Текст книги "После развода. Дойти до края (СИ)"
Автор книги: Марина Безрукова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)
Глава 19
Глава 19
Юлия
Удивительная вещь – человеческая память. Держит своего хозяина всегда на крючке. Как фокусник, выуживает из мешка что-то яркое, пахнущее ирисками и снегом, бросает прямо в руки, чтобы ты мог снова почувствовать запах, ощутить вкус, порадоваться. А может и закинуть в мешок с концами, и сколько ни ройся – больше не найдешь. Иногда лишь коснешься мимолетно, подумаешь, что вот сейчас-сейчас вытянешь наружу, но нет… Лишь намек так и останется висеть в воздухе.
А для каких-то воспоминаний память приберегла драгоценную шкатулку. Закрыла, но ключ не выбросила. Можешь в любой момент зайти, открыть, зажмуриться от счастья. Вспомнить.
Только расплатой за это будут слезы. Или обида. Лучше, когда легкая грусть.
Вот и наведываются к той шкатулке редко. Зачем бередить сердце?
Но сегодня я ее открыла. Схватила самое ценное и убежала туда, куда убегала, когда было больно, страшно и непонятно. К Горану.
***
Прошлое
В тот вечер мелкие осколки дождя засыпали меня с головой. Я спешила к Соне, моей однокласснице. Она пригласила меня на день рождения сестры. С Машей я была знакома еще по школе, хоть она и была на три года нас старше.
У Сони к вечеринке был корыстный интерес. Маша, студентка мединститута, обещала познакомить ее со своими однокурсниками.
– А это, значит, что? – ликующе выплясывала передо мной Соня.
В карих глазах плескался восторг.
– Что? – не поняла я.
Соня разочарованно крутнула головой.
– Это значит, что я познакомлюсь с кем-то постарше! И тогда Вероничка сдохнет от зависти!
Вероничка недавно увела у Сони Мишу. Они официально встречались почти год, когда в класс заявилась новенькая. Мишка не устоял. На фоне мелкой пигалицы Сони, Вероника Буськина выглядела кинозвездой. Да она и была ею. Папа у нее выступал продюсером, снимал «мыло», как пренебрежительно отзывалась о сериалах его дочь, но денег давал с условием, что одна из ролей достанется Никуше.
Вот и засветилась Никуша на экране. Правда, все ее роли были одинаковыми. Вероника с каменным лицом цедила реплики, нещадно их путала, импровизировать не умела, поэтому просто-напросто зависала в моменте и молча таращила в камеру серые, навыкате глаза.
Режиссер рвал на голове остатки волос, синел от нехватки воздуха, скрипя зубами назначал еще один дубль, потом еще один, и еще… Багровел, уносился, расшвыривая стулья и массовку в кулуары декораций, но неизменно возвращался. Попахивая коньячком, терпеливо просил ассистента объяснить «этой талантливой девочке» мизансцену, и начинал всё с начала.
Можно было, конечно, это безобразие прекратить. Но тогда господин Буськин одним махом бы и перекрыл артерию, по которой поступали живительные денежные знаки. А без них наступил бы и закат карьеры режиссера.
В общем, Мишка бросил Соню в один день, но ее злость почему-то выплеснулась не на него, а на разлучницу. Теперь уязвленная подруга жаждала реванша.
Я же шла на вечеринку просто за компанию. Дома сидеть не хотелось, там мама болтала по телефону, курила, переругивалась сама с собой из-за очередной потерянной бумажки, которая ей была нужна для лекций. Потом снова раздавался звонок, и мама, подцепив пальцами красный аппарат, тащила его к себе в комнату, плотно закрывала дверь и больше молчала, чем говорила.
На другом конце провода, как выяснилось позже, висела ее судьба – Толик. Но я об этом еще не догадывалась.
Вечеринка была в самом разгаре. Маша в облегающем платье цвета морской волны, принимала поздравления, едва успевая перехватывать бокалы с шампанским. Тесная квартирка казалась вдвое меньше из-за набившейся в нее толпы. Воздух гудел от ароматов духов, вина, легкого дымка сигарет, а на маленьком столе горкой лежали подарки. Сторожил всё это богатство большой розовый заяц – подарок от одного из сокурсников.
