Текст книги "Прокаженная. Брак из жалости (СИ)"

Автор книги: Маргарита Абрамова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

– Ну-ну… – он забрался ко мне на койку и притянул к своей груди, а я уткнулась в его рубашку, – Все будет хорошо. Я сейчас позову врача… – он бормотал утешения, одной рукой осторожно держа меня, а другой гладя мои волосы, и я почувствовала, как его губы коснулись макушки в легком поцелуе.

– Не нужно никого звать… – выдавила сквозь рыдания, вцепившись в ткань его рубашки. – Дело не в этом…

– А в чем?

Я оторвалась от его груди, подняла на него заплаканное лицо.

– Похоже… я все равно вас люблю…

И прежде чем страх и сомнения снова могли взять верх, я потянулась к его губам, нежно, почти невесомо, прикоснулась.

В этом поцелуе был весь мой страх, вся боль, вся та пустота, что пыталась заполниться сомнительной надеждой.

Все внутри дрожало, а Фредерик вздрогнул сам, будто не веря. Его губы ответили. Сначала осторожно, сдержанно, будто боясь разбить хрусталь моего доверия, ожидая, что я передумаю и оттолкну. Его ладонь мягко легла на мою щеку, большой палец с невероятной нежностью провел по скуле, сметая слезу.

Фредерик будто вбирал в себя всю мою дрожь, всю мою неуверенность, всю горькую соль моих слез. Его губы стали увереннее, углубляя поцелуй, переплетая языки, заполняя своим вкусом.

В этом поцелуе было настоящее. Горечь утрат и сладость надежды. Раскаяние и прощение, которое только-только начинало пробиваться сквозь толщу льда. Смерть и жизнь… вечно борющиеся, но не раздельные спутницы.

И когда он, наконец, чуть отстранился, чтобы перевести дыхание, его лоб прижался к моему, а дыхание, сбившееся и теплое, смешалось с моим.

– Не бойся… Я тоже это чувствую… Кажется, сердце пробьет грудную клетку, – он взял мою ладонь и приложил к своей груди. Под моими пальцами действительно бешено, мощно и хаотично билось его сердце, и его пульсация отдавалась горячими толчками в мою кожу.

Я вскинула на него взгляд, заглядывая в его карие глаза, в которых теперь плескалась целая буря – облегчение, радость, боль, любовь.

– Скажите это… Хочу это слышать.

Я знала, что слова могут обманывать, но я нуждаюсь в них сейчас.

– Я люблю тебя, Сандра!

– Если ты предашь…

– Никогда…

Он снова поцеловал меня. Долго, медленно, прерываясь лишь на вдохи.

– Похоже, кто-то готов к выписке, – нас застал доктор, улыбаясь, а я, смущаясь, спряталась на груди у Фредерика. *** А также приглашаю вас в свою новинку: «Отвергнутая невеста для Синей Бороды», в которой вас ждет тоже нежеланный брак))) https:// /shrt/JQU4

ГЛАВА 43

АЛЕКСАНДРА

– Фредерик, что вы там делаете? – спросила лежа на боку, смотря в стену. Мне не удавалось переключиться и называть его на «ты», даже когда мы были одни.

– А ты что-то чувствуешь? – раздался его голос за спиной.

– Кажется, да…

– Так «кажется» или «да»?

– Как-то отдаленно…

Прошла неделя с моей выписки и Фредерик основательно с фанатичным упорством взялся за мою реабилитацию. Похоже, оставшись без работы, он нашел себе другую задачу – поставить меня на ноги. А для этого непременно было неукоснительно выполнять предписания доктора Грача. Фредерик изучил все те книжечки, что мне выдали с собой.

– Может мы все же наймем кого-то для этого?

– Мы все равно скоро переезжаем. Да и мне признаться приятно…

Не знаю, что может быть приятного делать массаж бесчувственным ногам. Но по его выражению лица было заметно, что и правда этот процесс приносит ему какое-то удовольствие.

Я же все еще смущаюсь.

Между нами не было близости, только горячие обжигающие поцелуи. Он боится, что может мне навредить после полученных травм и после… выкидыша.

Когда я вспоминаю об этом, мне хочется закрыться, но я стараюсь думать о чем-то другом. Надеюсь, время и правда лечит… Но мне кажется, что все дело не во времени, а в людях, которые тебя окружают. Если они находятся рядом и отвлекают от плохих мыслей, то многое можно пережить.

Иногда очень сильно накатывает и я плачу. Особенно вечерами. Есть у этого времени суток какая-то особенная способность обострять эмоции.

