? Но ведь живешь не в городе!)
Пусть Адя не обижается, что не пишу ей сегодня отдельно, сейчас купать Мура, готовиться к завтрашнему иждивению, мыть голову, писать С<ереже> письмо – так, до глубокой ночи. Сплю не больше пяти часов вот уже полгода.
_____
Стихи пришлю, как только доперепишу Брюсова [510]. Не сердитесь, что не поздравила с именинами, это ведь только день рождения Вашей святой, – не Ваш. И, ради Бога, ради Бо-га никаких подарков к минувшим моим! Не надо растравы, все вещественное от близких растравляет, я еще не совсем закаменела.
_____
Аля огромная (стерьва Мякотина [511] – м<ожет> б<ыть> от стервозности – ей дала 16 лет), с отросшими косами, умная, ребячливая, великодушная, изводящая (ленью и природной медлительностью). Ей очень тяжело живется, но она благородна, не корит меня за то, что через меня в этот мир пришла. С 4-ех лет, – помойные ведра и метлы – будет чем помянуть планету!
_____
Целую всех: Вас, Адю, Наташу (разъединяю, п<отому> ч<то> близнецы), Вадима (разъединяю, п<отому> ч<то> братья), Олю и Володю. (А Володя – в хвосте.)
МЦ.
<Приписки на полях:>
Скоро пришлю снимки – Алины, Муркины и свои, завтра куплю пластинки, снимает А<лександра> 3<ахаровна>.
Одновременно пересылаю «В огнь-синь» [512]. Пометки чернилами – слонимовские, карандашные – мои. Подробности – Аде на отдельном листочке.
Был бы жив Гуковский [513] – взяли бы в «Совр<еменные> Зап<иски>».
Рецензии в «Звене» не читала, но знаю от вегетар<ианца>-председателя С<оюза> Пис<ателей> Булгакова, что есть таковая. Но так как в «Звене» меня всегда ругают – не тороплюсь [514]. («Я люблю, чтобы меня до-о-лго хвалили!») [515]
Впервые – НП. С. 188–192. СС-6. С. 749–752. Печ. по СС-6.
56-25. В.Ф. Булгакову
Вшеноры, 23-го авг<уста> 1925 г.
Дорогой Валентин Федорович,
Чтение Брюсова будет во вторник, 25-го, в 9 ч<асов> на вилле «Боженка» у Чириковых (Вшеноры) [516].
Не известила раньше, п<отому> ч<то> все никак не могли сговориться слушатели.
Очень жду Вас. Приехал С<ергей> Я<ковлевич> и также будет рад Вас видеть.
Итак, ждем Вас у Чириковых. Всего лучшего.
МЦветаева
P.S. Переночевать Вам устроим, – п<отому> ч<то> чтение в 9 ч<асов> вечера, а посл<едний> поезд (в Прагу) 9 ч<асов> 45 м<инут>.
Впервые – Письма Валентину Булгакову. С. 26. СС-7. С. 9. Печ. по СС-7.
57-25. Ф. Кубке
Вшеноры, 26-го августа 1925 г., среда
Дорогой Франц Францевич,
Самое позднее – послезавтра, в пятницу, отправлю Вам I ч<асть> [517] «Героя труда» (записи о Валерии Брюсове), неделю спустя – II ч<асть>. Так что, не позже как дней через десять, у Вас будет вся вещь (около двух листов), из которых и выберете, по своему усмотрению, для «Prager Presse» [518]. Я лично посоветовала бы взять «Вечер поэтесс», дающий не только Брюсова, но картину времени (1921 г.). Прочтете увидите.
Очень, очень благодарна Вам за Вашу заботу, при Вашей занятости это – героизм.
Фотографию {120} пришлю, как только разыщу, – думаю, тоже в пятницу. И скоро – Вам лично – фотографию своего Георгия, в обмен на Вашего.
Сердечный привет Вам и Вашей супруге от С<ергея> Я<ковлевича> и меня.
МЦветаева
P.S. Знакомы ли Вы с книгой прозы Бориса Пастернака? [519] (Борис Пастернак – Рассказы, есть на советской книжной выставке). Самое замечательное достижение современной русской прозы. Буду писать о ней. Лелею мечту устроить ее на чешский, хотя бы частично (в книге четыре рассказа). Язык, при всей своеобразности, вполне переводим. Один из рассказов «Воздушные пути», перепечатанный в журнале «Своими Путями» [520], будет Вам передан Сергеем Яковлевичем. Прочтите – перечтите – а, главное, вчитайтесь. И скажите, есть ли надежда с переводом? Человек в отчаянном положении (в Москве), занят составлением детских хрестоматий (Бедные дети!!) и помирает с голоду. В моей статье о Брюсове найдете один его вопль (имя не названо).
_____
А отчество мое – самое простое – Марина Ивановна.
_____
Еще раз спасибо за участие. Очень радуюсь Вашей статье. Мой второй родной язык – немецкий (между нами!)
_____
Отчего никогда не выберетесь к нам, во Вшеноры? Собрались бы как-нибудь, с Анной Антоновной. Бывают чудесные дни, и еще будут. Познакомитесь с моими детьми.
