Текст книги "Прокаженная. Брак из жалости (СИ)"

Автор книги: Маргарита Абрамова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)

ГЛАВА 14

АЛЕКСАНДРА

– Ты... ты родишь ему сына, – неожиданно сказала Виктория, глядя куда-то в сторону, не спеша его принимать, – Все мужчины хотят наследника, – с этим было глупо спорить.

– Это вряд ли… я не смогу никого родить, посмотри на меня…

– Ты красивая, прямо как эта кукла, – все же разглядела мой подарок.

– Красота не самое важное для девушки.

Красота оказалась хрупким и предательским даром, который не спас от одиночества.

– Папа же выбрал тебя, – не отступала девочка, и в ее детской логике это было неоспоримым доказательством моей ценности.

Ее фраза вонзилась в самое сердце. Мне захотелось признаться Виктории во всем, выложить эту жгучую правду о нашем браке-договоре, о жалости, о моем клейме «неполноценности». Слишком уж откровенным и доверительным выходил наш разговор. Между нами зарождалось хрупкое доверие, не хотелось ей врать. Но я заставила себя молчать.

Достаточно правды на сегодня.

Ком подступил к горлу, что не проглотить. Подняв на поверхность свои самые потаенные страхи, я едва не обнажила душу перед этим ребенком. Я ведь и правда, скорее всего, не смогу родить. Никому не нужна жена-калека, бесплодная ветвь, обуза.

Кто влюбится в такую, когда кругом полно пышущих здоровьем, сияющих девушек, во много раз красивее и целее меня? Да и любовь… Слишком много боли она приносит порой. Я боялась снова разочароваться в людях, в их обещаниях. Лучше уж быть одной.

Мечтала открыть свое маленькое ателье и заниматься лишь любимым делом, радуя окружающих своими нарядами, вкладывая душу в ткань и фасоны, раз уж не могу вложить ее в семью.

«Он пожалел дочь своего друга» – эта горькая фраза чуть не сорвалась с моих уст, но я удержала ее, лишь застыв в напряженной улыбке, еще раз протягивая куклу Виктории.

– Хотя бы посмотри. Не понравится – выкинешь, – я точно знала, что на такую изящную красоту вряд ли поднимется рука даже у самой капризной барышни, поэтому мои слова можно было считать небольшой хитростью.

Виктория, наконец, приняла коробку, развязывая бант. Медленно, будто опасаясь, что подарок заберут или содержимое может быть опасным.

Она аккуратно достала игрушку, рассматривая ее при тусклом свете ночника. Пальчик осторожно провел по светлым шелковистым волосам куклы.

– Надо дать ей имя, – предложила я девочке.

– Ничего не приходит в голову, – прошептала она, уже полностью захваченная новой гостьей.

– Есть какое-нибудь любимое?

– Ариана, – тихо проговорила малышка.

– Красивое.

– Так звали мою маму, – добавила Виктория.

Кожа покрылась мурашками, я закусила скулу до боли, позволяя ребенку самому принять решение, не спугнуть этот момент.

– Но оно не подходит…

– Почему? – удивилась я.

Она пожала плечами.

– Мама была другая.

– Может, тогда назовешь ее Лукерьей, как героиню твоей любимой книги? – предложила вариант, отчаянно пытаясь вернуть разговор в безопасное русло.

Виктория впервые улыбнулась. Не насмешливо и не криво, а по-настоящему, по-детски.

– Хорошо, – легко согласилась она, – Почитаете мне? – неожиданно попросила меня. Я не ожидала такого радушия и стремительного сближения. Я была бы уже крайне довольна, что подарок принят и пришелся по вкусу, и поспешила бы ретироваться.

– Конечно, – не смогла ей отказать. Взяла с прикроватного столика потрепанный томик, укладывая его удобно на коленях.

– Забирайтесь сюда, – она решительно откинула край тяжелого одеяла, приглашая к себе.

Я непроизвольно покосилась на дверь, сердце екнуло от тревоги. Меня охватило странное ощущение, словно я делаю что-то совершенно запрещенное, за что непременно последует суровая кара. Быть пойманной здесь, в постели у дочери, после всех строгих предупреждений Фредерика…

– Я лучше так, – робко отказалась я.

