Текст книги "Прокаженная. Брак из жалости (СИ)"

Автор книги: Маргарита Абрамова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

ГЛАВА 41

АЛЕКСАНДРА

– Милая, тебе еще рано к нам, – прозвучал знакомый, такой родной и такой забытый голос. Он был полон нежности и легкой, печальной укоризны.

Мама. Она выглядела точно так же, как на портрете в гостиной отчего дома – молодой, с тем же мягким, лучистым взглядом. Она улыбалась, а на руках у нее был маленький ребенок, совсем крошка.

Он спал, и его личико было таким безмятежным и невинным, что сердце в груди сжалось. Глухая, невыносимая тоска подступила к горлу, слезы застилали видение.

– Не плачь, мы за ним присмотрим. Обещаю.

Рядом с мамой стоял отец. Мне стыдно было на него смотреть. Но я все же подняла на него взгляд.

– Прости меня, – прошептала, выталкивая из себя слова, которые столько раз твердила в пустоту холодного дома в тишине ночей.

Он ничего не ответил. Ни слова упрека, ни слова прощения. Но выражение его лица смягчилось, стало таким знакомым – таким, каким бывало в детстве, после особенно суровой отповеди. Он отчитывал меня, проводил долгую, обстоятельную воспитательную беседу, а потом все проходило. Не сразу. Он мог хмуриться еще пару дней, избегать лишних разговоров, но постепенно лед таял. И сейчас в его взгляде не было гнева. Была печаль. Глубокая, бездонная печаль и… понимание. Как будто он видел не просто непослушную дочь, а ту боль, которую она несла в себе.

Я хотела сказать что-то еще, но они … стали исчезать, растворяться в тумане. И на место этого мистического тумана пришел другой. Туман в голове. С тупой, назойливой болью в висках. И сквозь эту боль начали пробиваться обрывки реальности. Я с силой зажмурилась, не желая возвращаться, но тело уже отзывалось мучительными сигналами – ноющей спиной, острой колющей болью под ребрами, ломотой во всех костях.

Память возвращалась медленно. Сначала я вспомнила свой приезд… А уже потом свою нежданную гостью… Марика столкнула меня с лестницы… искаженное яростью лицо соперницы, рывок, толчок в грудь, и жуткое чувство полета вниз, в беспомощности и ужасе.

От этого осознания я все же раскрыла глаза.

Свет был слишком ярким, я поморщилась.

Когда я смогла немного привыкнуть, то увидела перед собой светлый потолок с простой лепниной. Это был явно не дом Фредерика. Похоже, я снова в лечебнице.

Тело ныло, а пошевелиться было больно, особенно под ребрами слева. Каждый вдох вызывал там короткий, колющий спазм. Я боялась пошевелиться.

– Сандра… – рядом раздался голос хриплый, измученный голос. Голос, который сейчас был и самым желанным, и самым болезненным звуком на свете.

Осторожно повернув голову, я увидела Фредерика. Он сидел на стуле у кровати, склонившись вперед, опираясь о мою кровать.

Вид у него был ужасен. Хуже, чем в тюрьме. Щетина превратилась в неухоженную бороду, под запавшими глазами лежали фиолетовые тени, а сами глаза были красными от бессонницы и, возможно, от слез. На нем была та же помятая одежда, что и в день нашего последнего свидания. Как он здесь оказался?

Он тут же протянул руку и взял мою, зажав ее в своих горячих, слегка дрожащих ладонях.

Что он здесь делает? Может, это снова сон?

– Вы здесь? – прошептала, голос был слабым и сиплым.

– Да. Я здесь, – он кивнул, и его голос сорвался, – Давон… он отозвал иск, прекратил давление. Но сейчас не об этом. Главное, что ты пришла в себя… Я сейчас позову врача.

Он сделал движение, чтобы встать, но я слабо сжала его пальцы, удерживая.

– Подождите…

Он замер.

– Что с ребенком? – спросила тихо, хотя уже знала ответ. Мама забрала его… Но мне надо было услышать это вслух. Принять приговор.

– Сандра…

Я выдернула руку из его горячей ладони, отворачиваясь.

Я не успела сказать ему, а теперь уже поздно. Теперь он сообщает мне, что я потеряла нашего малыша, которого так хотела. Маленькое, хрупкое чудо, что только начало теплиться внутри, что было моей тайной надеждой и самым большим страхом. Ребенка, которого я так отчаянно желала, даже если бы пришлось растить его одной и никогда не встать на ноги. А теперь… теперь я и вправду оставалась одна. Совершенно одна. С разбитым телом, с разбитым сердцем, с пустотой внутри, где еще недавно билось второе, крошечное сердечко.