Сквозь музыку доносились вспышки смеха, в потолок летели пробки шампанского, и все присутствующие старательно ловили бокалами бьющую через край пену. Студенты-медики не отставали, успевая при этом проводить мини-лекцию о влиянии этанола на нервную систему.
Поболтав с Машей, я взяла стакан апельсинового сока и села на стул в углу комнаты – между диваном и балконом. Здесь меньше пахло дымом. Ни танцевать, ни влезать в разговоры мне не хотелось. Моим любимым занятием было наблюдать. Тем более что и компания была очень разношерстной.
Вокруг Маши всегда собирались самые яркие, самые веселые и самые талантливые. Да и сама она была зажигалкой.
Когда в комнату вошел высокий темноволосый парень, я не заметила. Просто неожиданно зябкий ветерок, продувающий сквозь штору, стал теплым. Дунул в лицо, заблудился в ресницах, растрепал волосы и окутал ароматом, от которого я замерла на месте, а потом понемногу принялась распутывать донесшийся до меня шлейф.
Кожей ощутила, как рядом со мной задрожало полуденное жаркое солнце, подсушило луговые травы, капнуло каплей масла с дерева оливы и распылило горьковатый запах фисташек.
Отыскивая источник этого аромата, я медленно повернула голову и увидела его глаза. Они были похожи на растопленный свинец, только с мягким и теплым оттенком. Парень смотрел на меня, не отрываясь. Неожиданно его губы изогнулись, обнажив белоснежные ровные зубы. Глаза заискрились солнечными зайчиками. Он шагнул ко мне.
– Горан, – сказал он, чуть сжимая кончики моих пальцев.
– Юлия, – вытолкнула я из груди воздух.
– Джу-лия, – повторил он по слогам, словно пробуя имя на вкус.
Через час мы ушли на улицу. Под дождь. Мы гуляли, болтали обо всем и ни о чем, смеялись и были свободны, как ветер. Весь мир распахнулся навстречу. А мне казалось, что после долгого путешествия я наконец-то вернулась домой. К родному человеку.
Горан. Горец… Мой горец. А если с древнегерманского, то «защитник».
Так думала я. Пока не вышло, что мой защитник оказался предателем и трусом.
Глава 20
Глава 20
Юлия
Три встречи. Понадобилось всего три встречи, чтобы влюбиться в него по уши.
Я до сих пор помню рубашку, которая была на нем надета. Я помню его запах. Ему не нужен был парфюм. От него пахло южной ночью, нагретыми за день шершавыми скалами, балканской сосной и морем.
Мы много гуляли. И впервые я была рада, что мама была занята только собой и своими ежевечерними разговорами с неизвестным мне собеседником.
В один из вечеров Горан сказал, что хочет отвести меня в свое самое любимое место в городе. Мы оказались в центре, прошли по набережной Мойки, нырнули в одну из арок и, пройдя цепочку дворов-колодцев, оказались рядом с шестиэтажным доходным домом.
Горан движением пианиста пробежался по кнопкам кодового замка и потянул на себя дверь. Мы затопали наверх по полустертым каменным ступеням. Сколько они повидали подошв? В первые этажи неспешно поднимались лакированные ботинки или сапожки со множеством пуговок, выше шагали башмаки со штиблетами или туфли с узким или широким каблучком. А совсем высоко, в мансарду, взбиралась запыленная, а нередко и дырявая обувка.
Когда мы не остановились на самом верху, я догадалась, что Горан ведет меня на крышу. Пригнув голову, я шагнула за ним во тьму чердака. Загремела старой кастрюлей, попавшей под ноги, вцепилась крепче в теплые пальцы. Мне не было страшно, хотя я с детства боялась темноты. С этим парнем я могла бы пойти куда угодно. Разве можно ему не поверить?
Я была уверена, что будущие пациенты также безоговорочно ему доверятся. Горан будет самым лучшим хирургом. Так он решил еще в детстве, хотя семья настаивала на политехническом институте в Москве. Но Горана поддержал дед. Такой же упрямый, как и его внук. Нахмурил черные без проблеска седины брови, глянул на сына, так что тот замолчал на полуслове, и негромко пристукнув узловатой палкой, сказал:
– Пусть делает по-своему…
Горан поступил в первый мед в Петербурге. Дед передал все свои сбережения сыну и через год умер.