Впервые – Československa rusistiká. Прага. 1962. № 1. С. 50–51 (публ. В.В. Морковина, с купюрами). СС-7. С. 24. Печ. впервые полностью по копии с оригинала, хранящегося в РГАЛИ (Ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 134).
58-25. Ф. Кубке
Вшеноры, 29-го августа 1925 г., суббота
Дорогой Франц Францевич,
Отправляю Вам «первый транспорт» Брюсова, глава «Вечер поэтесс», как сами увидите, не закончена. Остальное – через неделю. А с фотографией – не знаю как и быть: не оказалось ни одной. М<ожет> б<ыть> в понедельник выберусь в Прагу и снимусь (для паспорта готовы в тот же день). Тогда в редакции получат во вторник.
Если не лень, напишите мне впечатление о Брюсове, не знаю, не слишком ли местно для чешско-немецкого читателя. Последующее – окончание «Вечера поэтесс», глава «Бальмонт и Брюсов» (сопоставительная оценка личности и творчества) и последние слова, заключение.
Шлю привет Вам и Вашей супруге. С радостью повидала бы обоих.
МЦветаева
<Приписка на полях:> Может быть в понедельник же зайду в редакцию «Prages Presse».
Впервые – Československa rusistiká. Praha. 1962.№ 1. C. 51 (публ. B.B. Морковина)(с купюрами). Печ. по копии с оригинала, хранящегося в РГАЛИ (Ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 134.)
59-25. Г.И. Альтшуллеру
<Август 1925 г.>
Дорогой Григорий Исаакович,
– Вы самый шумный невероятный герой мира – скучаю по Вас. Я с Вами не простилась, – не умею прощаться. С Вами было совсем не скучно. Проститься с Вами – бывшее для меня несравненно больше, чем Вы могли представить – было бы: закинутые руки за шею. А этого – среди беда дня, на станции Вшеноры, на глазах у всех спутников и <нрзб., пассажиров?> сделать было нельзя. Поэтому не простилась.
Голубчик! Есть иные миры: перестать <нрзб.>. Так я живу – я никогда так Вас не любила, как в тот вечер, когда Вы мне говорили о них. В тот вечер я праздновала победу: весь мой мир – над Вашим: переставляя <нрзб., проходящего?> над просто стоящим. В тот вечер мы с Вами были одного мира. О, не смейтесь. Читать меня не как женщину, а как поэта, допустить первую ошибку (как в Grün Gesicht {121}) [521]. Я хочу Вам так сказать, что Вы мне весь этот год были дороже всех. Я все время хотела, чтобы Вы это знали, но у меня не было слов, был жест – поцеловать Вам руку [522] <не окончено>
Печ. впервые. Набросок письма в черновой тетради, хранящейся в РГАЛИ (Ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 12. л. 367).
60-25. O.E. Колбасиной-Черновой
Вшеноры, 1-го сентября 1925 г.
Дорогая Ольга Елисеевна,
Поздравляю Вас и Адю с Вадимом, вернее – Вадима с Вами и Адей, – со всеми вами [523]. Вы – семья, на которой можно жениться целиком.
Адя решительно подражает мне: 16-ти лет пишет блестящие статьи и 16-ти лет выходит замуж. Адечка, лучше рано, чем поздно: матери Гёте не было 17-ти лет [524], когда он родился, и она, позднее, говорила ему: «Ты хитрец, ты мою молодость взял в придачу». Но раньше 16-ти нельзя – тогда уже Комсомол.
Аля очень озабочена Вашим свадебным нарядом, будущими детьми, переправкой коляски, всем бытом брака, который, по моему опыту – знает, труден. Новость узнали от Анны Ильиничны, начавшую со словами: «Мы с Вами будем родственниками». И, знаете, я только потом усомнилась, вернее задумалась, – каким это образом? – так сильна, должно быть, убежденность внутреннего родства.
_____
Наседает осень. С угольщицей в ссоре, – дважды взяла за метраж углей – не знаю, чем будем топиться. Париж туманен. Надо решать: либо муравьиные запасы здесь, на зиму, либо стрекозиный танец по визам. Предлагают здесь, во Вшенорах, целый ряд квартир, – духу не хватает! Единственное поме– и перемещение, которое я хочу – поезд! Но бесконечно жаль С<ережу>, который три-четыре месяца должен быть здесь, срок подачи докторской работы – ноябрь, после чего еще три месяца иждивения.
У него, кстати, объявилась астма. Что с ним дальше будет – не знаю. Но томить Мура в сырости и копоти тоже духу нет Не знаю, что́ делать.
Сейчас ему 7 мес<яцев> с неделей, если ехать в середине октября – будет 8 ½ м<есяцев>. Доехать можно, он веселый и тихий.
Встает также вопрос детской кроватки. Мур уже сидит, через месяц будет вылезать, везти отсюда нет смысла, здесь очень средняя – 375 кр<он>, а я хочу хорошую, надолго. (Аля в своей спала до 6-ти лет.) М<ожет> б<ыть> узнаете, на всякий случай, дорогая Ольга Елисеевна, цену хорошей и средней кроватки – там? (Для меня «там», для Вас – здесь.)
Ехать Мурке, если в октябре, есть в чем: чудесное голубое вязаное пальтецо, связанное А<лександрой> 3<ахаровной>, позже – не в чем, а покупать здесь дорого и жалко.
