Текст книги "Прокаженная. Брак из жалости (СИ)"

Автор книги: Маргарита Абрамова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 20 страниц)

ГЛАВА 44

АЛЕКСАНДРА

Спустя полгода

– Давай! Еще один шаг! Ты можешь! Я знаю, что можешь!

Голос Фредерика звучал прямо у моего уха, настойчиво, требовательно, без тени снисхождения. Он стоял сбоку, готовый в любой момент подхватить, но не касаясь меня, давая мне самой бороться со своим телом.

Я вся была мокрая, как будто меня только что вытащили из моря. Пот стекал по вискам, соленый и жгучий, пропитывал тонкую хлопковую рубашку на спине. Руки, сведенные судорогой от невыносимого напряжения, судорожно впивались в поручни странного приспособления, похожего на соединенные между собой продолговатой палкой костыли. Оно помогало мне держаться вертикально, но вся нагрузка приходилась на меня. Вся титаническая работа по перемещению этого непослушного тела ложилась на мои дрожащие руки, на слабые мышцы, напрямую завися от силы воли.

Я сделала два малюсеньких, жалких шага. Не шага, а скорее, волочения. Я отрывала стопу от пола, чувствуя, как будто к ней прикована гиря, переставляла ее на несколько сантиметров вперед и с глухим стуком опускала, переводя на нее вес. Каждое движение было пыткой. Мускулы, атрофированные за месяцы неподвижности, не слушались.

Суставы ныли, а в пояснице гудела тупая, разлитая боль.

Я сделала два шага, а Фредерик требовал третий.

А мне хотелось только одного – разреветься, как маленькой девчонке, отпустить эти поручни и рухнуть на пол. Рухнуть и лежать. Не двигаться. Не стараться. Забыть об этой невыносимой тяжести в ногах. Сдаться.

Это было не просто физическое желание отдохнуть. Это был моральный кризис, накатывавший волнами после каждой маленькой, такой дорогой победы.

Тяжело осознавать, что твое собственное тело, которое когда-то бегало, танцевало, легко поднималось по лестнице, теперь отказывается выполнять простейшую команду – сделать шаг. Нижняя половина туловища будто отделилась от меня, стала чужим, непослушным грузом. Я словно таскала на себе мешок с мокрым песком, который с каждым движением становился все тяжелее. Спина, вынужденная компенсировать слабость ног, неумолимо ныла и гудела. Руки, не предназначенные для того, чтобы нести на себе весь вес тела, дрожали от перенапряжения, ладони покрывались мозолями.

Фредерик каждый день, прежде чем уйти по своим делам или после возвращения, уделял мне время. Массаж был его священным ритуалом – долгий, глубокий, почти профессиональный. Он изучал анатомические атласы, консультировался с доктором Грачем, и его пальцы знали каждую напряженную мышцу на моей спине и ногах. Он заставлял меня выполнять упражнения, прописанные врачом, строго следил за графиком. Эльза, нанятая помощница, помогала с пассивной гимнастикой, когда его не было, но ее мягкость не могла сравниться с его напором. Он верил, что я могу больше. И потому не принимал «не могу» за ответ.

После переезда была еще пара курсов лечения токами у Грача, и начался прогресс, медленный, мучительный, но неотвратимый. У меня, наконец, получилось не просто пошевелить одной ногой, но и второй. Я смогла встать.

Когда я сделала первый шаг, то разревелась от облегчения. Это было победой.

Но потом началось самое сложное, о чем и предупреждал доктор.

И сейчас, заливаясь потом, глотая слезы бессилия, я снова собирала всю свою волю в кулак.

Для него. Для этого упрямого, требовательного мужчины, который, потеряв все, поставил на карту наше будущее и теперь верил в меня больше, чем я сама. Я оторвала правую ногу от пола. Мускулы горели огнем. И сделала этот третий, крошечный, невероятный шаг. Для нас.