Мы выбрались на крышу и зашагали по покрытой ржавыми кляксами крыше. Под ногами загрохотали жестяные полотна. Вездесущий питерский ветер заплясал вокруг нас невидимый танец. Горан обнял меня, прижал спиной к себе, заслонил от яростных порывов.
Мы замерли, глядя на закат. Он разливался по небу, словно кто-то опрокинул огромную чашу с расплавленным золотом и гранатовым вином. Ярко-оранжевые всполохи плавно переходили в розовые с вкраплениями багрового и аметиста.
Темная Нева взмахивала рукавами волн, пыталась дотянуться до богатства неба, мечтая заполучить их все сразу. Ржавая крыша под ногами снова громыхнула, напоминая, куда мы забрались. Но мне было всё равно. Я не чувствовала опасности. Только теплое дыхание Горана на моей шее, его сильные руки, которые защищали меня от всего мира, его крепкие объятия. Казалось, что мы одни во всем городе, на всей планете. Только я и он.
Безграничное счастье окутало меня с ног до макушки. Горан опустил голову, его подбородок коснулись моих волос, и я почувствовала лёгкое прикосновение его губ к моей щеке. Он должен был обжечься, потому что мои щеки полыхали не хуже заката. Пульс зашкаливал, и мне казалось, что ни ветер, ни звуки вечернего города не могут заглушить стук моего сердца.
Я резко обернулась, и Горан сразу же нашел мои губы. Получилось это так естественно, будто мы целовались уже тысячу раз. Перед глазами почему-то вспыхнул «Поцелуй» Густава Климта – с густым и теплым желтым цветом, который затопил душу. Мы тоже стояли над обрывом, только под ногами были не цветы, а подернутое пятнами железо и городская улица.
Спустившись с крыши, мы еще долго гуляли. Горан держал меня за руку и рассказывал о своей стране, о крошечном городке Хум, где живет всего тридцать жителей, о соборах и монастырях. И, конечно, о теплом море и островах.
– Volim te… – сказал он мне через две недели.
И я поняла. Хотя Горан хорошо говорил по-русски, в любви он признался на хорватском.
– Люблю тебя… – повторила и я, глядя ему в глаза.
Кубарем пролетела осень, наступила зима – слякотная, колючая, сырая. Отпраздновали мои семнадцать. Мама с Толиком об отъезде пока не заговаривали. Иногда обсуждали что-то на кухне, но дальше разговоров дело не шло. И я успокоилась. Ничего не изменится. Мы с Гораном так и будем вместе, а потом уедем к нему. Ординатуру он собирался заканчивать в Загребе или Сплите.
Всё рухнуло, в марте.
– Мне нужно уехать, – сказал Горан, хмуро глядя в сторону.
Воротник черного пальто поднят, в волосах искрятся капли весеннего дождя вперемешку со снегом.
– Отец телеграмму прислал, мама больна. Похоже, дела не очень… Надо ехать.
Меня обдало холодом. Не потому что промозглый ветер пробрался под куртку, а от одной мысли, что я не увижу Горана несколько дней. Или недель?
Горан коротко взглянул на меня, загреб в охапку, прижал к себе так крепко, что я почти задохнулась. Лучше умереть, чем быть без него. Мы стояли, вцепившись друг в друга, как будто прямо сейчас невидимая сила может растащит нас в разные стороны. Я гнала это жуткое ощущение, но оно, кривляясь и зобно скалясь, так и маячило рядом.
– Надолго? – спросила я, стараясь улыбаться.
Губы замерзли и плохо меня слушались. Март в Петербурге бывает злее января. Горан пожал плечами. Обхватил меня за плечи, заглянул в лицо. Смотрел пристально, не моргая, и я увидела: ему тоже тяжело.
– Я постараюсь быстрее, Джулия… Завтра самолет.
Я кивнула и снова улыбнулась дрожащими губами. Конечно, он не может не ехать. Но это ведь ненадолго? Да, ведь? Да?
– А сейчас поедешь со мной? – спросила я храбро.
– Поеду. Куда?
– На дачу. Здесь недалеко, с Финляндского вокзала.
В электричке мы молчали, просто держались за руки и молчали.
***
Проснулась я от того, что на крыльце что-то громыхнуло. Следом послышался мамин истеричный голос.
