Текст книги "В поисках Ханаан"

Автор книги: Мариам Юзефовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

С этого дня Зоя Петровна объявила самой себе беспощадную войну. Отменены были всякие совместные чаепития, встречи, прогулки. И Симочке строго-настрого запретила приглашать Шульцев в дом. А когда дочь встала на дыбы и потребовала объяснения, Зоя Петровна коротко отрезала: «Так надо». А что ей оставалось делать? Не могла же она пуститься с Симочкой в постыдную откровенность, да еще на такую тему, как внезапно свалившаяся на нее, сорокалетнюю, почти уже пожилую женщину, страсть. Она вообще избегала в разговорах с дочерью всего, что могло хоть как-то коснуться отношений между мужчиной и женщиной. Даже о женском, сокровенном, что не могло не волновать Симочку, говорила в случае крайней необходимости. И то коротко, сухо, нехотя, точно сквозь зубы. И строго следя за собой, делала все, чтобы Симочка не видела ее голой: переодевалась за приоткрытой дверцей шкафа, на ночь надевала длинную, чуть не до пола, рубаху и никогда не брала с собой дочь в баню, а купала дома, в корыте, отговариваясь инфекцией, духотой, простудой и стоянием в длинной очереди. Когда подросшая Симочка взбунтовалась против корыта, стала водить ее в баню, покупая билет в отдельный номер, хотя стоило это чуть ли не вдвое дороже. И там, нацепив на себя халат, растирала до красноты шершавой мочалкой, намыленной желтым банным мылом, нежную Симочкину кожу, невольно отмечая про себя камешки крохотных грудок, напрягающиеся от любого прикосновения розово-палевые соски, стройные длинные ножки, а между ними мысик с робким золотисто-курчавым нежным пушком. Случалось, Зоя Петровна уличала себя в том, что, доходя до этих частей тела дочери – мыска и грудок, испытывала щемящую сладость внизу живота, отмечая краешком сознания, как дочь невольно вздрагивает и ежится от этих ласкающих настойчивых прикосновений, как на ее еще по-детски тонких руках высыпает частая сыпь зябких пупырышков. И тогда, пугаясь темного животного начала, что в ней внезапно просыпалось, нервно швыряла Симочке мочалку и, прикрикнув на нее: «Не стой как засватанная! Мойся сама! Ты уже взрослая», – уходила в предбанник.

В тринадцать лет, когда у Симочки должны были начаться месячные, Зоя Петровна прокипятила старую, отжившую свой век простыню, прогладила ее горячим утюгом с двух сторон и, аккуратно разрезав на куски, сложила стопкой в шкаф. Коротко, не вдаваясь в подробности, сказала дочери:

– У тебя скоро начнется кровотечение, – и жестом показала откуда. – Я приготовила прокладки, они на бельевой полке, в шкафу.

Зоя Петровна раз и навсегда запретила себе не только видеться с Георгом Шульцем, но даже думать о нем. Но ей суждено было стать свидетельницей того, как он, точно опытный канатоходец, понадеявшийся на свои силы, внезапно потерял равновесие и сорвался. Может быть, его погубило то, что он долгие годы жил с сознанием, что рано или поздно это должно случиться? Или устал балансировать на невидимой глазом грани?

Случилось это в конце марта, перед годовщиной освобождения города, на совещании работников печати всей области. Это была обычная рутина, повторявшаяся из года в год. Командированные из провинции, радуясь кратковременной свободе, оживленно переговаривались и выспрашивали у местных, где что можно купить. В обстановке всеобщей нехватки, начиная от ниток и кончая обувью, это была самая животрепещущая тема.

Зоя Петровна в этих разговорах участия не принимала. Она устроилась на отшибе, за колонной. И когда Шульц поднялся на трибуну, лишь мельком позволила себе взглянуть на него и тотчас, вперившись в блокнот, приготовилась записывать.