Для той новой жизни, которую мы с таким трудом, с такими потерями, пытались построить.

Доктор был прав – без поддержки я бы не справилась!

Его главным правилом было, что самый важный фактор выздоровления – не лекарства и не процедуры, а среда. Люди, которые будут рядом. Без настоящей, ежедневной, требовательной поддержки не справиться.

Мужчина выглядел довольным, когда мы приехали на второй курс. Он, видимо, опасался, что моя беременность и личные проблемы помешают нам.

Он долго разговаривал с Фредериком без меня, и тот выходил каждый раз полный решимости и с новой силой брался за меня. А потом доктор проводил беседы со мной, воодушевлял меня, шутил или был строгим в разные моменты, когда того требовал случай.

Дом, в который мы переехали, был и вправду прекрасен. Неброско, но со своей уютной атмосферой. Когда мы с Викторией впервые увидели его – белоснежные стены, бирюзовые ставни, увитую виноградом террасу и вид на такую близкую синюю полоску моря, – мы пришли в настоящий восторг. Виктория тут же помчалась исследовать все комнаты, а я, сидя в коляске просто плакала от счастья и облегчения. Мы сразу же, с энергией, позаимствованной у этого места, принялись обустраивать его, наполнять нашими вещами.

Моя мастерская ждала своего часа, дразня меня своими возможностями. Она была великолепна. Но за эти месяцы я была там от силы пару раз. Все мое время, все мои силы, все мои мысли поглощала реабилитация. Она была моей новой, самой тяжелой и самой важной работой.

А Фредерик… Мне порой казалось, что он вообще не спит.

Днем он занимался мной, а ночью, когда дом затихал, и я, изможденная, проваливалась в тяжелый сон, он пропадал в маленьком кабинете, что выходил окном в сад. Мы жили на мои деньги и его это не устраивало. Он, как глава семьи, как мужчина, который привык сам обеспечивать тех, кого любит, взялся за построение нового дела с той же яростью, с какой занимался моей реабилитацией. Он вел переписку, искал партнеров.

А также на его плечи легло не только собственное банкротство, но ведение папиных дел. С отцовским делом тоже надо было что-то решать.

Фредерик был одновременно сиделкой, тренером, счетоводом, юристом и предпринимателем.

Он осунулся, тени под глазами стали глубже, а щеки – впалыми. Рубашки, сшитые на его прежнюю, более мощную фигуру, висели на нем, подчеркивая потерю веса. Когда он под утро, пахнущий бумагой, чернилами и усталостью, забирался в нашу широкую кровать, я, уже проснувшаяся от его осторожных движений, теснее прижималась к нему.

Я гладила его напряженную спину, целовала висок, где пульсировала жилка, отдавая ему ту тихую, безоговорочную любовь и благодарность, на которую только была способна. Он сражался на двух фронтах: за мое тело и за наше будущее. И ни на одном из них он не собирался отступать. А значит, глядя на его спящее, наконец расслабленное лицо, я понимала: и я не могу сдаться. Не имею права.

Наши редкие, выстраданные моменты близости были тому подтверждением.

Когда боль отступала, а силы хотя бы немного возвращались, и мы находили в себе душевные ресурсы, чтобы просто быть вместе, не как врач и пациент, а как мужчина и женщина, это было тягучее, сладостное, ужасно нежное и потому бесконечно пронзительное удовольствие.

Его поцелуи были долгими, исследующими, будто он заново открывал для себя каждую клеточку моей кожи. Его руки, такие сильные и уверенные днем, теперь двигались с трепетной, почти робкой нежностью.

Была медленность, растягивающая время. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый шепот приобретал невероятную значимость. Это была близость, выросшая не из страсти, а из общей боли, из взаимного спасения, из той глубочайшей связи, что соединила нас воедино через все потери.