Виктория надула губы, прищуриваясь, ее брови недовольно поползли к переносице.

– Просто неудобно перебираться из коляски, – сослалась я на свою немощь.

– К себе же в постель вы как-то забираетесь, – парировала девочка, – Просто ко мне не хочешь.

У малышки и впрямь было очень переменчивое настроение, и я понимала, что нельзя постоянно идти у нее на поводу, потакая капризам. Но в тот момент я мысленно махнула на это рукой. Пусть воспитанием занимаются гувернантки и суровый отец. Особенно сегодня. Сегодня мне отчаянно хотелось скрасить ее одиночество и свое собственное чувство ненужности, согреться этим наивным детским доверием.

Собрав волю в кулак, я осторожно перебралась к ней на кровать, устроившись рядом, стараясь занять как можно меньше места.

– С самого начала? – спросила я, уже открывая книгу на первой главе.

– Да, – кивнула Виктория. Она устроилась поудобнее, закутавшись в свое одеяло с головой, словно в кокон, и подложив дополнительную подушку под голову, чтобы иметь возможность заглядывать в книгу. Я же сидела, неловко опираясь спиной на резное деревянное изголовье. Поза была неудобной, спина быстро затекла, но это было терпимо. Словно мы с ней стали сообщниками в этом маленьком ночном таинстве.

– Скажите, когда будет про бабочек, если я упущу, – попросила она.

– Хорошо, – прошептала в ответ и начала читать.

Мой голос, тихий и монотонный, плыл в полумраке комнаты, окутывая нас обеих.

Не заметила, как и сама уснула под приключения Лукерьи. Убаюканная теплом и тишиной, я сама не заметила, как мои веки отяжелели, а слова в книге поплыли перед глазами. Я провалилась в сон, все также сидя у нее в изголовье.

А проснулась от легкого дуновения ветерка, будто кто-то прошел рядом, нарушив уютную атмосферу. Я вздрогнула, потому что это так и было.

Над нами, заслонив свет ночника, склонилась высокая, знакомая и оттого еще более пугающая фигура. Это был Фредерик. Он молча, с какой-то суровой нежностью, поправлял сбившееся одеяло на плече дочери. Его пальцы, обычно такие резкие и точные в движениях, сейчас двигались с непривычной осторожностью. Он заметил мое пробуждение – его взгляд, темный и нечитаемый, скользнул по моему лицу.

– Не бойтесь, это я, – проговорил он еле слышно, его голос был низким и хриплым от ночной тишины или чего-то еще, – Сейчас помогу вам перебраться в вашу комнату.

Я осторожно закрыла книгу, стараясь не делать лишних движений, чтобы не разбудить девочку. Спина ныла и затекла, но я молча терпела, чувствуя себя пойманной преступницей.

И тут мой взгляд соскользнул вниз, и ледяная волна стыда накрыла меня с головой. Мой халат во сне распахнулся, а бретелька ночкой сорочки сползла вниз, обнажив плечо и плавный изгиб груди. Я поспешно, почти судорожно, запахнула его, чувствуя, как щеки пылают огнем. Мало того что я нарушила его прямой запрет, забравшись в кровать к его дочери, так еще и в таком неподобающем виде…

Мужчина подхватил меня на руки, прижимая к себе. От него пахло опять знакомым горьковатым ароматом сигар и точно чем-то алкогольным. Как я и предполагала, в своем кабинете он занимался не делами.

– Лучше отнесу вас сразу в комнату, чтобы не шуметь, – тихо бросил он мне в волосы, уже вынося меня из комнаты дочери.

Я молчала, не зная, что можно сказать в свое оправдание. Чувствовала, что он недоволен, даже без слов. Его тело было напряжено, а челюсть сжата. Прижалась к его груди, стараясь стать меньше, незаметнее, ужасно смущаясь этой близости и обстоятельств, ее вызвавших.

Фредерик опустил меня на холодную простыню в моей комнате, и я поспешила укрыться, словно оно это могло спасти меня от его взгляда и последующего разговора.