Прочитав традиционный доклад, он начал аккуратно складывать в папку свои заметки. Все давно ждали с нетерпением этого мига. Потому что помыслы были устремлены на цокольный этаж, облицованный мрамором и гранитом, откуда доносились аппетитные запахи обкомовской столовой. Там цокающие каблучками хорошенькие молоденькие официантки в кружевных кокошниках уже подвозили к столикам на тележках обжигающе-горячие жирные щи с бараниной, овальные золотистые котлеты по-киевски со стыдливой бумажной юбочкой, прикрывающей торчащую из них косточку, дымчатую селедку в завитках репчатого лука, огненный украинский борщ с пампушками, пахнущими укропом и чесноком. А через узенький коридорчик был буфет с красной и черной икрой, сухими колбасами, сырами, с зеркальными полками, в которых отражались армянские коньяки и грузинские вина.

Но когда, хлопая сиденьями откидных стульев, все начали поспешно подниматься с мест, Шульц внезапно хлопнул ладонью по трибуне:

– Минуточку. Я хочу поговорить с вами по существу.

Кто-то устремился к двери, пытаясь незаметно улизнуть. Шульц, не оборачиваясь, метнул ему в спину строгий окрик:

– Я вас, кажется, не отпускал, – и, не снижая голоса, бросил в притихший зал: – Городу более семисот лет. Я просмотрел архив. Ни в одной газете – на протяжении пятнадцати лет – о его прошлом ни строчки. Но историю невозможно уничтожить ни огнем, ни мечом, ни тем более умалчиванием. Или все еще горе побежденным?

В зале повисла настороженная тишина. Шульц недобро усмехнулся:

– Хочу выслушать каждого главного редактора. Каждого!

Словно бросая вызов, он пробежал взглядом вдоль рядов, пытаясь встретиться с кем-нибудь глазами. Зал каменно молчал.

– Начнем с вас, Рогов. Или вы решили отсидеться за чужой спиной? Не получится. Ваша газета – ведущая в области. Почему у вас нет материалов о местных антифашистах? О судьбах евреев этого края? О Хрустальной ночи? О концлагере, который был неподалеку отсюда?

– Но площадь ограниченна. У меня всего восемь полос, – неуверенно отозвался с места Рогов.

– Причина не в этом. Не лгите, – недобро усмехнулся Шульц.

Зоя Петровна замерла. Она чувствовала: еще миг – и свершится непоправимое. Ей хотелось закричать в голос: «Остановись, пока не поздно! Что ты делаешь! Сведи все к шутке. Еще все можно исправить». Она крепко, чуть не до крови, прикусила губу.

Шульц, повернувшись в сторону Рогова, сказал с ядовитой усмешкой:

– Журналистика – как любовь. В ней все держится на вдохновении. В противном случае это проституция. Но у вас нет вдохновения, Рогов. Не только окружающие, вы сами не верите в то, что говорите. А ведь ложь – ваша профессия, ваше ремесло.

Главный нерешительно улыбнулся, точно это была шутка, и во рту у него блеснули стальные коронки. У Зои Петровны екнуло сердце: ходили упорные слухи, что Рогов – злобный, мстительный тихарь.

– Начните с местного краеведческого музея, – сухо приказал Шульц. – В ближайших номерах дайте серию репортажей. Напишите о том, как по крохам, среди развалин и пожарищ, сотрудники собирали экспонаты. И приведите их фамилии. Нормальные немецкие фамилии. А не как обычно: Петров, Сидоров, Иванов, – Шульц исподлобья оглядел зал и, чуть помолчав, добавил: – Только не вздумайте лукавить. Я знаком с этими людьми. И запомните, пока я на этом посту, раз в неделю каждая газета будет печатать материалы об истории этого края. Каждая, – повторил он с угрозой.

Шульц сошел с трибуны и, не оглядываясь, вышел из зала. «Сиди на месте!» – приказала себе Зоя Петровна, хотя ей хотелась броситься за ним следом.

Выждав за колонной, пока зал почти совсем опустел, опрометью бросилась к выходу. Добежав до массивных дверей, уже схватилась было за ручку. Охранник, стоящий у столика, покрытого кумачовой скатертью, настороженно посмотрел на нее. Она точно протрезвела от этого взгляда. Предъявила пропуск. Вышла из обкома и размеренным шагом пошла в сторону редакции, твердя как заклинание: «Ты должна немедленно взять себя в руки. Симочке без тебя в этом зверином мире не выжить». Шла, не разбирая дороги, машинально обходя прохожих. Придя в редакцию, забилась в свой угол и так просидела до вечера, машинально перекладывая бумаги и бессмысленно скользя глазами по строчкам.