– Толя! Толяша! Смотри, влезли, сволочи! На той неделе к соседке, к Зое Борисовне, а теперь к нам? Обнесли ведь, заразы! Точно обнесли! Я так и знала! Ох…
Я испуганно подскочила на кровати. Горан крепко спал, обняв подушку. В панике я кинулась одеваться. Руки тряслись, и я никак не могла разобраться с вещами, сваленными тут же в кучу. Пол был холодным, за ночь тепло от печки выветрилось.
Прошлой ночью мы долго сидели перед огнем. Возможно, просидели бы так и всю ночь, если бы я первая не поцеловала Горана. Мама с Толиком должны были ночевать у его знакомых. Тоже на даче, но только совсем в другом поселке, на другой стороне залива. Как они здесь оказались?
Как выяснилось позже, маме понадобились стеклянные банки. Для меда, который знакомые Толика привезли откуда-то из-под Уфы прямо в большой кадке.
– Горан! Горан! – зашептала я, тряхнув его за плечо. – Вставай!
Он только успел натянуть джинсы, как в комнату ворвалась мама. Толик задержался у входа. Я видела через окно, как он тыкал пальцами-сосисками в телефон.
– Юля? Что… Ах ты…
От звонкой пощечины я пошатнулась. Горан быстро шагнул вперед, задвинул меня за спину и встал перед мамой. Она взвизгнула и попыталась кинуться на него, но вовремя подоспевший Толик перехватил ее руки. По его лицу скользнула сальная ухмылка, а взгляд быстро обшарил мои голые ноги.
– Как ты могла? Ты… – мама захлебнулась гадким словом. – А тебя я посажу! – плюнула она в сторону Горана.
– Я люблю вашу дочь. И женюсь на ней, – сказал Горан.
Я вцепилась ему в плечо.
Толик вытянул маму из комнаты и плотно закрыл дверь.
Глава 21
Глава 21
Юлия
– До конца каникул ты будешь сидеть здесь!
Мама ткнула пальцем куда-то в пол. Я равнодушно отвернулась к стене. Горан обещал позвонить, но мама демонстративно перерезала ножницами шнур от телефона. Моя Нокиа была тоже бесполезна.
Горан оставил мне электронный адрес брата, но у нас дома не было компьютера. К Соне, у которой он есть, меня не отпустят. Значит, нужно просто затаиться и переждать. Горан вернется, и мы снова будем вместе.
А пока я, игнорируя мамины крики, могла убегать в ту нашу ночь на даче. Цеплялась за воспоминания. Потрескивающие в печке дрова, покрытые дрожащей паутинкой пепла угли, просвечивающая как огонь его ладонь и моя маленькая ладошка.
Мы чистота, – сказал мне тогда Горан.
Не исчезай, – шептал он мне позже. – Я не дам тебе исчезнуть, Джулия.
Ты во мне навек, слышишь? Навек, – сказал он, когда мы засыпали.
Он положил мою руку себе на сердце, прижал и не отпускал до утра.
Прошла неделя. Каждый день я стояла у окна, всматриваясь в голубые сумерки.
– Ага, жди, жди… – усмехалась мама. – Нужна ты ему больно. Как говорится: поматросил и бросил. Слил всю грязь, когда приспичило, и в кусты. Уже, небось, следующую окучивает. Жених…
Я молчала, мечтая оглохнуть. В голове тяжелым шаром перекатывалась боль. От затылка ко лбу и обратно. Мама не унималась.
– А ты тоже ума палата. Какому-то цыгану поверила…
– Он хорват.
– Что? Да всё равно. Нищеброд. С гор слез, где овец пас… Или он рыбу ловил? Врачом он будет… Смешно!
Каникулы закончились и первое, что я сделала после уроков, побежала к Соне. В письме я спрашивала, когда Горан приедет, просила написать, оставила Сонин номер телефона. Дома в коридоре из-под тумбочки по-прежнему сиротливо торчал отрезанный шнур. Маме хватало общения на работе, а Толику и подавно это всё не нужно было. Футбол по телику и вонючая жирная рыба на бумаге – вот и все его интересы.
Толик работал главным техником в городской поликлинике. Для меня так и осталось загадкой, что моя мама смогла разглядеть в этом не очень умном человеке, который «ложил носки под диван» и презирал «ихний футбол». Чем он мог ее зацепить? У него даже своей жилплощади не было. Квартиру в пригороде Махачкалы Толик оставил бывшей жене и сыну, чем неимоверно гордился.
