Текст книги "После развода. Дойти до края (СИ)"

Автор книги: Марина Безрукова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

Глава 15

Глава 15

Юлия

Я представила себе, как расширяются глаза дочери, как изумленно оттопыривается нижняя губа.

– Откуда ты знаешь? – спросит она. – Папа сказал?

И тут я расскажу про юбку.

Я громко хихикнула и зажала ладошками рот. Нет, нельзя ничего говорить Кате. Пусть для начала Рома или Таня подтвердят, что у них роман. Голословно обвинять ни к чему. Это со взрослыми можно потом всё в недоразумение обратить, а с подростком не выйдет. Тут надо быть максимально осторожной.

Солнце весело гуляло по ламинату, предательски подсвечивая пыль и крошки. Я выдвинула на середину стул, одним движением сорвала с него куртку и колготки, бросила на кровать. Колготки отправятся в стирку, куртку надо повесить в шкаф на плечики.

Рывком потянула на себя створки. Вроде бы, и была морально готова, и всё же тихо ахнула, увидев нагромождение вещей. Зимние, осенние, летние – всё вперемешку. Внизу откуда-то затесались ролики. Катя что, заезжала в них прямо в комнату, пока меня не было?

Я начала методично перебирать одежду. Взять, встряхнуть, оглядеть со всех сторон, если чистое, свернуть и положить на полку или повесить. Монотонные движения успокоили.

Джемпер, худи, кофта с высоким горлом, шорты, лосины, снова шорты, только спортивные, ветровка.

И снова дежавю. Из скомканной куртки вывалился блокнот в твердом переплете и углом стукнул меня по лодыжке. Я вскрикнула и в раздражении откинула куртку. Зашипела, потирая красный след от удара.

Никуда не выйдет из дома, пока не уберется! Каждый день проверять буду, а если понадобится, то притащу черный мусорный пакет и при ней повыбрасываю всё к чертовой матери!

Я присела и подцепила ногтями коричневую книжицу. То, что блокнот оказался брошенным в вещах, не удивило. Катин шкаф это портал в Нарнию. Там может быть всё, что угодно.

Желание разгребать свинарник, учиненный дочерью, резко испарилось. Или нервная система дала отбой трясучке и успокоила руки. Или я, наконец-то, нашла виноватого.

Из блокнота торчал кончик фотографии. Я потянула за краешек. Небось, с Мироном фотка. Прямо на меня смотрели Катя, Таня и Рома. Они стояли на набережной, Катя и Таня держали мороженое, а головы положили на плечи Роме.

Страницы в блокноте были заполнены ровным красивым почерком. Совсем не так небрежно, как в тетрадке на столе. Заметно, что Катя очень старалась и явно с удовольствием расписывала свои мысли.

«Забавно, когда взрослые думают, что они самые умные. Плохо, что они считают меня глупой и маленькой. Они думают, я ничего не знаю. Ни того, что папа врет про командировки и ездит туда с Таней, ни того, что он давно снял квартиру, где жарит Таню, ни того, что я видела тесты в ее ванной, ни того, как она пробиралась утром из спальни обратно в комнату, когда ночевала у нас. Но это прикольно, смотреть на них и делать вид, что я не в курсах. Взрослые вечно стыдят нас за вранье, а сами…»

Дальше я читать не смогла. Не выпуская дневник из рук, рухнула в кресло и осталась сидеть, словно меня оглушили.

Где-то на кухне зазвонил телефон. Потом снова и снова. Я по-прежнему сидела в кресле. Оно мягко затянуло в себя, обняло со всех сторон, словно я провалилась по пояс в зыбкий песок. Не мешала даже попавшая под ягодицы книжка.

Солнечные лучи, недавно плясавшие на полу, сдвинулись к стене. Потом и вовсе исчезли. А я всё сидела на том же месте. Катин дневник жег колени, но я от него не избавлялась. Впрочем, и не открывала больше. Просто замерла.