Жизнь понемногу обретала новый, непривычный, но желанный ритм. Дом наполнялся не только нашими вещами, но и нашими маленькими победами: сегодня я сделала три шага вместо двух, завтра Фредерик заключил выгодную небольшую сделку. Но в этой симфонии надежды и труда звучала одна тихая, минорная нота, которая временами накрывала меня волной тихой грусти.

Я, хоть и понимала разумом, что сейчас абсолютно не время для детей, не могла полностью заглушить в себе настойчивую печаль.

Фредерик, всегда такой страстный и импульсивный в прошлом, теперь в вопросах нашей интимной жизни был осторожен и предусмотрителен.

Я понимала его страх, его чувство вины, его желание оградить меня от любого, даже гипотетического риска. Но какой-то осадок, легкая тень той мечты, которую я носила в себе так недолго, все же оставалась.

Но я гнала эти мысли прочь. Сейчас было не время для новых мечтаний. Сейчас было время крепить то, что мы имели.

Чтобы уделять Виктории больше внимания, которого она, безусловно, заслуживала, мы, наконец, нашли для нее гувернантку. Не чопорную, важную матрону из высшего общества, а молодую, улыбчивую девушку по имени Анна. Она с мужем Луисом недавно переехала в наш приморский городок в поисках более спокойной жизни и работы.

Анна оказалась образованной, с мягким, но решительным характером и искренней любовью к детям. Мы оценили ее деловитость и добрый нрав, а также Фредерик предложил работу и ее мужу. Луис стал его помощником. Получилась замечательная, гармоничная пара, и их присутствие в нашем доме стало еще одним кирпичиком в фундаменте нашей новой жизни.

Виктория, отвыкшая за последний год от строгого распорядка и постороннего надзора, поначалу воспротивилась. Она надувала губки, заявляя, что прекрасно может заниматься сама, что Анна ей не нужна. Но мы с Фредериком сели и серьезно поговорили с ней. Объяснили, что девочке в ее возрасте необходимы не только игры, но и систематические занятия, развитие, присмотр. Мы, как ни старались, в последнее время уделяли ей меньше времени, чем хотелось бы.

Да, мы по-прежнему старались, несмотря на всю занятость и усталость, сохранять наши маленькие семейные ритуалы. Вечерами, если силы позволяли, мы все вместе читали вслух – то я, то Фредерик, я учила ее шить, гуляли по набережной.

Анна же, с ее умением превращать уроки в увлекательную игру и искренним интересом к Виктории, быстро сумела растопить лед.

Что же касается семейства Давон…

Наше заявление против Марики за нападение, несмотря на все усилия адвокатов, удалось спустить на тормоза. Суд, к нашему глубочайшему разочарованию и ярости Фредерика, счел улики недостаточными и косвенными. Показания Марты и Барта, которые слышали ссору, но не видели сам момент падения, не были приняты как решающие. А показания Виктории, несмотря на ее твердость и ясность, откровенно проигнорировали, сославшись на ее юный возраст и возможное влияние взрослых. Это поражение было горькой пилюлей, которую пришлось проглотить. Казалось, справедливости не будет.

Но затем, словно бумеранг, вернулось дело о превышении полномочий, которое мы затеяли в ответ. Оно превратилось в долгую, изматывающую, полугодовую тяжбу. Адвокаты Кристофера боролись отчаянно, но наша сторона, подпитываемая не только нашим желанием защититься, но и, как выяснилось, тихим недовольством многих в городе его методами, копала глубоко. И, в конце концов, стена дала трещину. Вскрылись не только факты давления на Фредерика, но и другие, прошлые случаи, когда Кристофер Давон использовал свое служебное положение для сведения личных счетов или получения выгоды.

Вердикт был суров: его сняли с высокой должности мэра. Он не сел в тюрьму, но потерял все – власть, влияние, репутацию. Его политическая карьера была уничтожена.