Каждый день я встречала Соню у школы, еще издалека пытаясь угадать по лицу новости. Но Соня отводила глаза и лишь слегка качала головой. Маша тоже пожимала плечами.
– Не знаю, Юль… – говорила она, сочувственно поглаживая меня по спине. – Кто что говорит. Слышала, что в академку вроде собрался. Но это неточно! Это же на уровне слухов всё…
Я отворачивалась, гасила внутри тревогу. Даже если и академка, он же приедет ее оформлять? И мы встретимся.
Ты во мне навек. Навек, слышишь? – нашептывал в голове его голос.
Электронных писем так и не было. Мои часто оставались непрочитанными. Я похудела и почти перестала есть. Меня беспрерывно подташнивало, я стала совсем заторможенной и вялой.
– Юля, очнись! У тебя экзамены на носу, – рубила воздух мама, перекладывая из стопки в стопку учебники на столе.
Еще через три недели я поняла, что беременна.
Два вечера я мысленно писала Горану письмо. Переставляла слова и фразы, чтобы не выглядеть жалкой или, наоборот, легкомысленной. Решительно стирала придуманные строчки и водила заледеневшим пальцем по справочнику, выискивая женскую консультацию или больницу.
Набравшись храбрости, сунулась в одну из них.
– Несовершеннолетняя? С матерью приходи, – буркнула грузная тетка в грязно-сером халате и посмотрела так, что мне захотелось немедленно провалиться сквозь землю.
Ночью, сжавшись в комок, прислушивалась к себе. Рука неуверенно скользила по гладкому животу. Неужели его слова «ты во мне навек» вот так причудливо перевернулись, и теперь со мной навек остался Горан?
– Юлька… – выдохнула над ухом Соня, выхватив краем глаза строчки на экране. – Это… правда?!
– Да, – просто ответила я, продолжая набирать текст.
Слова лились неожиданно легко. Как если бы Горан сидел напротив и слушал, внимательно глядя в лицо.
Ответ пришел на следующий день. Я так и не поняла, кто написал мне – Горан или его брат, на чью почту я посылала письма. Равнодушно и сухо меня попросили больше не писать. Еще я узнала, что Горан женился, из института документы забрал и в холодный Петербург больше никогда не вернется.
Я не дам тебе исчезнуть, – говорил он мне. И выполнил свое обещание. Исчез сам.
– Ты немедленно избавишься от… от всего этого… – с брезгливой гримасой сказала мама.
– Нет.
Голова стала пустой и звонкой, как чистое поле зимой.
– Я не позволю тебе меня позорить, слышишь? – мама нервно заходила по комнате. – У тебя сейчас непростой период… Но это всё поправимо. Ты совершила ошибку. Ее нужно исправить и жить дальше.
Я пыталась придумать, что сказать в ответ. Но мой мозг, как будто превратился в вязкое пюре. Посредине меня была такая огромная дыра, что иногда я с удивлением смотрела в зеркало – неужели никто ее не видит? В эту дыру улетало мое недавнее прошлое. И единственным, чему удалось хоть как-то зацепиться и не исчезнуть в свистящей воронке, оказался ребенок.
Стараясь не думать больше о Горане, я чувствовала лишь одно – мне нужно кого-то любить. Без любви я погибну. Не выживу.
– Толяша, может быть, всё-таки мне перевестись в твои края. Помнишь, ты же хотел? – слышала я громкий шепот на кухне. – Там никто обсуждать не станет.
– С ума сошла! А родственники мои что скажут? Знаешь, какие там правила? За такое по головке не гладят… Понимать надо.
– Ну что же тогда? И здесь никак невозможно. Соседи… знакомые… в институте сплетни пойдут. Боже, я не вынесу. Куда-то надо… Хотя бы на первое время. Чтоб не на глазах всё. Чтоб потом если что сказать, что была замужем, да не сложилось, развелась и вернулась.
Так я оказалась в пыльном провинциальном городишке у бабушкиной сестры – тети Лены. Сухой, как палка женщины, с седым каре и гребнем на затылке. Она отодвинула в сторону богатые конфетные коробки, что притащила с собой мама, равнодушно пересчитала деньги и сунула их под вязаную крючком скатерть.