Так было менее больно. Мне казалось, что с меня вмиг облетела вся кожа, и оголились нервы. Даже дыхание причиняло боль.

Свет за окном стал глуше, наступил вечер. Розоватая штора приобрела золотисто-малиновый оттенок. Это значит, что, распуская сияние, в остекленном балконе соседнего дома отразился закат. Такой эффект наблюдался лишь в Катиной комнате. Вечерами она любила сидеть на подоконнике, и со стороны казалось, что она вся окутана невесомой цветной пыльцой. Как фея из сказки или волшебного сна.

Если бы только это всё оказалось сном!

Я провела ладонью по гладкой обложке дневника. Невидяще глядя перед собой в стену, нащупала страницы. Открыла наугад, как делала в детстве, когда хотела погадать.

Строчки сливались, в комнате сгустились молочные сумерки, предвестники белых ночей. Я вгляделась в идеально выписанные буквы.

«Maman такая наивная… Жалкая даже… Ходит, гундит про учебу, агрится из-за бардака, с папой какие-то дурацкие семейные советы устраивает. Это такой кринж! Она реально не видит, что у нее под носом творится. Прямо биполярочка какая-то. Даже я сразу просекла! Я думала, она специально притворяется, чтобы папаню прижать. Ну, там, подарки получить или деньги. А она просто не в курсах…Жесть! Держу за папу с Таней пальцы крестиком. С ними классно!»

Хлопнула дверь. Звук показался ужасающе громким, даже барабанные перепонки заболели.

– Я дома! – раздался Катин голос.

Я не шелохнулась. Слышала, как щелкнули все выключатели сразу, как зашумела в ванной вода, раздался тихий смех и невнятное бормотание. Катя разговаривала с кем-то по телефону и, судя по придыханию, это был Мирон.

На пороге комнаты она выросла неожиданно.

– Ой! Ты меня напугала! Ты чего тут? Мам?

Яркий свет полоснул по глазам, я зажмурилась, пережидая, когда оранжево-черные шары перестанут взрываться перед глазами. Катя кинула сумку на кровать.

– Зачет сдала. Только кривоногая Анька чуть всё не запорола. Представляешь, она…

Катя внезапно замолкла. Я, привыкнув к свету, подняла на нее глаза. Пальцы впились в блокнот так, что стало больно суставам.

– Ты… – потрясенно прошептала Катя. – Ты рылась в моих вещах!

Взвизгнув, она топнула ногой. Лицо покраснело, а губы задрожали. Я поняла: не от жалости. От злости.

Глава 16

Глава 16

– Как ты вообще… Это мои вещи! Какого фига?

– Я убиралась. Это, – я протянула блокнот, – я нашла случайно. Он вывалился из шкафа.

– И ты читала??? Ты это сделала? Ты читала мой дневник?! Да, бли-и-ин… – Катя взмахнула руками.

Получилось изящно. Словно она выступает перед зрителями.

Я молчала. Не оправдываться же мне? Вместо этого внимательно разглядывала стоящую передо мной дочь. Знакомилась с новым для меня человеком. Когда и что я упустила? Почему эта девочка, которая когда-то доверчиво цеплялась за мою руку, оказалась так жестока.

Катя попыталась выдержать мой взгляд, но опустила глаза. Подскочив ко мне, выхватила дневник. Взмахнула перед моим лицом. Я отшатнулась. Показалось, что она сейчас меня ударит.

Но Катя лишь скривилась и запричитала безобразно-визглявым голосом:

– Что? Ой-ой-ой, сейчас начнешь: почему мне не сказала? Да, ах, как нехорошо! А я и папе не говорила! Потому что прикольно было за вами наблюдать! Корчите из себя правильных, достаете своими нотациями, а сами… Не кажется ли тебе, мамочка, что это лицемерие?

Катя бросила дневник на стол и сложила на груди руки.

– Ты могла бы мне сказать, – разлепила я губы.

В горле будто прошлись наждачкой, оно саднило и горело, слова проталкивались с трудом.