– Я не люблю повторяться, – все же произнес он, и его голос прозвучал ледяной сталью в тишине комнаты, намекая, что уже оглашал свои правила, а я их грубо нарушила.

– Я понимаю…

– Нет, не понимаете.

Он покинул комнату, оставив меня одну с грузом вины и неприятных размышлений. Я проворочалась почти всю ночь без сна, размышляя о его словах и о своем поведении.

ГЛАВА 15

АЛЕКСАНДРА

На завтраке Фредерика не было. Оно и к лучшему. Мне нужно было время, чтобы прийти в себя после вчерашнего вечера. Слишком уж вышел насыщенным день. Сначала брачный договор, после поездка на склад, неудачный разговор про ателье и на «ужин» – беседа с Викторией и недовольство ее отца по этому поводу.

Я понимала его опасения, разумеется. Он беспокоился, что уже однажды травмированная потерей дочь привыкнет ко мне, привяжется, а потом наш брак-фикция рассыплется, и я уйду, оставив ее с новой болью. Логика в этом была, железная и безжалостная. Но разве это означало, что мы обязаны превратиться в абсолютных чужаков?

Мы же не по-настоящему разведемся с ненавистью и взаимными обидами, чтобы навсегда вычеркнуть друг друга из жизни. Я искренне верила, что смогу остаться для девочки старшей подругой, тем, кому она может доверять. На роль матери я и не претендовала, прекрасно осознавая, что это святое место в ее сердце навсегда занято другой женщиной.

Пока Фредерика не было рядом, все казалось таким простым и очевидным. Я мысленно выстраивала четкие, неопровержимые аргументы, которые наверняка должны были бы его убедить. Стоило лишь еще раз спокойно все обсудить и предложить свой вариант.

Но я с горькой иронией ловила себя на мысли, что едва он появится на пороге, как весь мой праведный пыл испарится. Если он посмотрит на меня тем же суровым, разочарованным взглядом, что и вчера, мой язык намертво прилипнет к небу, и я не смогу вымолвить ни слова. Этот мужчина подавлял своей энергетикой, аурой непререкаемого авторитета, возрастом, опытом и властью. Вчера я ощущала себя провинившимся ребенком, пойманным за руку старшим наставником. Но пора было взрослеть.

Я теперь не просто Александра, я – миссис Демси, хозяйка этого дома, по крайней мере, номинально. Нужно было учиться отстаивать свою позицию, пытаться донести свои мысли, а не забиваться в угол.

Представление прислуге, о котором вчера говорила Марта, не состоялось, но отношение ко мне изменилось.

Даже старый управляющий Барт, обычно непроницаемый и соблюдающий дистанцию, теперь обращался ко мне с подчеркнутым, почти церемонным уважением: «Да, миссис Демси», «Как пожелаете, миссис Демси». Значит, Фредерик все же отдал им соответствующие распоряжения, официально введя меня в роль хозяйки. Эта мысль согревала и одновременно пугала – теперь от меня ждали соответствия.

С самого утра, еще до завтрака, воспользовавшись приливом решимости, я написала короткое, деловое письмо мачехе. Попросила ее разыскать и прислать мой сундучок с инструментами. Заодно сообщила ей о жаловании, хотя уверена, что поверенный уже известил ее об этом новом положении вещей.

О дружбе, конечно, после ее последнего подлого поступка не могло быть и речи, но в память об отце, который, я знала, желал бы нам мира, была готова поддерживать хоть какую-то формальную, вежливую нить.

Барт, приняв конверт, почтительно склонил голову.

– Непременно отправлю с посыльным сию же минуту, миссис Демси.

– И… Барт, – остановила его, – Когда ответ будет, пожалуйста, распорядитесь, чтобы сундук сразу же доставили ко мне.

– Безусловно, миссис Демси, – кивнул он с деловым, подчеркнуто внимательным видом.

Позже, перед завтраком он снова появился.

– Мистер Демси просил передать свои извинения, так как неожиданные дела не позволяют ему присутствовать на завтраке, – огласил он с безупречной невозмутимостью.

– Спасибо, Барт. Он больше ничего не передавал? – спросила, стараясь, чтобы голос не дрогнул, – Сама не зная, что я бы хотела услышать…

– Нет, миссис Демси.