Как же горько. Я глотала слезы, а в груди разрасталась злость. Огромная и всепоглощающая. Еще недавно я уверяла Кристофера Давона, что в ней нет смысла. Но сейчас она была единственным правильным, честным чувством. Она жгла изнутри, давала силы не провалиться обратно в небытие. Она была моим якорем в этом море боли. Злость словно подпитывала меня, благодаря ей я держалась в сознании.

Я потеряла в детстве мать, позже отца, возможность ходить… а теперь веру в любовь… Последнюю кроху веры, что теплилась где-то глубоко, несмотря ни на что.

– Прости меня. Я во всем виноват… Я не должен был…

– Вы не хотели этого ребенка, – зло посмотрела на него.

– Сандра, нет… Это не так.

– Я сама во всем виновата. Нельзя было нарушать условия договора. Думать, что что-то может измениться. Это моя ошибка. И я за нее заплатила. Сполна…

– Сандра, милая, не говори так… – он попытался снова взять мою руку, но я не позволила.

– Уходите…

И он ушел…

Он действительно оставил меня одну, как я и просила. И теперь это одиночество, которого я так хотела, навалилось на меня тяжелой, каменной плитой. Я лежала и смотрела в белый потолок, ожидая, что вот-вот хлынут слезы, принося хоть какое-то облегчение, но ничего не происходило. Внутри была сухая, пылающая пустыня. Будто кто-то перекрыл доступ не только к радости, но и к горю. Слезы застыли где-то глубоко, превратившись в острые осколки, которые ранили изнутри при каждом вздохе. Я не могла плакать. Я могла только гореть тихим, холодным пламенем отчаяния.

Я не хотела никого видеть. Снова бы закрыть глаза и заснуть, снова оказаться во сне, с родителями и малышом. Там, где не было этой физической ломоты, этой душевной опустошенности и этой горькой правды.

Но одна я пробыла недолго. Не прошло и десяти минут, как дверь снова скрипнула.

– Вот, Арчер, она очнулась, – раздался голос Фредерика.

Оказывается, он просто ушел за доктором, а не оставил меня в покое.

– Так, где же наша спящая красавица? – надо мной склонилось другое лицо. Пожилое, добродушное, с умными, проницательными глазами за круглыми очками. Мистер Арчер. Я помнила его. Он принимал меня, когда я впервые, сломанная и безутешная, попала сюда после аварии. Он тогда был суров, но справедлив, и в его глазах читалось настоящее сочувствие, а не просто профессиональный интерес.

– Доброе утро, Александра, – сказал он мягко, – Неожиданно было увидеть вас здесь снова. И при таких… печальных обстоятельствах.

Я молчала. Что тут скажешь, я сама не горела желанием здесь оказаться.

– Вы три дня были без сознания, – огорошил доктор, я думала, что прошло меньше времени, – У вас серьезное сотрясение мозга, – продолжал, проверяя мою реакцию зрачков на свет, – К счастью, новых повреждений позвоночника или костей нет. Вам, можно сказать, повезло. Такое падение… с лестницы могло привести к гораздо более трагичным последствиям, вплоть до полной обездвиженности, – он сделал паузу, и его взгляд стал еще более серьезным, полным неподдельного сожаления, – Но… ребенка сохранить не удалось. Организм, ослабленный травмой и стрессом, не смог его удержать.

Я резко, почти судорожно отвернулась к стене, сжимая простыню в кулаках. Чтобы не видеть боковым зрением Фредерика, который стоял в стороне.

– Как вы себя чувствуете сейчас? – спросил доктор Арчер, – Что сильнее всего беспокоит?

– Все тело ноет, – заставила себя ответить, – Особенно левый бок.

– Это нормально при таких ушибах, – кивнул он, делая себе пометки, – Ребра целы, но сильный ушиб мягких тканей и, возможно, микротрещины дают о себе знать. Я пропишу вам обезболивающие. Они помогут снять острые симптомы и дадут вам возможность отдохнуть. Отдых сейчас – лучшее лекарство. И покой. Полный покой, как физический, так и душевный.

Последние слова он произнес с особым ударением, и его взгляд скользнул между мной и Фредериком. Он все понимал. Понимал больше, чем говорил. Он видел эту непроходимую пропасть между нами, эту стену из боли и обвинений. И его профессиональный совет о «покое» звучал почти как ирония в ситуации, где покой был самой недостижимой вещью на свете.