– А зачем? – Катя отставила ногу в сторону и усмехнулась.

Сделала она это совсем как Таня. У меня даже мурашки по спине проползли, настолько точно она скопировала движения и мимику.

– Ты же всё время только и делаешь, что ноешь! Тебе же ни до кого больше нет дела! Ой, живот болит, на великах не могу! Ой, не поеду с вами на залив, плохо себя чувствую…Ой-ой-ой…

Катя задергалась, как марионетка. Передразнивая меня, она кривлялась, как плохая актриса.

– Да если хочешь знать, Таня давно заняла твое место! С ней весело! С ней папа ожил. У него глаза другими стали. Он счастлив теперь! Понимаешь? Счастлив! А ты, как солнце в пустыне высушила его…

Ее слова прошлись по мне картечью. Продырявили насквозь, словно мишень в тире. Выдрали клочья души и бросили окровавленным комком под ноги. Я со свистом втянула в себя воздух. По-другому не получалось. Легкие, будто схлопнулись, прилипли друг к другу.

Катю было не унять. И откуда столько красноречия взялось? Обычно для меня в ее лексиконе слов было гораздо меньше. Да, нет, отстань, потом, нормально, угу.

– У них настоящая любовь… – уже мечтательным голосом произнесла Катя. – И будет малыш. Это так мило. Папу просто рвет на части от счастья. И знаешь, что? Хорошо, что ты залезла в мой дневник, хорошо, что всё теперь знаешь. Так всем будет проще. Потому что ты сама виновата…

– Убирайся… – просвистела я громким шепотом.

Катя запнулась на полуслове, изумленно распахнула глаза и с насмешкой в голосе переспросила:

– Что?

– Убирайся! – повторила я, чувствуя, как возвращается голос.

Грудную клетку опалило огнем, я глубоко вдохнула, словно вынырнула с глубины.

– Но…

Катя неловко улыбнулась, на лице промелькнуло недоверие.

– Убирайся отсюда немедленно! К отцу. К Тане. Куда угодно.

Я говорила отрывисто и громко. Каждое слово было размером с булыжник, и эти камни прямо сейчас строили между мной и дочерью мощную стену. Без единой щелочки. Без возможности докричаться.

– Я ведь уйду, – угрожающе сузила глаза Катя.

– Именно этого я и хочу. Чтобы ты ушла.

– Так да? Ты уверена?

Вместо ответа я встала и направилась к двери.

– Ты пожалеешь! – взвизгнула Катя мне в спину. – Ты еще пожалеешь!

Загрохотали дверцы шкафа, задребезжали колесики чемодана, послышался шум сваленных в спешке вещей. А следом сквозь рыдания:

– Папа! Папочка? Она меня выгнала… Я ухожу… Нет! Я ничего не делала! Меня просто выгоняют на улицу!

Я закрыла дверь в спальню. Рухнув на кровать, скукожилась, обняла себя за колени, превратилась в эмбрион, который отгорожен от этого мира прочной защитой. Опустошенная и растерзанная, затихла.

Только что я совершила ужасное.

Звуки из-за двери стали глуше. Я лежала, вжавшись в матрас, и мне казалось, что он вибрирует под тяжестью моего горя. Гудит, будто по нему пропустили электрический ток.

Я выгнала свою дочь.

Эта мысль, как острый осколок стекла, распилил мою душу на фрагменты.

Я выгнала Катю.

Свою Катю, которую носила под сердцем, кормила грудью, учила ходить, говорить, жить…

Жить…

Значит, это я научила ее жить вот так?! Думать вот так. Делать вот так.

В голову потоком хлынули воспоминания: бессонные ночи, проведенные у кроватки, первые шаги, первые слова, школьные спектакли и выступления в чирлидинге.

Сквозь туман ужаса пробилась мысль о муже. Что он скажет? Что я перегнула палку? А Женя?! Господи, что скажет мне Женька?