Фредерик в такие моменты никогда не говорил «не плачь». Он просто садится рядом, берет мою руку в свои или молча обнимает, давая выплакаться, становясь живым, щитом между мной и тоской.

Я действительно чувствовала словно фантомные касания, не полноценные, едва ощутимые, больше похожее на воспоминание о чувстве, чем на само чувство.

– Я вчера получил письмо от доктора Грача с разъяснениями.

Он написал ему письмо и просил уточнений о правильности проведения.

– И что он ответил?

– Прислал весьма… наглядные иллюстрации, – Фредерик протянул мне сложенный лист бумаги. – Теперь все действительно понятно. Так что, миссис Демси, приготовься…

– К чему? – насторожилась.

Я развернула листок и уставилась на него с неподдельным удивлением, щеки загорелись. На бумаге был детальный, анатомически точный рисунок человеческого тела в положении лежа на животе. Стрелочками и цифрами были обозначены точки воздействия.

– Так что укладываемся на живот, – скомандовал, помогая мне занять новую позицию.

– Фредерик… – попыталась запротестовать, чувствуя, как по телу разливается теплая, смущенная дрожь.

– Отставить смущения, – отрезал он, но в его голосе прозвучала ласковая твердость. – Мы оба взрослые люди, и это – медицинская необходимость. Врач прописал.

Я вообще начала сомневаться в назначениях доктора Грача… То он предлагает заниматься любовью, то устраивает такие… сомнительные с точки зрения скромности процедуры.

– Это называется стимуляция седалищного нерва. Ключевые зоны – поясница и… э-э-э… ягодичные мышцы.

– Мне кажется, все это должна делать женщина… Сиделка или медсестра, – пробормотала я, мысль о его руках в тех местах сводила с ума.

– Зато как мне нравится эта часть реабилитации, – прошептал он, и его голос, низкий и бархатистый, прозвучал прямо у моего уха, что по спине пробежали мурашки. Прежде чем я успела что-либо сказать, его руки легли на мои бедра. Широкая, теплая ладонь скользнула под край моего платья, задирая его. Затем он взялся за пояс моего нижнего белья, снимая его, оголяя кожу.

– Мужу можно… более тщательно подойти к делу.

Он нанес на ладони какое-то ароматное масло с легким запахом лаванды и мяты, разогрел его и начал с мягких, плавных поглаживаний поясницы. Его пальцы были удивительно чуткими, разминая зажатые мышцы, снимая напряжение, скопившееся за недели неподвижности. Он работал молча, сосредоточенно, и я постепенно начала расслабляться под его уверенными прикосновениями, отдаваясь течению приятной теплоты, разливающейся от его рук.

– Больно, – жалобно выдохнула, когда он большими пальцами с аккуратным, но ощутимым давлением нашел две точки.

– Так и должно быть. Сейчас станет легче… – пообещал он, и его голос звучал немного хрипло.

– Уф… – запыхтела, не в силах сдержать странный, сдавленный звук, вырвавшийся из груди. Это было не столько от боли, сколько от облегчения и этого странного, почти мистического ощущения оживающего тела.

Но когда он сместился еще ниже, к ягодицам, все изменилось. Дыхание тут же перехватило. Его прикосновения изменили характер. Глубокие, целительные проминания мышц сменились… поглаживаниями. Медленными, нежными, почти ласкающими. Я замерла, это было волнительно, низ живота скрутил сладостный спазм. И с губ сорвался тихий стон.

– Сандра…

А потом и вовсе почувствовала поцелуй на ягодице. Вздрогнула от неожиданности.

– Кажется я переоценил свою выдержку и недооценил твою красоту…

Он скользнул ладонью между бедер, а там было постыдно влажно.

– Моя чувственная девочка…

Я не выдержала. Собрав остатки сил, я перевернулась на спину, заглядывая ему прямо в глаза. Фредерик не заставил себя ждать. Он наклонился и захватил мои губы в глубокий поцелуй. Долго, тягуче, как мы делали все эти дни, только теперь его ладонь была у меня между бедер. Как тогда, в лечебнице, он открывал для меня мир ощущений снова, только теперь не из необходимости, а от жгучего, взаимного желания.

– Я… хочу… – прошептала, отрываясь от его губ, задыхаясь. – Хочу как в первый раз… По-настоящему. Чувствовать тебя.

Я хотела той близости, которая была у нас лишь однажды – всепоглощающей, после которой оставалось ощущение полного единения. Хотела чувствовать его вес, его напор, ту самую наполненность, которая стирала границы между нами.