Вскоре Вилика мать забрала к себе, а Шульц, не попрощавшись, исчез из города. Поговаривали, будто его перевели в како-то областной город. Одни говорили – в издательство, другие – в газету. А в особняк, обсаженный угрюмыми елями, вселили нового назначенца.

Зоя Петровна после отъезда Шульца неожиданно для себя вздохнула с облегчением. Она и не подозревала, в каком напряжении жила последние несколько лет.

Симочка в ту пору совсем отбилась от рук. Приходила и уходила, когда считала нужным. Безо всякой причины разговаривала сквозь зубы и дулась. А после экзаменов объявила, что едет к Дашиной сестре на все лето в деревню под Минск. Зоя Петровна долго колебалась – отпускать или не отпускать. И Симочка пошла в наступление:

– Будь твоя воля, мама, ты бы посадила меня в клетку для птиц и таскала за собой, как шарманщик. Ты хочешь иметь тысячу глаз и тысячу ушей, чтобы не пропустить ни одного моего слова и взгляда.

– А у тебя недурной литературный слог, – насмешливо срезала мать.

– Зачем ты шпионишь за мной! Я все равно буду жить по-своему, – и Симочка упрямо свела тонкие, точно нарисованные дуги бровей.

Для усиления своей позиции она подговорила Дашу. И та начала взахлеб рассказывать, какие там дивные места: березняк, озеро с покатым песчаным бережком. Она клялась, что Симочка у ее сестры Гликерии будет жить под строгим присмотром. Собирать в лесу ягоды, грибы, есть овощи прямо с грядки и пить жирное козье парное молоко. Это козье молоко перевешивало все смутные опасения и страхи Зои Петровны, потому что Симочка кисла последнее время: почти ничего не ела, часто плакала и надсадно кашляла. Зоя Петровна колебалась, медлила, а Симочка, раздражаясь, настаивала и торопила. Она даже призвала на помощь Полю. Вдвоем, в один голос, они стали доказывать, что в их возрасте человек уже имеет право на свободу. Зоя Петровна, напирая на их несамостоятельность и молодость, вяло отбивалась. При этом не заметила, как разговор внезапно повернул в другое русло. И Поля, разгорячившись, сказала:

– У человека должно быть право выбора во всем. Это и есть свобода.

Зоя Петровна, стараясь не соскользнуть на опасную тему, гнула свою линию: «Свобода – это осознанная необходимость, долг». При этом чувствовала, что говорит фальшиво, казенно. Тем самым языком, каким по долгу службы ей приходилось из номера в номер писать эту тягомотину, в которую сама не верила. И вдруг у нее сорвалось:

– Право на свободу нужно выстрадать.

Сказала и сама испугалась своих слов. А Поля тотчас ощетинилась:

– Вы считаете, что наш народ мало страдал?

Симочка от этого разговора оживилась. Она со злорадством смотрела на мать, точно говоря всем своим видом: «Посмотрим, как ты сейчас выпутаешься». А Зоя Петровна хмуро глянула на разрумянившуюся и похорошевшую от этого острого разговора дочь, с горечью подумала: «Предательница». И с показной небрежностью бросила:

– Хочешь – езжай. Я тебя не держу.

О чем потом не раз горько сожалела.

За все лето Симочка прислала лишь несколько коротких писем. Зоя Петровна сходила с ума от страха и беспокойства за дочь.

Когда Симочка приехала в конце августа, то Зоя Петровна в вокзальной суматохе даже не узнала ее в первый миг. Перед ней стояла другая, разительно повзрослевшая Симочка, с модной короткой стрижкой. От длинной тугой косы и детской округлости лица не осталось и следа. Новое, незнакомое Зое Петровне платье, сидело на дочери как влитое, облегая бедра и грудь. Оно очень шло к Симочкиным зеленым глазам и выгоревшим на солнце кудряшкам.

– Откуда это у тебя? – спросила Зоя Петровна и словно невзначай пощупала материю. – Настоящий японский шелк.

– Ну ты ведь мне дала с собой денег, – неопределенно ответила дочь.