– Оставляй. Куда деваться-то.
Сидя на стуле, я равнодушно смотрела в окно, большую часть которого заслоняла огромная герань. Мне казалось, что я тоже вещь, которую вместе с конфетами передали на сохранение в третьи руки.
– Ненадолго, Елена Васильевна, – заискивающе тараторила мама. – Мы помогать будем, не переживайте.
– А мне-то что переживать? – вздернула жиденькие бровки тетя Лена. – Лясы поточат, да умолкнут. А прибавка к пенсии не помешает.
Мама часто-часто закивала, выскочила во двор и махнула рукой Толику. Придавив сигарету ботинком, он подхватил сумки, трудолюбивым муравьем потащил их на третий этаж.
– Я позвоню, – сказала мне мама на прощанье.
Потянулась ко мне, но я отстранилась. Тетя Лена посмотрела с усмешкой, будто оказалась на странном представлении.
– Ну, пошли, – сказала она, когда мы остались одни. – Устраивайся. Хоть и ненадолго.
Ненадолго растянулось на целых пять лет.
Глава 22
Глава 22
Таня
– Вы можете уже как-то сами между собой разобраться, – гаркнула я и захлопнула за собой дверь в ванну.
– Но она опять взяла мои носки! С капибарой. И всю мою тоналку использовала… Мам? – канючила с той стороны Лера.
Катя убежала на свидание с Мироном, но перед этим чуть ли не подралась с моей дочерью. И это называется лучшие подруги?!
Я оперлась локтями о стиральную машину и сжала голову руками. Это невыносимо! Они как кошка с собакой. То сюсюкали друг с дружкой, Лерусик, Катюня, косметикой менялись, видосики смотрели, записывали там что-то, дурачились и бесконечно ржали, а теперь шипят, как две гадюки и отказываются жить в одной комнате.
Что-то быстро закончился наш конфетно-букетный период. Неделя. Прошла всего одна неделя, а мой дом превратился в конюшню! Или в свалку. Или помойку. Кому как больше нравится.
Еще несколько дней назад Катя плакала у меня на груди, как бедный котик, а сегодня я спотыкаюсь о разбросанные кроссовки и чуть не убилась, поскользнувшись о почерневшую банановую кожуру на полу.
– Я поговорю с ней, – сказал Рома, когда я сообщила, чем вообще для меня могло закончиться это падение.
Для меня и для нашего ребенка.
– Этого мало! – возразила я, отпихивая его руки.
Рома почему-то решил, что все проблемы можно решить сексом.
– Пусть выполняет правила моего дома! А в моем доме нельзя разводить свинарник! И чужие вещи без спроса брать нельзя!
– Тань, ну что ты начинаешь… Ты преувеличиваешь. Она просто ребенок.
– Ребенок???
Разругались слово за слово в пух и прах. Ромка оделся, хлобыстнул дверью и уехал на ту квартиру. Утром, конечно, вернулся, извинялся и уверял, что серьезно поговорит с дочерью. И ведь обещание выполнил, поговорил. Только толку никакого. Сегодня вот опять утренний скандал.
Устала! Как же я устала. Гормоны, мать их… Настроение скачет туда-сюда.
Я не выдержала и расплакалась. Чтобы не услышала Лера, открыла краны и уткнулась лицом в полотенце. Рыдала долго, с наслаждением. И плевать, что Катя заметит воспаленные веки и распухшие губы, пусть, что хочет думает, лишь бы прекратила разводить свинарник.
Может, и до Ромки дойдет, что я уже на пределе.
Через полчаса, умывшись, выползла на свет божий. В квартире была тишина. Лера тоже куда-то ушла. Я посмотрела на кухонный стол. На нем по-прежнему стояла кружка, под которой расплылось безобразное коричневое пятно, рядом валялся сморщенный чайный пакетик. Лера демонстративно убрала посуду только за собой, хотя раньше ее совершенно не напрягало сделать это и за подругой.