– Я тяжелый. Тебе нельзя еще нагрузки…

– У меня ничего не болит.

– Поэтому подождем еще немного, чтобы так и оставалось, чтобы ты окончательно окрепла, – сказал, целуя мою шею, и его рука между моих ног не останавливалась, доводя меня до исступления. – Но сегодня… сегодня я хочу показать тебе еще кое-что.

– Но как же ты?

– Обо мне не беспокойся. Я еще наверстаю…

Он уложил обратно на подушку, а сам спустился

– Что ты…

– Тише, – он поцеловал сначала низ живота, будто приготавливая меня к большему, а потом и вовсе его губы нашли свою настоящую цель.

Меня прострелило. Это не было похоже ни на что. Это был как разряд электричества на тех самых лечебных процедурах, только в тысячу раз сильнее и направленный прямо в эпицентр всего моего существа. Когда его язык начал выводить медленные, исследующие узоры, лаская и дразня самую чувствительную точку, я вцепилась пальцами в простыню, закусывая губу, чтобы не закричать. От наслаждения, от стыда, от осознания, что такое бывает, что мужчина может хотеть этого… и что это невероятно.

Я даже думать о таком не смела и не помышляла, что такое бывает.

Волна настигла меня быстро, неумолимо и сокрушительно. Я не смогла сдержаться. Громкий, срывающийся стон вырвался из моей груди, и в тот же миг по всему телу разлилась теплая, пульсирующая волна чистейшего, ослепляющего наслаждения. И одновременно с этим импульс разнесся по всему телу негой, а потом я вновь ощутила как шевелю правой ступней в разы лучше!

Похоже эти методы все же работают…

– Фредерик, боже… – вырвалось у меня, когда я, наконец, смогла перевести дух. Я была вся в разлитом по телу тепле и легкой, приятной дрожи. Щеки пылали, сердце отчаянно стучало, и мир на несколько мгновений казался невероятно ярким и четким.

– Что такое? Тебе не понравилось? – он оторвал мои ладони от лица, за которыми я инстинктивно пыталась спрятаться.

– Понравилось, – призналась тихо, – Но…

– Когда у тебя такая красивая… такая отзывчивая жена, – он наклонился и поцеловал меня в губы, – иначе быть и не может. А что до смущения… – он провел большим пальцем по моей разгоряченной щеке, – привыкнешь. Мне еще, кажется, всю жизнь расплачиваться перед тобой за прошлое. И я планирую делать это… с большим удовольствием.

С самооценкой у меня по-прежнему было не очень. Зеркало часто показывало мне бледное лицо с тенью грусти в глазах и тело, которое все еще казалось чужим и непослушным. Но я медленно, шаг за шагом, училась принимать его комплименты.

Потому что взгляд, который он бросал на меня в такие моменты – горячий, сосредоточенный, полный немого восхищения, – выглядел слишком правдоподобно. В нем не было лести или жалости. Было чистое, почти изумленное желание и та самая нежность, которая заставляла сердце сжиматься от чего-то сладкого и болезненного одновременно.

– У меня для тебя еще один подарок.

– Какой?

– Помнишь, я говорил, что присматриваю варианты для переезда? Мне сегодня ответили по поводу одного дома. Один вариант, кажется, идеально подходит. Совсем недалеко от лечебницы доктора Грача.

– Правда?

– Да. Он небольшой, но очень уютный. А самое главное… – он сделал паузу, заставляя меня замирать в ожидании, – на заднем дворе имеется пристройка. Угадай, для чего?

Я уставилась на него, перебирая в уме варианты.

– Прежняя владелица тоже увлекалась шитьем. У нее там оборудована мастерская. Огромная. Уверен, тебе понравится.

Да, я всегда мечтала о своем отдельном рабочем месте. Просторном и вместительном.

Фредерик улыбнулся такой широкой, открытой улыбкой, что морщинки у глаз разбежались лучиками. В этой улыбке было что-то от мальчишки, который нашел лучший подарок для самого дорогого человека. Он видел, что попал в самую точку. Не просто предложил крышу над головой, а нашел ключик к той части моей души, которая все еще мечтала и хотела создавать.

– Тогда… мы можем съездить туда вместе. Посмотреть. И если тебе понравится, если почувствуешь, что это оно, то… мы купим его.

– Хорошо, – кивнула, и внутри поднялась волна легкого волнения, смешанного со страхом. Мысли о будущем, о доме у моря, о собственной мастерской были как глоток свежего воздуха после долгого удушья. Но…

Но мне иногда до сих пор не верилось, что все происходит именно так. Что мы так решительно, почти без оглядки, захлопываем дверь в прошлое, со всем его багажом боли, предательств и долгов. Эта стремительность пугала.