– Он не сказал, когда вернется?

– К сожалению, мистер Демси не соизволил меня уведомить, миссис Демси.

Слуга вернулся довольно быстро, но не с долгожданным сундуком, а с маленьким, изящно сложенным листком бумаги – ответом от Минервы. В руках у него больше ничего не было.

«Дорогая Александра, – было написано ее размашистым, уверенным почерком, который я знала слишком хорошо. – Как мило с твоей стороны, что не забываешь о нас в своем новом положении. Искренне благодарю за щедрое жалование, оно очень кстати. Что касается твоего сундучка… Боюсь, я просто не могу его найти. В этой мастерской, которую ты устроила, такой творческий беспорядок! Приезжай сама, милая, и попробуй отыскать его. Боюсь, что без твоего глаза мне не справиться. Думаю, ты уже успела соскучиться по своему старому дому. Жду с нетерпением.»

Я нахмурилась, перечитала записку еще раз. Вроде бы вежливо, но что-то заставляло насторожиться.

По факту, мне не следовало волноваться. Минерва больше не имела надо мной никакой власти. Ее опекунство закончилось, юридически я была полностью свободна и находилась под защитой мужа.

Но почему же тогда в груди предательски заныло знакомое, съедающее чувство тревоги? Почему волна недовольства собой, своей слабостью, накрыла с головой? Я сжала кулаки, чувствуя, как горечь душит меня – не столько на нее, сколько на саму себя. Откуда эта детская, унизительная трусость? Эта неуверенность, заставляющая колебаться? Это всего лишь Минерва. Теперь она не может причинить мне реального вреда. Ее слова – всего лишь слова!

Я стояла перед выбором: остаться здесь, в безопасности, и просто заказать новые инструменты, как вчера и рекомендовал Фредерик, признав ее мелкую победу, или собрать волю в кулак, отправиться в свой родной дом и забрать то, что по праву принадлежало мне, то что мне сейчас так необходимо.

– Будете что-то отвечать, – уточнил Барт, его голос, привыкший отдавать распоряжения прислуге, сейчас звучал мягко, почти отечески. Он наблюдал за мной с того самого момента, как я появилась в этом доме, и, казалось, пытался предугадать, стану ли я для этого места обузой или благом.

– Мне нужно подумать, – ответила, и мои пальцы непроизвольно сжали складки платья.

– Сообщите, если решите, – кивнул управляющий, его фигура в безупречном фраке на мгновение заслонила собой свет от высокого окна, а затем растворилась в полумраке коридора.

– Благодарю вас, – прошептала ему вслед, хотя он уже не слышал. Благодарность была не только за предложение, но и за эту передышку, за возможность отступить и перевести дух.

– О чем вы задумались? – в столовую вошла Виктория, я улыбнулась ей, здороваясь с девочкой.

– Да так, пустяки, – отмахнулась, не желая обременять ее взрослыми заботами. Ее детский мир и так был недавно перевернут с ног на голову, – Как твое настроение?

– Я вчера уснула, – призналась она, разглядывая узор на скатерти, – И мы не дочитали. Продолжим сегодня?

Девочка принялась завтракать с видом полной сосредоточенности, и я поняла, что не могу ей отказать. Она вновь стала кушать с аппетитом, что было главным. К тому же казалось, что она приняла факт женитьбы отца, и уже не смотрит на меня волком, а в ее глазах читается любопытство.

– Да, обязательно. Только я хотела съездить к себе домой, забрать инструменты, чтобы приступить к шитью платьев. Я вчера приобрела ткань тебе на платье, как и обещала.

– Можно с вами? – ее взгляд сразу же вспыхнул нетерпением, и она вся подался вперед.

– Боюсь, твой отец не разрешит, – осторожно ответила, будучи абсолютно уверена, что он не обрадуется тому, что я одна уехала к мачехе, не то что взяла с собой его дочь. Мысль о его возможном гневе заставляла меня внутренне сжаться, – Он беспокоится о тебе.

– Он никуда меня не отпускает, а сам постоянно занят, – в голосе Виктории снова прозвучала обида. Она отодвинула тарелку, ее аппетит мгновенно исчез.