Зоя Петровна, пытаясь хоть что-то выведать у Симочки об ее летней жизни, сыпала вопросами. Дочь пожимала плечами, отделывалась ничего не значащими словами. К вечеру второго дня обмолвилась:

– От Гео ушла жена.

– Откуда ты знаешь? – всполошилась Зоя Петровна.

Но Симочка уже захлопнула створки своей раковины, и из нее нельзя было вытянуть ни слова.

4

После случая в парке Симочка не пришла ночевать домой. За ночь Зоя Петровна точно обуглилась от горя. А утром, чуть свет, прибежала Даша. Каясь, всхлипывая и сморкаясь, выложила подноготную. О том, что Симочка напросилась отправить ее в Белоруссию. Как в деревню чуть ли не каждые выходные приезжал на машине Георг Шульц и увозил Симочку в Минск. Гликерия даже собралась было отписать Даше ругательное письмо – кого, мол, ко мне прислала. У меня от этой девки одни волнения. Но тут у нее заболела корова. И ей стало ни до чего, потому что без коровы в деревне хоть ложись и помирай. Как Симочка, чтоб задобрить Гликерию, привезла ей из города электрический сепаратор, который днем с огнем нигде не сыскать. А в другой раз – материю на платье. И Гликерия вроде бы утихомирилась. А вчера Симочка, наревевшись, уснула у нее на диване. Ближе к полуночи она хотела отправить ее домой, но Симочка перевернулась на другой бок и сказала спросонья, как в детстве:

– Дашуня, можно я буду сегодня ночевать у тебя?

Через несколько дней Симочка как ни в чем не бывало вернулась. И Зоя Петровна не попрекнула ее ни словом. Только прицепила к своей связке домашних ключей еще один ключик – от почтового ящика, с тем чтобы ни одно письмо, приходящее на их адрес, не могло ускользнуть от ее внимания.

Симочка словно не заметила этого. Но однажды на глазах матери демонстративно вынула из волос заколку, отперла ею почтовый ящик, посмотрела на Зою Петровну точно на пустое место и, перескакивая через несколько ступенек, помчалась на третий этаж. А потом, перегнувшись через перила, крикнула с досадой в гулкую пустоту лестничной клетки:

– Мам, ты скоро? Сколько еще ждать? Ты же знаешь, что у меня нет с собой ключей!

– Иду, иду, – суетливо откликнулась Зоя Петровна.

И словно ничего не произошло, поспешила наверх, груженная двумя тяжеленными сумками с продуктами.

За несколько дней до октябрьских праздников до редакции докатился слух, что Георг Шульц покончил с собой. Будто бы ушел в лес и застрелился из охотничьего ружья. Но никто толком ничего не знал. Зоя Петровна, услышав эту весть, похолодела. «Так вот к чему он сказал тогда, в парке: «Я приехал попрощаться». Значит, задумал это давно». И тотчас молнией мелькнула мысль о дочери.

В тот день Зоя Петровна была ответственной за выпуск. Главный колебался: давать некролог или не давать. В конце концов приказал ей позвонить в типографию, задержать печать, а сам повис на телефоне. В конце дня он постучал в хлипкую стену, отделяющую его кабинет от закутка, где стоял ее стол.

– Готовь материал о Шульце! Утренние газеты вышли с некрологом.

– У нас нет фотографии, – бесцветным голосом отозвалась она.

– Давай без фотографии, и так много чести.

Зоя Петровна пришла домой под утро. Симочка сидела на кровати, стиснув руки в замок.

– Вы в ваших газетах все лживые, – встретила она Зою Петровну – и швырнула на стол газету. – Его травили долгие годы. А в некрологе написали «после продолжительной болезни»!

С фотоснимка в черной траурной рамке на Зою Петровну, иронически улыбаясь, смотрел Георг Шульц.

– Не смей на себя взваливать все беды мира. То, на что он решился, легче всего, – проронила Зоя Петровна. – Тяжелее достойно прожить.