Казалось, во всем есть какой-то подвох. И опять случиться что-то плохое.

Особенно боялась, что на порог снова явится Марика, и он на нее посмотрит прежним взглядом.

Наверное, надо было и правда сначала посмотреть на их взаимодействие, а потом окончательно прощать. Но, с другой стороны, если решила доверять, то надо верить во всем, иначе все напрасно.

Минерва засыпала меня письмами. Сама больше не приходила, понимая, что я приняла решение и снова не в ее пользу. Но мачеха настойчиво продолжала слать мне корреспонденцию, обличая моего мужа. Каждое письмо было похоже на обвинительную речь.

Она писала, что он банкрот, что непременно обокрадёт меня и выкинет с пустым карманом. Присылала подтверждения.

Да только я и так это знала. Фредерик разорился. Как только мы с ним, проигнорировав все угрозы и предостережения, подали официальное заявление на Марику за нападение и причинение тяжкого вреда здоровью, Кристофер Давон возобновил свою войну с удвоенной силой.

Он не приходил с угрозами, не устраивал унизительных сцен. Он действовал. Холодно, расчетливо, используя всю мощь своего положения и связей.

Кредиторы требовали немедленного погашения всех долгов. В прессе множились заказные статьи о «сомнительных методах» ведения бизнеса Демси, о «нарушениях», о неминуемом крахе. То, о чем с таким сожалением предупреждал нас мистер Мейстер, началось.

Но что поражало меня больше всего, так это реакция самого Фредерика на этот крах. Я внутренне готовилась к тому, что он будет мрачным и подавленным. Ведь это была гибель дела всей его жизни, в которое он вложил не только деньги, но и душу, амбиции, годы упорного труда. А он… Он не выглядел ни расстроенным, ни понурым.

Да, он был серьезен, много времени проводил в кабинете, разбирая бумаги, ведя переговоры с юристами и аудиторами, сводя концы с концами перед неизбежной распродажей всего имущества. Но в его глазах не было отчаяния или злобы. Была какая-то странная, почти освобождающая ясность и спокойная решимость.

– Я это заслужил, – сказал мне в один из вечеров, – Так даже лучше. Мы по-настоящему начнем все с чистого листа.

А я переживала, что его могут арестовать. Но и этого не происходило, так как мы подали встречный иск на мэра города на превышение полномочий и использование своего положения в личных целях. Теперь ему грозил громкий скандал и служебное расследование.

Переезд планировался через полторы недели.

Марта металась по комнатам, перекладывая вещи из шкафа в сундуки, вздыхала и чуть не плакала. Для нее, прожившей в этом доме десятилетия, мысль о том, что родные стены выставлены на продажу, была равносильна маленькому концу света.

– Как же так? – причитала она, аккуратно заворачивая в ткань фарфоровые безделушки. В ее возрасте перемены давались тяжело, они воспринимались не как начало нового, а как утрата старого, надежного.

Барт, напротив, был воплощением спокойствия и практичности. Он молча, с невозмутимым видом, помогал Марте, таская тяжелые ящики, составляя описи и мягко направляя ее кипучую энергию в нужное русло.

– Ничего, Марта, на новом месте обживемся, – говорил он своим неспешным басом, и в этих простых словах была такая твердая уверенность, что даже она понемногу успокаивалась.

Но, несмотря на всю свою грусть по дому, Марта частенько поглядывала на меня с таким теплым, почти материнским облегчением, что у меня щемило сердце.

– Как же я рада, моя милая, что с вами все в порядке. Что вы с нами. Мы себе места не находили все эти дни, пока вы в больнице были, – призналась она как-то, поправляя мне плед на коленях.

Я знала, о чем она думала. Она полагала, что после всего произошедшего я не захочу и не смогу быть с Фредериком. И это было очень близко к истине. Я почти решилась на разрыв, не верила, что между нами что-то возможно. Но он так искренне просил последний шанс, что невозможно было не поверить…

На самого Фредерика Марта поглядывала все еще сдержанно-неодобрительно. Она простила ему многое за годы службы, но эта история с «той женщиной» и ее последствия оставили глубокую трещину в ее безграничной прежде лояльности. Она слушалась его, но в ее взгляде читалось: «Смотри, не подведи ее снова».

В один из таких хлопотных дней я искала Фредерика, чтобы спросить о вещах из его кабинета. Проезжая через прихожую, я услышала приглушенные голоса из маленькой гостиной, дверь в которую была приоткрыта.