Прогрохотал по ламинату чемодан. Хлопнула дверь. Я зажмурилась, скрутилась еще крепче, не обращая внимания на боль в животе.

Огромное чувство вины захлестнуло с головой. Утопило в своей бездне.

Я осталась одна в разоренной квартире. Одна на поле боя, где врагами стали муж и собственная дочь.

Глава 17

Глава 17

Роман

– Пап, прости… Я не знала, как сказать. Я ждала, что ты сам поговоришь со мной. Я же не ребенок…

Катя прерывисто вздохнула, прикусила припухшую нижнюю губу и отвернулась в окно.

– Когда ты узнала?

Я крепко сжал руль, всматриваясь в очертания детской площадки. Как обычно бывало вечером, на ней уже кучковалась группка подростков.

– Еще перед Новым годом… У нас же общий Яндекс-аккаунт… Ну вот, там фотки ваши. Из Калининграда, еще откуда-то, куда ты типа в командировку ездил. И ты там фотку договора на аренду квартиры сохранил.

Осел… Какой же я осел, – пронеслось в голове. Был уверен, что никто не догадывается, возомнил, что все вокруг идиоты. Представляю, как я выгляжу в глазах дочери! От авторитета остались одни ошметки.

Да, что вообще от меня останется после того, как всё закончится? Не думал, что будет так сложно.

– Мама будто взбесилась. Как будто я виновата… Почему она так, пап? За что?

Катя шмыгнула носом и осторожно положила ладошку на мои пальцы, задышала в ухо жалобно, как делала всегда, когда искала защиты.

– Она не взбесилась, Катюш. Понимаешь, ей непросто сейчас…

Слова резко закончились. Больше я не знал, что можно сказать дочери, как всё объяснить. Понятия не имел, как всё наладить. Будто проползли по фундаменту трещины, а я закидал их «маячками» и подумал, что обезопасил себя.

Честно говоря, и в дурном сне я не мог представить, что Катя знает о нас с Таней. Я покосился на дочь: Мата Хари местного разлива.

– Ладно, – я завел двигатель. – Утра вечера мудренее… Сейчас мама успокоится. Я с ней завтра поговорю, и я уверен, ты сможешь…

– Я туда не вернусь, – быстро перебила меня Катя.

Откинувшись на спинку кресла, она дернула плечом и крепко сжала губы – верный признак, что переубедить ее будет сложно. Практически невозможно.

– Но, Катюш…

– Нет! Как ты себе это представляешь, пап? Она меня ненавидит!

– Ты не права, Катерина, – поморщился я от слов дочери. – Мама тебя любит.

– Ага, так любит, что вышвырнула меня из дома, как котенка блохастого…

В голосе зазвенела обида. Я взглянул на дочь. Даже с зареванным лицом она была очень красива. В душе шевельнулась гордость: моя дочь. Не предала меня. Не настучала. Не принялась меня шантажировать.

О том, что испытала Юля, когда узнала то, что узнала, я старался не думать. Юля с самого начала ревновала ко мне Катю. И сегодня она поступила совершенно несправедливо. Взрослая женщина, получается, сорвала зло на ребенке.

Понравилось бы ей, если бы я на Женьку наехал? Нет. Как коршун бы кинулась защищать. Она думала, мы с Катей не замечаем, но отношение к старшей дочери у Юли совсем другое.

Сколько раз я думала: почему? Скрипел зубами от ревности к этому загадочному персонажу из прошлого. Юля так и не рассказала, как она стала матерью в семнадцать лет. И это называется доверие?

Накатила привычная волна раздражения.

– Обычно женщины всегда рассказывают о своем бывшем или бывших. Получается, вы с Юлей и не особо близки? – спросила меня Таня в начале наших отношений.

И я задумывался: а ведь, действительно, так и получается. Есть Юля, которую я встретил почти шестнадцать лет назад, и есть Юля, которая осталась за чертой. И мне туда хода нет.