– У него много работы, – попыталась найти оправдание для Фредерика, хотя сама еще не поняла, как относиться к этому молчаливому, властному человеку, который стал моим мужем.

– Он еще в прошлом месяце обещал, что будем вместе собирать ракушки на берегу, – прошептала она, и ее нижняя губа чуть задрожала.

– Ты напоминала ему об этом?

– Да. «В другой раз…» – пробасила девочка, изображая отца.

– Не расстраивайся. Вы обязательно сходите. Что ты хочешь сделать с ракушками? – заинтересовалась я, желая отвлечь ее.

Виктория отвела взгляд, словно стесняясь, но потом, ободренная моим участием, все же рассказала.

– Сначала я просто хотела собрать мешочек, но теперь я решила сделать для Лукерьи хвост русалки.

– Замечательная идея, – искренне похвалила ее начинания, умиленная этой трогательной детской фантазией.

После завтрака я вернулась к себе в комнату, захваченная вихрем противоречивых мыслей. Что мне делать?

К этому времени со склада привезли ткани, приобретенные мной вчера. Комнату заполнили большие картонные коробки. Я вскрыла первую и высвободила сверток из плотной оберточной бумаги. Им оказались те самые кружева. Такие тонкие и невесомые – настоящее произведение искусства. Обычно его используют невесты для шитья сорочки для первой брачной ночи. Мне-то он к чему? Зачем я приобрела его, поддавшись минутному порыву?

Я всегда пунцовела в салонах одежды, когда видела эти соблазнительные наряды, развешанные в задних, затемненных уголках. Полупрозрачное платье и ажурные чулочки. Модистки, понизив голос до интимного шепота, утверждали, что ни один мужчина не устоит перед такой красотой. Вспомнила, как вчера оконфузилась перед Фредериком, нелепо оголив грудь. Жар стыда снова прилил к щекам. Но думается, будь на мне подобный вызывающий наряд, он не проявил бы ко мне мужской интерес, а лишь холодное нравоучение.

Я отложила ткань в сторону. Вчера определенно погорячилась, приобретая его. Но взгляд то и дело все равно непроизвольно возвращался к этому призрачному облачку кружева. Почему не попробовать сшить наряд ради интереса, чтобы уметь и после продавать у себя в ателье.

Глубоко вздохнула. Кончики пальцев зачесались, желая ощутить гладь шелка и фактуру кружева, приступить к привычной, успокаивающей работе. И я решилась. Поеду к мачехе.

Попрошу Марту или кого-то из слуг отправиться со мной, чтобы помочь перемещаться в коляске. Мое проклятие – слабые ноги – делало меня зависимой от других даже в таких простых вещах. Я не хочу быть обузой и постоянно ждать помощи мужа. Он часто занят, что даже дочери мало уделяет внимания, теперь еще я со своими просьбами.

Тем более Фредерика все не было дома. Я ощущала легкое, но навязчивое беспокойство, что не спрашиваю его прямого разрешения. Но я все же не его дочь, и не делаю ничего противозаконного. Всего лишь еду в свой собственный дом, в конце концов! Этот внутренний протест придал мне решимости.

– Миссис Демси, я не уверен, что хозяин одобрит, – начал Барт, когда я поведала ему о своем намерении, – Он просил присматривать и заботиться о вас. А ваша поездка, – он замялся, тщательно подбирая слова, чтобы не переступить грань между почтительностью и неповиновением, – Может быть сопряжена с определенными трудностями.

– Тогда, Барт, вы едете со мной, – заявила с внезапной для себя самой твердостью. Раз уж он так печется о моей безопасности, пусть составит мне компанию.

– Я? – удивился старик, и его безупречная профессиональная маска на мгновение дала трещину, обнажив искреннее изумление.

– Да. Почему нет? Поможете мне перебраться из повозки в коляску. Мы быстро сделаем свои дела и вернемся. Я уверена, вы отлично справитесь с этой миссией.

– Миссис Демси… – он попытался возразить, но я мягко, но неотвратимо перебила его.