– Ха-ха! Достойно прожить, – театрально захохотала Симочка, и в глазах ее заметалась ярость. – Кто бы говорил! Да чем ты лучше этой шайки? Ходишь с постным лицом, как монашенка, а сама такая же. Ты хоть читаешь себя? Сплошной сироп! Все хорошо, прекрасная маркиза. Почему в парке на него набросилась? Раньше, когда он был у власти, в глаза ему заглядывала. Думаешь, я не видела, что ты к нему ластишься, как бездомная собака? Он тебя жалел. И ничего больше. А меня любил. Как мужчина любит женщину. И даже руку мне целовал.

– Что ты несешь? – глухо ахнула Зоя Петровна.

– Задело за живое? – злорадно усмехнулась Симочка. – Ты всегда ревновала его ко мне!

Зоя Петровна, глядя на дочь пустыми глазами, думала о том, что, не будь Симочки, она бы пошла за Шульцем следом. Сегодня. Сейчас, не откладывая. Потому что дочь права. Ее ревность – вот что погубило Георга. Все дело в ней.

И тут мысль Зои Петровны споткнулась. Да-да, ревность. Но кого она приревновала? Симочку? Георга? Их обоих? Все начало путаться, рваться в ее сознании. Зоя Петровна пристально смотрела на Симочкин рот, на ее розовый язык и маленькие пузырьки слюны в уголках губ – и не слышала ни звука. Она думала о том, что Георг до последнего остался верен себе. Уйти из дома и застрелиться, чтобы никому не доставлять беспокойства. Корчиться, сидя на земле и прилаживая длинное дуло ружья ко рту своими неумелыми тонкими пальцами. Когда все можно сделать намного проще. Ружье – баловство, излишество. У нее еще с военных лет было продумано несколько верных способов: обрывок веревки, которым подпоясывалась, и зашитый в ватник обломок лезвия. Жаль, что они не поговорили на эту тему.

Да, у нее был выбор. И она долгие годы утешала себя этим. Но потом расслабилась, размякла. Расплеваться и уйти из этого мира – что может быть проще? Потому что нет больше сил переносить это жжение в груди. Эту неутихающую боль, которую она носит в себе уже не один десяток лет. И никто об этом не знает. Ни одна живая душа. Только мертвые. Она отсекла свое прошлое раз и навсегда. Она никогда не позволяла себе носиться с ним и философствовать, как это делал Георг. Это его и погубило. А сейчас нужно выстоять. Не для себя. Для девочки. Самое тяжелое впереди, когда она осознает всю тяжесть потери.

В сознание Зои Петровны ворвался голос Симочки:

– Думаешь, не помню, как к нам приехал какой-то мужчина? Вы уходили с ним спать за занавеску. Тебя он целовал, а в мою сторону даже не смотрел. Ты, святоша! Скажи, кто мой отец?

– За-мол-чи. За-мол-чи, – Зоя Петровна закрыла уши руками и замотала головой, как китайский болванчик.

После экзаменов на аттестат зрелости Симочка начала собираться в Москву. Зоя Петровна, ужасаясь себе, втайне осознавала, что ждет ее отъезда. Так ждут неминуемого горя с ясным сознанием того, что рано или поздно это случится. А раз так, то лучше поскорей. Потому что ожидание изматывает. Она устала от крупных и мелких стычек с дочерью, от тактики умалчивания главного и непрерывного перемалывания мелочей, от оскорбительной игры в молчанку.

Зоя Петровна хотела перед отъездом взять с нее слово каждую неделю писать. Но потом подумала, что слову этому – грош цена. И ничего не стала говорить.

Симочка уехала в середине июля. Теперь, возвращаясь домой, Зоя Петровна, наскоро перекусив всухомятку, сразу хваталась за очередную рукопись, полученную в издательстве. Стараясь не вслушиваться в настороженную тишину пустой квартиры, работала далеко за полночь, с тем чтобы потом провалиться в короткий чуткий сон, а утром снова бежать на работу. Нужны были деньги, чтобы залатать прорехи, связанные с отъездом Симочки в Москву. На ней висели долги – Даше, в кассу взаимопомощи и аванс, взятый в газете на месяц вперед. А впереди маячили долгие пять лет учебы дочери в столице. Она боялась, что такую круговерть ей долго не выдержать, но старалась об этом не задумываться.