Я пытался расспросить. Так получилось – вот и весь ответ. А что получилось? С кем? Невзначай заводил разговор с Женькой, но и она пожимала плечами. Не знаю, мама не говорит. Сунулся к теще – та даже слушать не стала. Круг замкнулся.

Ну не могла же Юлька забеременеть от первого встречного?

Но больше всего мне не понравились ее глаза, когда я задавал вопросы. Любой мужчина на пещерном уровне поймет этот взгляд. Рептильным мозгом расшифрует. Она помнит. И мало того что помнит. Она еще и любит бывать в тех воспоминаниях. И вот теперь вопрос: кто кого предал первым?

– Куда мы едем? – прервала мои размышления Катя.

– На квартиру. Ну… на ту, которую я снимаю.

Я чересчур внимательно смотрел на дорогу. Не хотелось видеть выражения лица дочери. Боялся, что в глазах мелькнет насмешка. Но услышал лишь возмущенный возглас.

– Не-е-ет, пап, ты что? Я туда не поеду.

– Ну, а куда? К бабушке?

Катя цокнула языком.

– Ну, нет, конечно… К Тане.

– Куда? – чуть не поперхнулся я.

– К Тане, – повторила Катя с такой интонацией, будто я маленький ребенок. – Она, наверняка, не будет против. Я же уже сто раз у них ночевала.

– Кхм, – кашлянул я, оттягивая ответ. – Но надо же предупредить. Ты же понимаешь, так не делается… как снег на голову.

– Ну, так позвони, – равнодушно бросила Катя, листая ленту в телефоне. – Или хочешь, я позвоню?

– Я сам, – буркнул я, тыча пальцем в экран.

– Алло-о…

От одного ее голоса у меня заколотилось сердце. Совсем как тогда, когда мы впервые остались наедине. Юля уехала на воды, Катя с Лерой были в лагере, а Таня приехала ко мне поздно вечером. Я до сих пор помню, что на ней было зеленое длинное платье. Оно невероятно шло к ее глазам.

Само ее появление на пороге моей квартиры было шоком. Но еще большим шоком оказалось, когда выяснилось, что под платьем нет нижнего белья…

Это не было вспышкой, поразившей обоих. Сначала мы с Таней общались чисто по-дружески. Привет. Пока.

Она забегала к Юле, заезжала за Катей, один раз попросила посмотреть, почему всё время горит значок на панели. Ничего из того, что я часто слышал в мужской компании – увидел, башню сорвало – не было и в помине. Нет, спокойно разговаривали, никакого флирта. Для меня Таня была лишь подругой Юли. Мне казалось, что Юля нашла отдушину. По-женски, по-бабьи могут обсудить свои дела, поплакаться в жилетку… Как там у женщин принято?

Всё сломалось, когда я увидел ее спину. Да-да, спину. Таня пригласила нас на день рождения. Мы вошли в ресторан, и первое что я увидел – это была спина. Платье с глубоким вырезом ничего не скрывало. Спина была совершенной. Нежная, беззащитная, с манящим изгибом, исчезающем в легкой драпировке. Настоящее произведение искусства. Пожалуй, что-то подобное я видел лишь в музее скульптуры во Флоренции, куда меня затащила Юля.

– Алло-о-о! Я слушаю…

Я поерзал, косясь на Катю, и заставил себя вернуться в салон автомобиля.

– Таня… Прости, что поздно. Я тут с Катей. Можно мы заедем?

– Сейчас?

– Да… Тут понимаешь, такое дело…

– Теть Тань, меня мама из дома выгнала, – крикнула Катя, наклонившись ближе ко мне.

– Что? Это… какая-то шутка?

– Нет, Тань, – выдохнул я. – Это не шутка. Приедем, поговорим…

Глава 18

Глава 18

Юлия

Эту трудную ночь я провела в комнате Жени. Оставаться в спальне было невыносимо. Строчки из дневника дочери выжигали мозг. Я содрогнулась от отвращения, вспомнив, что Катя видела, как Таня ближе к утру кралась из нашей спальни.