Судьба Марики сложилась еще более мрачно и бесславно. Потеряв покровительство могущественного мужа и, видимо, не сумев смириться с падением своего статуса, она связалась с другим влиятельным и, как позже выяснилось, сомнительным мужчиной. А затем… затем ее тело нашли... В том самом доме для тайных встреч, где когда-то начинался ее роман с Фредериком. Ирония судьбы была зловещей и беспощадной.

К нам наведались с визитом люди из Управления. Они задавали Фредерику вопросы, проверяли его алиби на тот вечер, выясняли, не имеет ли он отношения к этой смерти. У него было железное алиби – он был со мной, мы вместе смотрели, как Виктория учится играть на пианино под руководством Анны. Подозрения с него сняли. Смерть Марики признали результатом несчастного случая на почве… распутства. В ее крови нашли коктейль из алкоголя и сильнодействующих веществ. Видимо, в попытке забыться, заглушить крах всей своей жизни, она пустилась во все тяжкие и перешла ту черту, откуда нет возврата.

Женщина получила по заслугам. Но, странное дело, торжества или даже облегчения я не чувствовала. Мне было ужасно, до слез жалко ее маленького сына, оставшегося теперь с разбитым отцом. И жалко самого Кристофера. Как ни парадоксально, этот мужчина… он действительно любил ее. Он защищал ее до последнего, рискуя карьерой и положением, пытался выгородить даже тогда, когда она, казалось, не заслуживала ничего, кроме презрения. Он бился за иллюзию. А этой женщине, похоже, всегда всего было мало. Она не умела ценить то, что имела – ни любящего мужа, ни обеспеченной жизни, ни даже преданности Фредерика, которую растоптала. Марика, судя по всему, вообще не была способна на ответные, глубокие чувства. Ею владели иные демоны – пороки, нарциссизм, всепоглощающая страсть к новым ощущениям и власти над мужчинами. ***

ЭПИЛОГ

ФРЕДЕРИК

– Ну что же, вас можно поздравить с завершением лечения, – доктор Грач смотрел на нас с Сандрой через очки. Его улыбка была не просто профессионально-вежливой. В ней светилось настоящее, глубокое удовлетворение и даже гордость, – Вы проделали титанический путь, Александра. И вы, Фредерик, были ей самой надежной опорой. Теперь главное – не останавливаться. Упражнения, прогулки, плавание. Жизнь продолжается. И она будет на ваших ногах.

Юг, какая-то частная лечебница, неизвестный специалист… Все это пахло шарлатанством и выкачиванием денег из отчаявшихся людей. Я боялся давать Сандре ложную надежду, чтобы потом не было еще больнее.

Но этот мужчина оказался нашим спасением. Он не просто лечил тело – он лечил душу, возвращал веру. Говорят, что врач – это призвание. Так этот мужчина точно на своем месте и не ошибся с выбором профессии.

Не то чтобы я не любил бы Сандру, останься она в инвалидной коляске, для меня она стала всем, еще не став снова на ноги. Она стала моим светом, смыслом, тихой гаванью. Любовь пришла не к ее ногам, а к ней самой. К ее силе, к доброте, к тому удивительному огню, что горел в ее глазах даже в самые темные дни.

Думал, что навсегда потерял ее. Ни за что не забуду тот день, когда мне сообщили, что она в больнице.

«Мистер Демси, с миссис Демси случилось несчастье…»

Она ничего не сказала о беременности.

А потом ее взгляд, полный разочарования и боли. Она хотела оставить ребенка, несмотря ни на что. Я больше не хочу, чтобы она вставала перед таким чудовищным выбором: ребенок или возможность ходить.