Я поплелась в комнату, которую теперь девочки были вынуждены делить на двоих. Свалилась эта Катя, как снег на голову. Рома, когда рассказал, что она за нами шпионила, я даже не поверила поначалу. Это ж какой хладнокровной и расчетливой надо быть. А ведь ей всего пятнадцать…
Мне стало неприятно. Получается, я взрослая тетка, старательно делала вид, что просто дружу с ее мамой, а она знала, что происходит и помалкивала? Небось еще и посмеивалась за спиной.
Я невольно обхватила руками живот. А что еще можно ожидать от этой девчонки? Смотрит ангельскими глазами, а сама что-нибудь замышляет. Теперь эта мысль меня не отпускала и портила настроение.
Мне даже возвращаться домой неохота. Раньше это был наш с Лерой мирок. Тихий, уютный, девчачий. Здесь было чисто и вкусно пахло, в корзине никогда не смешивались грязные носки и нижнее белье, полотенца и джинсовая куртка со следами кофе.
В туалете не расходовалась метрами бумага, и все прекрасно знали, для чего нужен ершик. Ночью не хлопала дверца холодильника, а рано утром не звонил будильник по шесть раз с промежутком в десять минут.
Я просыпалась с головной болью и слушала это бесконечное пиликанье. И только Кате было всё равно. Она спала.
Впрочем, спали и Рома, и Лера. Он, потому что его пушкой не разбудишь, а Лера приспособилась к берушам и маске для сна.
Я вздохнула, глядя на раскиданные на полу Катины вещи. Поганка! Ничего так и не убрала! Эта курица-Юлька не смогла даже нормально воспитать! Вон, моя по струночке ходит. Знает, служанок нет. А эта малахольная разбаловала. Обстирывала, гладила, стопочками носила чистенькое, вместо того, чтобы выдрать один раз, как сидорову козу. А мне теперь расхлебывай!
Раздражение смешалось с завистью. Сидит сейчас, как королевишна, одна в огромной квартире, а мы тут на головах друг у друга ютись?
Сегодня же поставлю перед Ромой вопрос ребром. Да, мы договорились, что квартиру он пока не тронет. Но это всё было при условии, что Катя останется жить у себя дома. Кто же знал, что Юля докатится в своем психозе до того, что выгонит дочь из дома. И что, Ромка собирается спустить ей это с рук?
Я уже не раз примерила ситуацию на себя. Представила, что моя Лерка выкинула бы что-то подобное. Нет, из дома я бы ее, конечно, не выставила, но трепку бы хорошую задала. Так чтобы потом она неделю сесть на пятую точку не смогла.
Интересно, задумалась я, и в кого Катя такой манипулятор? Ведь поначалу ничего не предвещало. Первые дни Катя вела себя скромно, без конца повторяла «спасибо» и «пожалуйста», и я уже рисовала идиллические картины, как дружно мы будем жить большой и веселой семьей. Мне виделись доверительные разговоры и общие увлечения.
Поначалу я даже думала, что совместное проживание пойдет нам только на пользу. Катя будет видеть мою беременность, потихоньку привыкнет к мысли, что она старшая сестра, а значит, и станет более ответственной. Повзрослеет.
Однако вместо пасторальных картинок получилось настоящее стихийное бедствие! Реальность оказалась куда прозаичнее и неприятнее.
Я еще раз оглядела комнату, которая стала напоминать казарму и уперла руки в бока.
– Хорошо же, Катенька… – улыбнулась я. – Отольются мышке кошкины слезки…
С этими словами я вернулась в ванную, нацепила резиновые перчатки и оторвала из рулона большой мусорный пакет. Следующие пятнадцать минут в него летело всё, что попало мне под руку. За Лерины вещи я не беспокоилась. У моей дочери они на местах. А вот всё, что разбросала глупышка Катя, будет убрано. Мне не трудно. Беременным полезна легкая физическая нагрузка.
Мешок очень быстро раздулся. Внутри вперемешку с Катиными вещами лежал стаканчик из-под кофе, причем я даже не подумала вылить остатки, прежде чем кинуть его на белую майку, недоеденный энергетический батончик, полетели туда же запутавшиеся в клубок проводов наушники. На подоконнике, рядом с горой фантиков, валялась бижутерия – серьги, колечки, цепочки. Одним махом это тоже оказалось в мусоре.
Я отволокла мешок в коридор и удовлетворенно выдохнула. Вот так вот, милочка! Здесь есть только мои правила. И нравится тебе это или нет, но их придется соблюдать.