Получается, ни Рома, ни Таня не побрезговали семейным ложе? Может быть, Танька еще и надевала мой халат? Или пихала ноги в мои тапочки?

Меня затошнило. Лежать там, где эти двое устраивали свои случки, было противно. Я подорвалась с кровати, словно в ней оказались ядовитые змеи. Воображение усердно принялось рисовать картины бурных их ночей. И ведь не побоялись, что в квартире Катя.

А если бы она по какой-то надобности постучала в спальню к отцу? Танька бы в шкаф полезла?

Губы дрогнули. Конечно, они не побоялись. Наоборот, что может быть острее тайного секса, когда в любую минуту тебя могут застукать. Сволочи! Какие же они сволочи.

Я не удержалась и пнула со всей силы по краю кровати. Первым же делом избавлюсь от нее, когда разведемся! У нас тут, слава Богу, не древнегреческая трагедия. Хотя некоторые ее элементы, несомненно, есть. Но мы не Одиссей с Пенелопой, поэтому брачное ложе, как символ крепких уз, уже не прокатит.

Откинув покрывало, я забралась в Женькину полуторку. Белье с милыми маргаритками едва слышно хрустнуло. После отъезда дочери я продолжила застилать кровать. Сиротливый, оголенный матрас, пусть даже прикрытый, меня пугал. Делал комнату нежилой. Хотя здесь по-прежнему стояли на полке Женины книги, в ящике стола хранилась разная мелочь, а на стене висел коллаж из фотографий, на которых дочка от младенчества и до семнадцати лет.

Я фотографировала ее на старенькую мыльницу, выкраивая копейки, чтобы проявить пленку и напечатать хотя бы несколько снимков. Позже, с появлением смартфонов, делать это становилось всё проще и проще.

Точно также я собирала и самые яркие фотографии с Катей. И тоже хотела сделать на ее семнадцатилетие что-то подобное. Эта мысль причинила боль. Мне и в страшном сне не могло присниться, что когда-нибудь я с ледяным сердцем выгоню Катю из дома.

Рука сама собой потянулась к телефону. Написать Роме? Вдруг Катя его не дождалась и убежала? И тут же себя одернула: если бы он ее не забрал, то позвонил бы.

Значит, забрал. И сейчас они уже приехали к Тане, и Катя, звонко хохоча, показывает в лицах, что произошло дома. А может быть, они сели ужинать, и Катя, не морщась, ест всё, что искусница-тетя Таня положила на тарелку. Потом Катя с Лерой запрутся в комнате, и будут обсуждать свои обычные девичьи секретики.

Рома намоет посуду, потому что беременной Танечке нельзя переутомляться. И они пойдут в комнату, включат телевизор и станут смотреть сериал. И Ромкина рука будет лежать на ее плече. Или Таня ляжет ему под бочок. Или он подсунет ему свои босые ноги, и он разомнет ей ступни, устроив приятный массаж. Или…

Дальше я подумать не успела. Громко и настойчиво зазвонил телефон. Видимо, я случайно прибавила громкость до максимума. Я взглянула на экран: если Женя, дело плохо. Хватит ли у меня сил изобразить, что у нас всё в порядке?

И не сообщила ли уже где-нибудь в соцсетях Катя, что мать-ехидна выгнала ее из дома, и теперь бедный котеночек вынужден скитаться по улицам ночного города. Где совсем небезопасно.

Выждав несколько секунд в нерешительности, всё-таки ответила. В принципе, к такому развитию событий я была готова. Катя искусный манипулятор и уже успела заручиться поддержкой бабушек. Тем более она уже давно всё понимала.

Как она сказала: лицемерие? Ну да. Тут она права. Это оно и есть. Вежливые полуулыбки со льдом в глазах, помощь через силу, потому что так принято, дежурные посиделки на дни рождения.

Катя еще не знает, но наша жизнь по большей части состоит именно из лицемерия, когда приходится скрываться, сдерживаться и сохранять нейтралитет там, где уже давно не стоит этого делать.