После нашего переезда доктор Грач, во время одного из наших многочисленных письменных консультаций, прислал письмо, адресованное лично мне. Оно было очень суровым. Он прямо, без обиняков, написал, что не доверяет мне. Что я оставил свою жену одну, когда ей больше всего нужна была поддержка, и что, если я снова подведу ее, он лично приедет и заберет ее на дальнейшее лечение, оградив от меня. Этот мужчина, который видел Сандру всего несколько недель, бился за свою пациентку с такой яростью и преданностью, как за кого-то близкого. Я тогда, признаюсь, даже почувствовал укол ревности. С чего это столько заботы именно к ней? Позже он как-то обмолвился в разговоре, глядя на ее профиль, пока она старательно пыталась пошевелить стопой: «Она… мне кое-кого очень напоминает из прошлой жизни. Кого я не смог спасти». И тогда все встало на свои места. Его забота была искуплением. И это делало его еще более ценным союзником.

Сандра дала мне второй шанс. Больше, чем второй – последний и единственно возможный. Наш фиктивный брак, начавшийся как сделка, медленно, преодолевая боль, недоверие и груз прошлого, перерос в нечто настоящее. В союз, крепче которого я не может быть.

Не знаю, кого благодарить за это чудо, что эта девушка, появившись в моей жизни, будто луч яркого солнца ворвалась в мое существование, наполненное цинизмом, гонкой за успехом и мраком болезненной страсти. Я этого не понимал, был одурманен ядовитым нектаром запретной связи и не видел ничего, кроме женщины, что умело мной манипулировала, играя на моих слабостях и самомнении.

Но слава богам, пелена спала с глаз. И когда туман рассеялся, я увидел настоящее. Рядом со мной все это время была она. Девушка, которая молча, без требований и сцен, любила меня и мою дочь. Которая прощала мои ошибки, терпела мою глупость и верила в меня, даже когда я сам в себя не верил.

Что можно желать еще, имея такое сокровище? Ничего. Можно только любить в ответ. Любить каждый день, каждую минуту. Любить ее улыбку, когда она утром просыпается. Любить ее упрямый взгляд, когда она снова берется за упражнения. Любить ее тихую грусть, которую она иногда пытается скрыть. Любить ее всем сердцем!

Ни за что бы не подумал, что та ершистая девчонка, дочка моего друга, с которой мы часто припирались по ерунде, превратится в мою Сандру. Меня тогда забавлял ее юношеский максимализм. Я считал ее немного капризной и избалованной папиной дочкой. Я, умудренный опытом мужчина, думал, что знаю о жизни куда больше, а она для меня была несмышлёным ребенком, чье мнение можно выслушать с улыбкой и забыть. А она превратилась в умную, глубоко чувствующую, понимающую женщину. Она перевернула всю мою жизнь с ног на голову и научила меня самому главному – что такое настоящая любовь, верность и прощение.

Не случись всех тех чудовищных трагедий в ее жизни – аварии, смерти отца, предательства мачехи – не было бы того отчаянного договора. Я тогда свято верил, что спасаю ее, что совершаю благородный поступок, помогая дочери погибшего друга. А оказалось, что это она спасала меня!

Сандра вытащила меня из трясины, в которой я медленно, но верно тонул. И за это спасение, за этот свет, за эту любовь, я буду благодарен ей до конца своих дней. И каждое утро, просыпаясь рядом с ней, буду шептать себе: «Фредерик Демси, ты – самый счастливый человек на свете».

АЛЕКСАНДРА

Я шла по набережной, вдыхая полной грудью свежий морской воздух. Мне до сих пор иногда казалось, что это сон. Прекрасный, яркий, детальный сон, из которого боязно просыпаться. Я шла медленно, иногда останавливалась, опираясь на прочные перила моста, или присаживалась на скамейку и просто смотрела, как волны набегают на гальку с мерным, убаюкивающим шумом. Но я шла. Собственными ногами!

Без помощи чьих-либо рук, без коляски, без ненавистных ходунков. Только легкая, изящная трость для равновесия – мой скромный спутник и символ победы.

Я уже и не верила когда-то. Почти смирилась. Приучила себя не рвать душу пустыми надеждами. Лучше принять и жить в этих рамках, чем каждый день разбиваться об стену невозможного. Но оказалось, стены бывают не только каменные. Бывают стены из страха, из отчаяния, из неверия. И их можно разрушить.