– Готовьте повозку, – отдала приказ, в голосе которого прозвучали нотки, унаследованные мной от матери, умевшей быть нежной, но непреклонной, – Мы отправляемся через полчаса.

ГЛАВА 16

АЛЕКСАНДРА

Я вначале одела самое строгое свое платье – высокий воротник, темно-серый бархат, скрывающий каждую линию тела, нечто вроде доспехов против предстоящего визита. Но потом, взглянув на свое отражение в зеркале, остановилась. Нет, это было ошибкой. В этом наряде я выглядела как запуганная гувернантка, а не как женщина, только что вышедшая замуж и вернувшаяся в родной дом.

Пусть этот брак и был договоренностью, окружающие не должны были видеть мое смятение. Я должна была изобразить, что всем довольна, что это мой осознанный и счастливый выбор. По правде говоря, так оно во многом и было – крыша над головой, защита, положение в обществе. Не считая, конечно, нескольких щемящих душу моментов…

Холодность мужа и постоянное чувство, что я живу на краю чужой жизни. Но на данном этапе это была лучшая из всех возможных ситуаций. Ведь совсем недавно я могла пускать слюни на смирительную рубашку в лечебнице для умалишенных, куда меня так стремилась упечь мачеха. Так что выше голову, глубокий вдох – и навстречу женщине, которая все это провернула.

– Вы готовы, миссис Демси, – спросил Барт, его голос вернул меня к реальности, – Может, все же дождемся мистера Демси?

– Повозка готова? – кивнула ему, намеренно игнорируя второй вопрос. Хотя на самом деле внутри все сжималось от ужасного волнения, будто предстояла не короткая поездка через город, а масштабный и опасный поход в неизвестность. Все, что делается впервые после крушения старой жизни, ощущается именно так. Это нормально, повторяла я себе про себя. Страх неизбежен, главное – пропустить его через себя, не дать ему парализовать, и продолжать двигаться, перебарывая.

– Так точно, коляска подана, – ответил Барт, и в его глазах читалась тень беспокойства.

– Тогда помогите мне, – попросила.

– Ну и достанется же нам обоим от хозяина, – проворчал себе под нос мужчина, но его действия были осторожны и почтительны. Он легко подхватил меня на руки, чтобы усадить в повозку. Он выполнял поручение, но каждым своим движением показывал, что считает это предприятие опрометчивым.

– Не нагнетайте, Барт, прошу вас, – сказала мягко, но настойчиво.

Управляющий, тяжело вздохнув, забрался ко мне, заняв место на противоположной скамье, забившись в самый ее угол, словно стараясь дистанцироваться от самой идеи этой поездки.

– Почему тогда согласились ехать со мной?

– Зная вашего покойного батюшку и его упрямый нрав, который вы, судя по всему, унаследовали сполна, вы все равно поехали бы, но уже одна, – откровенно ответил он.

– Спасибо, что поехали, – искренне ценила его заботу, пусть и выраженную ворчливо, – Я сама поговорю с Фредериком, все ему объясню. Он не будет на вас ругаться, – сказала как можно тверже, хотя сама в действительности не была ни в чем уверена. Фредерик Демси был для меня загадкой, темным лесом. Барт знал его куда лучше меня, видел его в гневе и в милости. Но что мне оставалось, кроме как надеяться на лучшее?

Вскоре мы остановились у знакомых ворот моего родительского дома. Всегда любила это место: уютный двухэтажный особняк цвета выгоревшей охры, увитый плющом, с маленьким садом, где я играла в детстве. Но сейчас смотрела на него и не могла поверить, что провела здесь безмятежно восемнадцать лет своей жизни. Почему теперь я чувствую себя здесь чужой, словно непрошеной гостьей?

Неделю назад была здесь как за каменной стеной, защищенной, а сейчас боюсь переступать… переезжать порог.

Все дело в том, что тут больше не живут ни мама, ни отец… Их души ушли, оставив после себя лишь пустоту, которую поспешила заполнить моя мачеха.

– Мисс Сандра, милая! – из распахнутой двери на порог выбежала, отряхивая мучные руки, наша кухарка Энида, вся раскрасневшаяся и сияющая, – Так переживала, что больше не увижу вас!