Она все же пришла…

Сердце пропустило удар. Подслушивать чужие разговоры нехорошо и недостойно, но он был слишком важный, чтобы просто развернуться и уехать.

Однажды я уже стала невольной слушательницей… Тогда ничего хорошего меня не ждало.

– Зачем ты пришла, Марика? – голос Фредерика звучал холодно.

– Я хотела тебя увидеть. Хотела… все объяснить. Все было совершенно не так, как тебе, наверное, наговорила твоя ненаглядная супруга…

– Неужели? И ты не толкала ее с лестницы?

– Это… вышло случайно! Я не хотела! Она сама спровоцировала, говорила ужасные вещи, пыталась меня выставить… Я просто оттолкнула ее, чтобы она отстала.

– Я не верю ни единому твоему слову. И тебе лучше немедленно уйти. Заявление мы не заберем.

– Я не из-за этого пришла.

– Я думаю, что как раз из-за этого. Твой муж держит тебя на коротком поводке, и единственный способ вернуть себе хоть каплю его «благосклонности» – это заставить нас замолчать. Не выйдет.

– Как быстро ты забыл… Все, что было между нами. Все свои клятвы, обещания… – она прошипела, – Ты говорил, что любишь только меня. Что мы будем вместе. Что она – просто временная необходимость…

– Я жалею только об одном, – перебил ее Фредерик, – Что не открыл глаза на тебя гораздо раньше. Что позволил этой… болезни длиться так долго. Слава богу, мне помогли прозреть.

– У вас ничего не выйдет. Кристофер сильнее!

– Ты могла бы извиниться, а не сыпать угрозами.

– Не собираюсь извиняться перед этой…

– Осторожно, Марика…

– А ты пожалеешь, Фредерик, что со мной так поступил…

Послышались удаляющийся стук каблуков. Затем – грохот захлопнувшейся входной двери. Тишина, тяжелая и звенящая, наполнила прихожую.

Это действительно конец? Не драматический разрыв любовников, а именно что финал.

Сделав глубокий вдох, я выехала из-за укрытия, обозначая свое присутствие.

– Прости, – он обернулся, – Что тебе пришлось это слышать.

– Не извиняйся, – тихо ответила, подкатывая ближе.

Я вглядывалась в его лицо, выискивая малейшую тень сожаления. Но не нашла ничего, кроме усталого облегчения и глухой, еще не остывшей злости. Не на нее, а на себя. За потраченные впустую годы. Похоже, мне правда больше не о чем было волноваться.

– Столько лет… – прошептал он, сжимая переносицу пальцами. – Столько лет я не видел ее настоящую. Не хотел видеть. Как можно так жестоко ошибаться в человеке?

Я протянула руку, и он нежно сжал мою ладонь.

– Я понимаю, – сказала тихо.

Я тоже когда-то верила, что Генри меня любит. Что мы будем вместе, несмотря ни на что. Когда любишь… или когда тебе кажется, что любишь… ты становишься слепым. Не замечаешь недостатки, оправдываешь все. И в таком состоянии можно наделать непоправимых ошибок, о которых потом будешь жалеть всю оставшуюся жизнь.

– Я чувствовал себя… спасителем. Рыцарем, спасающим прекрасную даму от тирании нелюбимого мужа. А в итоге… я просто погряз в этой лжи вместе с ней. Превратился в подлеца, в того, кого сам же презирал.

Наши пальцы переплелись. Я молчала. Не было нужды в словах. Иногда самое важное – просто быть рядом. Выслушать. Дать человеку выговорить свою боль, не перебивая советами или утешениями.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде, полном мучительного стыда, вдруг вспыхнула искра чего-то другого. Благодарности. Нежности.

– Какое же это счастье… какое невероятное, незаслуженное счастье, что в этом доме, в этой моей запутанной жизни появилась ты. Ты спасла меня.

Если бы он тогда, в самый темный момент, не решил помочь дочери своего погибшего друга, не протянул руку мне, сломленной и отчаявшейся… Страшно даже представить, что было бы. Меня бы, скорее всего, упекли в ту самую лечебницу, на которую настаивала Минерва, лишили наследства, воли, будущего. А он… он так и остался бы в этом болоте ложной страсти и саморазрушения. Наши жизни, такие разные и такие искалеченные, странным образом нашли друг в друге точку опоры. И теперь, теряя все материальное, мы, кажется, обретали нечто гораздо более важное – шанс начать все заново. Вместе. ***