Сегодня я шла из лечебницы доктора Грача. Прошло уже больше полугода с моего последнего курса лечения. Но я вызываюсь добровольной помощницей, прихожу туда, чтобы помогать другим – тем, кто сейчас находится там, где была я когда-то.

Я знаю, как это важно – увидеть перед собой не просто врача или сиделку, а живое доказательство. Увидеть человека, который тоже не верил, падал духом, плакал от боли и бессилия, но вышел на эту самую набережную своими ногами.

Своим примером, своими, еще неуверенными, но такими искренними шагами, я показывала им: все возможно. Это не сказка для избранных. Это упорный, ежедневный, чертовски тяжелый труд, помноженный на веру и на поддержку тех, кто рядом. Именно это способно сотворить чудо.

Однажды доктор Грач сказал: «На Бога надейся, а сам не плошай. Он помогает тем, кто помогает себе». Я запомнила. Он часто говорил странные, непривычные для слуха речи, использовал незнакомые слова и понятия, будто пришелец из другого времени или другого мира. Ни один доктор, которого я встречала, не казался таким чудаковатым и одновременно таким… гениально простым. Он был больше, чем просто врач. Он виделся мне исследователем, открывателем, человеком, который шагал вперед, опережая свою эпоху, словно родился не в своем времени.

Сегодня его не было в лечебнице – он взял внезапный отпуск, что было крайне на него непохоже и вызывало у меня легкую тревогу. Именно поэтому моя помощь была как никогда кстати. Пациенты, особенно новые, волновались, когда понимали, что сложную процедуру начинает проводить не лично он, а его помощник. Мне пришлось потратить немало времени и душевных сил, чтобы успокоить их, рассказать свою историю, просто посидеть рядом и подержать за руку.

Я и не думала, что в моей жизни появится еще одно увлечение, которое смогу полюбить так же страстно и самоотверженно, как шитье. Но если мое маленькое ателье с нескромным, но гордым названием «Александра» было любимым делом, творчеством, воплощением мечты, то помощь в лечебнице была чем-то иным. Более глубоким.

Она напоминала мне каждый раз, что в жизни важно не только материальное, не только красота и искусство. Важны сострадание, надежда и простая, человеческая взаимовыручка. Поэтому два дня в неделю я обязательно проводила там.

Но сегодня… мне было отчего-то особенно тяжело. С самого утра подкатывала тошнота, слабость, голова была неясной. И я боялась. Боялась даже на секунду допустить мысль о том, что это могло бы означать. Эта мысль откидывала меня на два года назад. В то утро, когда я тоже почувствовала легкое недомогание, а потом… потом внутри меня забилось не одно, а два сердца. Маленькое, хрупкое, такое желанное... И та волна горя, последовавшая за потерей, была настолько всепоглощающей, что даже сейчас, спустя годы, ее отголоски заставляют сжиматься желудок.

Я не решилась зайти к акушерке Ирме, чтобы она подтвердила или опровергла беременность.

Слишком свежи были шрамы на душе. Я решила дать себе время. Прислушаться к телу, к себе. Потому что, оглядываясь на пройденный путь, я понимала главное: у меня уже было все самое важное. Да, возможность ходить, чувствовать под ногами землю, была невероятным, выстраданным даром. Но это был не самый главный дар.

Самым важным были люди, что были рядом. Конечно, мне не хотелось снова становиться обузой, возвращаться в роль слабой, зависимой, требующей постоянной заботы. Этот страх был жив во мне. Но теперь он боролся с другим чувством – доверием. Доверием к тому, что меня любят не за мои ноги, а за меня саму. И что бы ни случилось, мы справимся вместе.