Вслед за ней на крыльце появился незнакомый мне щеголеватый мужчина во фраке, с безупречно закрученными усами и холодным, надменным взглядом.

– Что за представление вы здесь устроили? – его голос прозвучал резко и властно. Столько пренебрежения было в его взгляде, словно он тут и был полноправным хозяином. – Энида, сейчас же займите свое место на кухне. Нечего толпиться у входа.

Энида, словно не слыша его, продолжала гладить мои руки, заглядывая в глаза с материнской тревогой.

– Кто это? – тихо спросила я женщину, не сводя глаз с незнакомца.

– Новый управляющий. Миссис Рудс наняла его на прошлой неделе. Уильямом зовут, – прошептала она в ответ, бросая в его сторону недовольный взгляд.

– А как же Ирвен? – во мне что-то екнуло. Старая экономка, проработавшая в доме двадцать лет…

– Уволила. Она открыто возмутилась, что вы тут настоящая хозяйка по праву крови и что нельзя просто так… – Энида понизила голос до едва слышного шепота, – Нельзя просто так выставлять вас из дома.

– Не может быть… – прошептала я. Ирвен в тот день, когда меня увозили в лечебницу, не было в доме – она уезжала к больной сестре. Возможно, она бы вступилась за меня, хотя я была уверена, что ничего бы не изменилось. Ее слово против слова хозяйки. Эта женщина относилась ко мне как к родной дочери, знала меня с младенчества, так же как Барт знал Фредерика. Ее увольнение было еще одним актом жестокости, стиравшим последние следы моего прошлого.

– Как вас представить, мадам? – надменный управляющий обратился ко мне, свысока оценивая мою скромную одежду и инвалидную коляску.

– Помолчал бы! – вспылила Энида, уперев руки в боки, – Это настоящая хозяйка всего здесь!

Не верилось, что мачеха наняла управлять поместьем этого молодого выскочку вместо опытной и преданной Ирвен.

– Ты забываешься, кухарка. Единственная хозяйка здесь – миссис Рудс, – осадил он ее, задирая нос еще выше, и его взгляд скользнул по мне с ледяным презрением.

– Да как ты смеешь так с ней разговаривать! Балда ты, Уильям, а не управляющий!

– Довольно! – мой голос прозвучал неожиданно громко и властно, заставив обоих замолчать, – Мистер Уильям, – обратилась я к нему, глядя прямо в его холодные глаза. – Доложите миссис Рудс, что приехала миссис Демси. И что я жду ее у себя в мастерской. Барт, помогите мне, пожалуйста.

Старый дворецкий, с каменным лицом, выражавшим полное одобрение, вкатил мою коляску в знакомый холл. Я давала ему указания, куда следовать дальше, и с каждым метром по родному коридору сердце заходилось от щемящей смеси боли и радости.

И вот она – дверь в мою мастерскую. Мое святилище. Мое царство. Вот чего мне больше всего не хватало все эти долгие дни. Здесь я была не несчастной калекой или неудобной падчерицей, я была собой.

Слава небесам, что они не лишили меня рук, без них моя жизнь бы точно остановилась.

В мастерской царил настоящий бардак. Уезжая я оставляла все не так. Полки, которые я так тщательно организовывала, теперь стояли полупустые, а их содержимое было сброшено в беспорядочные кучи. Дорогие ткани были смяты, некоторые даже валялись на пыльном полу, будто по ним специально прошлись ногами. Возможно, мачеха и правда искала мой сундук с инструментами, поэтому все перевернуто, но делалось это наспех, с демонстративным пренебрежением, либо специально неаккуратно.

Я подъезжаю к столу у окна, где обычно он стоял. Но там его нет. Хмурюсь. Окидываю мастерскую пристальным взглядом, медленно прохожусь взором по каждому уголку, пытаясь найти его.

– Милая, ты все же приехала, – прервала мои поиски Минерва.

– Здравствуй, Минерва, – здороваюсь скупо, даже не пытаясь изобразить на лице подобие улыбки.

Мачеха выглядела по-домашнему уютно и беззаботно, в своем новом дорогом шелковом халате, словно никакого хаоса вокруг не существовало. Женственно и цветуще, за это ее отец и полюбил.