В конце августа, когда она сдавала очередную работу в издательстве, главный редактор позвал ее в свой кабинет, кивнул на растрепанную пухлую рукопись на краю стола и сказал с нехорошей усмешкой:

– Наследство покойного Шульца. По его требованию это, – он брезгливо дотронулся до рукописи, – внесли в темплан два года тому назад. Эти Абрамы и Сары всю войну просидели в тылу, как тараканы за печкой, а теперь выползли на свет божий героями. Ну владейте! – и протянул ей рукопись. – Договор у бухгалтера. Аванс пятьдесят процентов. Если надо, добавим еще. – У самой двери со значением обронил: – Не торопитесь. Авось погода изменится к лучшему.

Зоя Петровна слушала его с непроницаемым лицом, стараясь думать лишь об авансе. Она расписалась в договоре, получила две запечатанные пачечки нарядных похрустывающих пятирублевок, к которым все еще никак не могла привыкнуть после реформы, и, окрыленная, помчалась на почту, чтобы отправить Симочке ровно половину. Оставшиеся деньги мысленно распределила между Дашей и кассой взаимопомощи.

Лишь дома Зоя Петровна разглядела, что рукопись прошита суровыми нитками. Она открыла ее наугад и застыла от изумления: в глаза бросились выпрыгивающие из строк литеры «а» и «е», как в журнале, который она нашла у Симочки под матрацем.

Зоя Петровна глянула на картонную самодельную обложку. На ней красным карандашом было выведено: «Записки партизанской медсестры. Документальная повесть», а сверху – крупными печатными буквами «Р. С. Квитко». «Неужели Рива Сауловна? Не может быть! Наверное, совпадение», – подумала она и открыла первую страницу.

«20 июня 1941 года я приехала в Минск навестить свою мать. Она была неизлечимо больна. Мой сын в это время был на военных сборах. На рассвете началась война. Через неделю город заняли немцы».

«Дальше, дальше», – торопила себя Зоя Петровна, выхватывая взглядом абзац за абзацем. И вдруг наткнулась на строчки:

«Никогда не забуду 13 августа 1941 года. В тот день первую партию евреев загнали в гетто. В этом районе отключили электричество. Ночью, при свете коптилки, я принимала роды. Родился хороший здоровый мальчик. Роженица была молодая. Лица ее я не разглядела – было темно. Запомнила лишь имя – Златка и длинную толстую косу. Во время родов она кричала «Момэлэ» (мамочка). А я мыла руки и плакала – накануне умерла моя мать».

Чувствуя, как ее охватывает нервная дрожь, Зоя Петровна начала лихорадочно перелистывать рукопись.

«Узнав, что я медсестра, меня пообещали отвести к партизанам. В тот год осень выдалась очень холодная. В начале сентября уже выпал снег. У меня из обуви были только босоножки. За мной пришел мальчик, на вид лет десяти. Я испугалась и не захотела с ним идти. Но он мне сказал: «Тетенька, не бойтесь, я до вас провел уже двадцать человек. Идемте, в отряде много больных, нам нужны медики». Мальчик обмотал мои ноги тряпьем и подвязал веревками где-то раздобытые им мужские калоши. Два дня он меня вел глухими проселочными тропинками. Шел дождь со снегом, наша одежда насквозь промокла. Земля превратилась в месиво, каждый шаг давался с трудом. На ногах налипало чуть ли не по пуду грязи. И я думала, что не дойду.

На третий день мы вышли к партизанской зоне, к Смолевичским лесам. Забегая вперед, скажу, что вскоре меня перевели в семейный партизанский отряд, куда принимали женщин, стариков, детей – всех, кому удалось бежать из гетто. В 43-м году Минское гетто было полностью ликвидировано».

Зоя Петровна захлопнула рукопись. «Нет! Это выше моих сил», – выкрикнула она в гулкую пустоту квартиры. Походив по комнате, снова взяла рукопись и открыла ее наугад.

«Партизан мучила чесотка. Я предложила лечить дегтем. Достали железную бочку, сделали отверстия, положили туда березовую кору и разожгли под бочкой костер. Оттуда потек деготь. За месяц мы вывели чесотку. За это командир отряда наградил меня сапогами».

На следующий день Зоя Петровна пришла в издательство и, положив рукопись главному на угол стола, мелкими тычками начала отодвигать ее подальше от себя.