Минерва, к моему удивлению и облегчению, наконец прекратила свою осаду. Это случилось после того, как я, перебирая бумаги отца и думая о будущем его дел, приняла неожиданное для самой себя решение. Я отдала ей жемчужную ферму. То самое папино детище, его гордость и страсть. Когда мы распродавали все активы перед переездом, рука просто не поднялась отдать это чуждому, равнодушному инвестору.

И пусть Минерва поступила со мной жестоко, пытаясь упечь в лечебницу и завладеть наследством, но если бы не этот ее отчаянный, эгоистичный порыв, я, возможно, никогда бы не оказалась в такой безвыходной ситуации, что приняла предложение Фредерика.

Видимо, так было угодно судьбе. Ее жестокость оказалась провидением, что в итоге свело меня с человеком, который стал смыслом моей жизни.

Отец любил эту женщину. Несмотря на все ее недостатки, ее расчетливость и тягу к статусу. После смерти моей матери именно Минерва, со всей своей жизненной силой и упрямством, смогла отогреть его окаменевшее от горя сердце. Характер у нее был и вправду непростой: властный, прагматичный, местами беспринципный. Но как я в очередной раз убеждалась на примере собственной жизни, сердце не выбирает, кого любить.

Мой подарок, видимо, пришелся ей по вкусу. Она прекратила осаждать меня письмами с обвинениями, прекратила бесконечные судебные тяжбы о пересмотре завещания. Возможно, сыграло роль и другое – ее дочь Элиза удачно вышла замуж. За человека богатого и влиятельного, правда, весьма почтенного возраста. Нас тоже приглашали на пышную свадьбу, но мы с Фредериком вежливо отказались. Я не поддерживала с ними связь. Для меня они перестали быть семьей. У меня теперь была своя семья. Настоящая.

Викторию я любила как собственную дочь. Искренне, безоговорочно. Я прикипела к этой ранимой, умной девочке. И с годами эта связь только крепла, обрастая общими секретами, смехом, слезами и тысячей маленьких ежедневных ритуалов. Она росла, превращаясь из замкнутого ребенка в яркую, любознательную девушку. И мне нравилось наблюдать за этим неизбежным, волшебным процессом взросления. Быть рядом, чтобы проживать с ней все ее шаги – первые успехи и разочарования в учебе, ссоры с подругами, робкие восторги от первых прочитанных серьезных книг.

Поддерживать ее, когда она падала духом, и направлять, когда она терялась в своих мыслях и чувствах. Она стала не просто падчерицей. Она стала частью моего сердца, в котором была полная, переливающаяся через край чаша материнской любви. И если судьба все-таки решит подарить мне еще одного ребенка… то он будет не замещением, а дополнением. Еще одним источником света в нашем общем доме у моря. Но пока… пока я просто шла домой. Шла сама. И этого было более чем достаточно для счастья.

КОНЕЦ

Вот и подошла к завершению это удивительная история! Для меня она займет особое место в сердце, так как писалась в трудное время, все что я чувствовала вложила в эту историю! Мне было очень приятен ваш отклик, важно знать, что такие истории тоже нужны читателю! Спасибо за вашу любовь!

Всех приглашаю в свой телеграм канал MargoAbramovaAvtor!!!! И как обещала, приглашаю вас в историю про доктора Грача: «ЛЕКАРЬ ИЗ ДРУГОГО МИРА»: Доктор Александр Грачев знает о потере всё. Его прошлое – это руины, о которых он предпочитает не вспоминать. Он спасает других, потому что не смог спасти ту, которую любил. Волей случая, оказавшись в новом мире, он посвятил себя чужим сломанным судьбам, возвращая людям надежду и движение, сам не веря, что способен на что-либо, кроме сострадания. Всё меняется, когда судьба приводит к нему новую пациентку. Профессиональный интерес постепенно перерастает в нечто большее, заставляя дрогнуть то, что он считал навсегда замёрзшим. Теперь доктору Грачу предстоит самый сложный случай в его практике – его собственное закрытое сердце.