– Юля! – я поморщилась и включила громкую связь.

Села на кровати, обняв руками колени. Приготовилась. В висках заныло.

– Юля, что это за новости! Ты что себе позволяешь?!

Мамин голос звучал резко, будто по стеклу скребли лезвием.

– Что это за выходки?! Катя сказала мне, что ты ее выгнала! Теперь она скитается по подругам, как будто у нее своего угла нет! Это же не дело! Если ты не можешь справиться с воспитанием дочери, то кто тебе виноват? Ох… Уму непостижимо… У меня давление до 180 подскочило. Тахикардия. Перед глазами всё плывет. Что ты молчишь?

– Я не знаю, что тебе сказать, мама.

– Ну так объясни, что у вас происходит! – потребовала мама.

Я так и представила, как она поудобнее вытягивает на диване ноги, укладывает их друг на друга, готовясь к долгой беседе, где можно поучать, вразумлять и требовать.

– Катя же тебе всё объяснила? Я надеюсь, она рассказала все подробности?

– Она сказала мне, что ты взбесилась. Она плакала!

Судя по энергичному тону, давление у мамы было в норме. И всё, что ее интересовало – это только подробности нашей семейной дрязги. Конечно. Конечно, нужно делать скидку на возраст, но развлекать ее каждый раз уже порядком надоело. Ей ведь не Катя важна. Ей важны грязные подробности. И если бы она еще и про Таню узнала…

И про внучку, которая ангельски улыбаясь в лицо, собирала эти самые подробности в блокнот.

В это они с мамой оказались похожи. С некоторых пор она только и делала, что слушала повсюду липкие сплетни, скупала сомнительные газетенки, запойно смотрела разные ток-шоу и обзванивала знакомых, чтобы выпытать, кто умер, от чего, долго ли мучился, а сын что, а дочь, а невестка? И так целыми днями.

Здоровье для семидесяти восьми лет у нее было отменное. Если не считать постоянных жалоб. Терапевт в поликлинике, сам, кстати, пожилой, с расползшимися по лицу капиллярами, люто ее ненавидел. Но маму это нисколько не беспокоило.

– Какой регламент? Почему двенадцать минут на пациента? – задавала она риторический вопрос и начинала перечислять симптомы, собственноручно поставленные диагнозы и направления на высокотехнологичные исследования.

– Вы обязаны их мне предоставить, – вещала она, не обращая внимания, как багровеет лицо эскулапа.

Я боялась, что в один из ее визитов, терапевт сам отправится в больницу. Или еще что похуже.

Однако мне приходилось о маме заботиться.

И это несмотря на то, что она сделала двадцать пять лет назад.

– Юля, я как женщина тебя понимаю, – вдруг сменила тон мама.

Вероятно, догадалась, что я развивать эту тему не буду.

– У тебя сейчас непростой период.

От этой фразы меня дернуло невидимым током. Именно так мама говорила тогда .

– Ты лишилась женского начала.

Тут я не выдержала, хихикнула и не хуже Кати закатила глаза в потолок. Вот вроде бы и надо привыкнуть к штампам, которых она понабралась из телевизионных ток-шоу, а всё не получается.

– Тебе трудно. Но нужно держать себя в руках. Слышишь? Нельзя просто так кидаться на людей, тем более на родную дочь. Вспомни, сколько сил и нервов вымотала мне ты? Ты не помнишь?

– Я помню, мама. Я всё помню, – отчеканила я. – Прости, но я уже ложусь спать. Спокойной ночи.

Не дожидаясь ответной реплики, я нажала красный кружок и сразу же перевела телефон на беззвучный режим. Пропущенных вызовов в итоге оказалось всего лишь три. Мама быстро сдалась.

Если бы она так же отступила, когда увозила меня из города много лет назад. Я опустилась на подушку и уставилась в потолок широко открытыми глазами. Но удержаться в реальности не удалось. И я медленно унеслась в прошлое.