– Слишком много правки. Большой материал. Мне это не под силу.

– Честно говоря, я бы тоже не взялся, – понимающе вздохнул главный, – я их на дух не терплю. А как складно врут! Хотя всему миру известно, что по их части – деньги и махинации. А когда дело касается войны или работы, все на Ивана валят.

– Иван – еврейское имя, – оборвала его Зоя Петровна.

Она вышла не прощаясь и направилась прямо в бухгалтерию, где отдала все до копеечки, не оставив себе даже на питание. И все равно осталась должна. После этого разговора долго грызла себя: «Почему не сдержалась?» Теперь кормушка в издательстве для нее наглухо захлопнулась. «Но если бы я и на сей раз смолчала, – оправдывалась Зоя Петровна перед собой, – я бы себя возненавидела».

Зимой дочь неожиданно вернулась. Как Зоя Петровна ни допытывалась, Симочка и слова не проронила о том, что с ней произошло в Москве. Она подозревала, что Симочка срезалась на первой же сессии, и даже попыталась ее утешить:

– Ничего страшного. Подучишься за зиму и в следующем году…

– Мама, не суетись. Сама знаю, что мне делать, – оборвала дочь, – я не собираюсь пять лет жизни угробить на то, чтобы стать училкой географии в сельской школе. Ничего другого мне без связей не светит.

И ни слова не говоря, устроилась на завод ученицей токаря. Теперь выходила из дому, когда за окном начинало светать. До конца не проснувшись, ехала на другой конец города, стоя в переполненном дребезжащем трамвае и крепко держась рукой за поручень. Случалось, задремывала, хоть вагон покачивался на ходу и гремел на стыках рельсов. Придя с завода и наскоро поужинав, валилась точно подкошенная. По воскресеньям отсыпалась до полудня. Нехотя вставала, завтракала без аппетита и до вечера, валяясь на диване, лениво листала какую-нибудь книгу. Иногда застывала, глядя в потолок. И тогда ее гладкий лоб пересекала первая тонкая бороздка.

Зоя Петровна, не зная, что делать, бегала советоваться к Даше. Но та еще больше нагоняла страху и, не слушая никаких оправданий, крыла Зою Петровну на чем свет стоит:

– Не пойму я тебя, Петровна, вроде и ученая, и на такой работе, а дурей тебя редко встретишь. Ты хоть знаешь, где работает твоя дочь? Она там одна девчонка-то. Вокруг мат, мужики-охальники, так и норовят ущипнуть, прижать в темном углу. Работа тяжелая, грязная. Она от тебя все скрывает. Жалеет. А ты вроде поганого гриба: ни себе, ни людям. Не знай тебя, подумала б, что ты ей не родная: столько лет около начальства трешься, а свою кровинку пристроить не можешь. Да будь у меня такая доча, она бы как краля жила. На работу на каблучках ходила, на машинке печатала. Чай начальнику подавала.

Расстроенная Даша била кулаком по столу. А потом, жалея Зою Петровну, швыряла на стол пачку папирос:

– Кури! Это у меня от последнего кавалера осталось. Из прихлебал оказался: выпить, переспать – за милую душу. А что по хозяйству сделать или копейку какую в дом – дудки. А мне такой ни к чему. Ну че? Поедим? – и начинала звенеть посудой. – У меня селедочка-малосолка есть, огурчики, капустка. Выпить кой-чего. Наготове держу, вдруг ухажер стоящий подвернется, – Даша невесело хихикала.

С мужчинами Даше не везло. Ей так и не удалось завести семью.

Расстроенная Зоя Петровна пыталась к дочери подступиться и так, и эдак. Но натыкалась на глухую стену.

– Пойдем в кино, – нерешительно приглашала она.

В ответ Симочка мерила ее презрительным взглядом, фыркала, точно рассерженная кошка, и уходила в свою комнату.

Зоя Петровна не обижалась, понимая – дружбы между ними не было и не будет. Ее огорчало и тревожило, что дочь стала домоседкой. После окончания школы одноклассники Симочки разбрелись кто куда. Поля уехала поступать в институт в далекую Караганду, где у нее вдруг объявились родители. Оставались Даша и Рива Сауловна. Но едва речь заходила об улице Герцена, как лицо Зои Петровны покрывалось розовыми нервными пятнами, и, теряя остатки самообладания, она впивалась в Симочку обеими руками: «Не пущу!»