– Рада тебя видеть, – сказала она, и я была абсолютно уверена, что это чистейшая ложь. Но я молчала, не собираясь разделять ее никчемную попытку играть в счастливую семью и изображать несуществующие родственные связи. К чему этот фарс теперь?

– Все еще обижаешься? – спросила она, делая шаг внутрь, и ее взгляд скользнул по беспорядку с легкой усмешкой.

– Такое не прощается, Минерва, – холодно ответила я. – Не помоги мне Фредерик, я бы сейчас была не здесь, а в лечебнице для умалишенных. Ты ведь именно этого и хотела.

– Не нагнетай, Сандра, – она махнула рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи, – Подержали бы тебя там месяцок-другой, полечили твои расшатанные нервы, и уже вернулась бы здоровая домой.

Ее цинизм не знал границ. Я отвернулась, снова пытаясь сосредоточиться на поисках.

– Видишь, я искала твой сундук, но его нигде нет… Как специально запропастился, – развела она руками, изображая искреннее недоумение.

Да уж… Специально.

Я подъехала к самой большой груде тканей, скинутых в кучу в углу, и, превозмогая неудобство, начала разгребать их руками, отодвигая рулоны сукна и шелка.

– Почему ты уволила Ирвен? – спросила я, не глядя на нее.

– Потому что я еще здесь хозяйка. Если ты, конечно, не решишь выгнать меня из дома.

Мне бы и хотелось, но совесть не позволяет. Через год придется что-то с этим действительно решать. Мы разведемся с Фредериком и мне придется где-то жить. Делить крышу с Минервой точно не собираюсь.

Внезапно колесо моей коляски стукнулось обо что-то твердое и деревянное, спрятанное под самыми последними слоями ткани.

Да, это был он! Мой сундук. Его специально закопали здесь, в самом дальнем углу, под грудой хлама. Создавалось полное ощущение, что мачеха сделала это намеренно.

– Ни за что бы ни нашла без твоей помощи, – с фальшивым удивлением в голосе произнесла Минерва, подходя ближе и заглядывая мне за спину, пока я дрожащими руками открывала крышку, убеждаясь в сохранности содержимого.

Вроде все на месте, ее руки не добрались до самого сокровенного.

– Может, выпьем чаю? – предлагает женщина, – Обсудим твою новую жизнь. Как там поживает твой… супруг?

– Я тороплюсь, – резко оборвала я ее, захлопывая крышку сундука, – Меня ждут.

– Понимаю, семейная жизнь… – вздохнула она театрально, – Совсем нет времени на остальных. Я, честно говоря, удивлена, что он отпустил тебя одну сюда. Он из тех мужей, что будут держать жену взаперти, никому не показывать, а сам в это время развлекаться со своими многочисленными любовницами… И тратить деньги Ричарда, которые он заработал своим трудом.

– Минерва.

– Прости… Неприятно такое слушать, но Фредерик Демси не рыцарь, каким ты его представляешь, а лицемерный мужчина. Он изменял своей жене, об этом всем известно. Бедняжка из-за него…

Напряглась, а мачеха продолжила, замечая, что возымела моим вниманием. Будучи честной с собой, меня интересовала история матери Виктории, что за отношения были между супругами. Неужели все правда, что говорит мачеха?!

– После ночи с ним принимай лекарства, мало ли что он принесет в супружескую кровать… А тебе еще наследников рожать…

– Мы не… – я осеклась на полуслове. Щеки вспыхнули. Слушать подобное про мужа, пусть и фиктивного, было унизительно и неприятно, – Это только наше личное дело. Я не собираюсь это обсуждать ни с кем.

– Просто будь осторожна, – она подошла вплотную, – Давай я передам его твоему слуге, – мачеха взяла сундук и вынесла в коридор, я последовала за ней, чувствуя огромное облегчение оттого, что уезжаю, – Элиза хотела с тобой пообщаться.

Вспомнила их разговор, капризы сводной сестры, ее безжалостность по отношению ко мне. Я назначила им жалование и больше не хотела иметь никаких дел.