После «Записок» все эти рассыпанные как мозаика факты: выпрыгивающие литеры «а» и «е», невесть откуда вдруг появившиеся родители Поли, роящаяся куча родственников Ривы Сауловны и конверт из толстой серой бумаги с адресом «Карбас, Чурбай-Нуринское» – все это в сознании Зои Петровны сложилось в ужасающую своей опасностью картину, от которой за версту несло неприятностями и волчьим билетом. А быть может, даже тюрьмой, лагерем или, в лучшем случае, ссылкой. Она и не подозревала, что страх, пережитый четверть века назад, вроде бы давно похороненный, все еще живет, копошится внутри нее. Весь этот ужас, сотканный из настороженного вслушивания в опасную ночную тишину, стояния в бесконечных очередях в канцелярию с посылками и переводами, ожидания весточки оттуда и неизвестности, давящей точно камень, – все внезапно в ней ожило и завыло: «Не пущу!»

Жуть усугублялась еще тем, что все эти Фиры, Изи, Натаны, вечно клубящиеся вокруг Ривы Сауловны, оказались вовсе не родней, не земляками, даже не десятой водой на киселе.

«Судьба свела нас в партизанском отряде. Теперь мы одна семья», – бесхитростно повествовала Рива Сауловна в эпилоге своих «Записок».

«Эта выжившая из ума старуха не понимает, – со злобой думала Зоя Петровна, – если понадобится, то из одного этого факта можно слепить дело о сионистской организации. Мало она пролила слез из-за своих детей? Мало?!» Разве могла она объяснить это Симочке? Ведь сказав «А», вынуждена была бы выложить всю подноготную. Потому, цепляясь за дочь, заорала что силы: «Не пущу!» – после чего беззвучно заплакала. Симочка, увидев ее слезы, испугалась: «Ты что, мамся?» – и начала гладить по голове.

А через несколько дней дочь, запыхавшись, прибежала домой:

– Быстро собирайся, – приказала она, – я отложила тебе в универмаге венгерское зимнее пальто. А то ходишь черт-те в чем, как нищенка. Стыдно смотреть, – и, глядя на изумленное лицо матери, добавила с нарочитой грубостью: – Только не вздумай отнекиваться и канителиться. Я у себя на работе уже оформила справку на кредит.

Через полчаса Зоя Петровна, сияя от гордости, примеряла в кабине темно-вишневое пальто с чернобуркой. И Симочка, цукая на мать точно на маленькую: «Не горбись!», «Повернись!», по-хозяйски оправляла на ней воротник, одергивала полы.

Зоя Петровна понимала, что это плата за ее слезы. Она первый раз в жизни позволила себе такую слабину при дочери.

А спустя неделю, потихоньку от нее, отнесла пальто в ломбард. Полученных денег хватило на то, чтобы окончательно расплеваться с издательством и купить на рынке лакомства для Симочки: пахучие солнышки мандарин, желтую, в сеточке трещин, узбекскую дыню и шершавый на ощупь гранат с крохотной зубчатой короной.

На свой день рождения Даша зазвала Симочку и Зою Петровну к себе. Праздновали тихо, по-семейному. А потом Даша торжественно поставила на стол неизвестно какими путями добытую бутылку французского шампанского. Разлила по граненым стаканам и сказала:

– Девки, выпьем за хороших женихов.

– Мне не надо. У меня уже есть! – вспыхнула Симочка.

– Кто ж это? – всполошилась Даша.

– Вилик! – Симочка с вызовом посмотрела на мать.

Зоя Петровна промолчала, надеясь, что это очередной взлет фантазии. Но на всякий случай снова начала следить за почтовым ящиком.

Летом в городе объявилась Поля. Осунувшаяся и невеселая. Поздоровавшись с Зоей Петровной, она хотела было прошмыгнуть в Симочкину комнату. Но Зоя Петровна стала ее расспрашивать об учебе, о здоровье родителей, о том, нравится ли ей Караганда. Поля на все вопросы отвечала односложно, неохотно.