Едва дверь за доктором закрылась, тяжелое молчание снова повисло в палате, густое и невыносимое. Фредерик сделал шаг от окна.

– Я просила вас уйти, – повторила, глядя прямо на него. Смотреть на мужчину было трудно.

Он замер, а затем произнес глухо, но с непоколебимой твердостью:

– Я останусь здесь. Тебе нужна помощь.

– Мне она нужна была раньше… – сорвалось у меня, и голос задрожал от нахлынувшей обиды.

– Я знаю. Прошлого уже не исправить. Если бы можно было вернуться…

– Да, – перебила его, – Но оно навсегда перечеркнуло будущее.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент в дверь постучали, прерывая разговор. Прежде чем кто-либо из нас успел ответить, дверь приоткрылась, и в проеме показалась Минерва. Совершенно не ожидала увидеть здесь свою мачеху.

Она вошла, и ее взгляд тут же нашел Фредерика. Она окинула его с ног до головы, и на ее губах заиграла презрительная усмешка.

– Прошу оставить нас с Александрой наедине, – бросила она ему, смотря при этом на меня.

– Сандре нужен покой, – ответил Фредерик, не сдвигаясь с места.

– Я ее не потревожу. В отличие от некоторых. Вам же, мистер Демси, не помешало бы привести себя в порядок и вспомнить о приличиях. Поглядите на себя. На кого вы похожи?

Фредерик не ответил на эту колкость. Он медленно перевел взгляд с Минервы на меня. В его глазах читался немой вопрос: «Хочешь, чтобы я ушел? Или мне выставить ее вон? Я сделаю все, что ты скажешь».

Я не хотела видеть ни его, ни ее. Мне хотелось, чтобы мир исчез, оставив меня наедине с моей болью. Но я знала Минерву. Она не уйдет просто так. Она пришла с миссией, и если ее не выслушать, она устроит сцену, которая разнесется по всей больнице. У меня не было сил ни на скандалы, ни на сопротивление. И, как ни странно, в ее появлении была какая-то горькая ирония. Та, что всегда предсказывала крах, теперь явилась, чтобы констатировать его.

Я слабо кивнула Фредерику. Мне было легче вынести ее яд, чем его немую муку.

– Я тебя предупреждала о его непорядочности, – как только за Фредериком закрылась дверь, начала свои привычные нотации, – Говорила, что это человек без принципов, опутавший тебя в самый уязвимый момент. Ты же не хотела слушать, пока его любовница не столкнула тебя с лестницы, едва не угробив. Наш бедный Ричард был бы в «восторге».

– Минерва, пожалуйста…

– Прости… – ее голос внезапно смягчился, но это была та самая, хорошо знакомая мне липкая, фальшивая мягкость. – Но меня просто распирает от злости! И от досады! Ты не слушала, считала себя достаточно взрослой, чтобы самой решать свою судьбу… И посмотри, к чему это привело.

Я молчала. Я сама не решила, как поступлю дальше. Меня душила злость, а внутри поселилась пустота. Не лучшие советчики. Нас с Фредериком все еще связывал договор. Но сейчас все усложнилось до немыслимых пределов, и мне нужно было время, чтобы хоть как-то разобраться в этом хаосе. Но Минерва, как всегда, времени не давала.

– Да, я признаю, – продолжила она с видом кающейся грешницы, – что поступила неправильно, отправив тебя в ту лечебницу. Но разве в здравом уме можно было принять предложение Демси?! Ты приняла его в отчаянье, по моей вине. Но теперь все иначе. Проснись. Мы ждем тебя дома, Александра. Хватит. Пора заканчивать этот постыдный спектакль. Пока ты еще жива, и он не угробил тебя окончательно и не отобрал все средства, которые так ловко и поспешно попытался заполучить.

Я слушала ее, и так хотелось поверить в искренность этих слов. Но я чувствовала, что Минерва переживает совсем не за меня. Ее волнуют деньги. И ее собственное будущее. Если я умру, все состояние достанется моему мужу. Вот ее истинный страх.

– Лучше бы ты вышла замуж за этого… своего торгаша, – продолжила она, брезгливо морщась, как будто произнося что-то неприличное. – Он, между прочим, приходил, искал тебя недавно. Если хочешь, то я дам добро, купите дом, будете жить, как вы и хотели. Да, – она вздохнула с напускным сожалением, – вход в высший свет вам будет закрыт навсегда. Но скажи мне честно, разве твоя репутация сейчас не трещит по швам? Столько грязных слухов… Александра, надеюсь, у тебя осталось зерно рассудительности… Очнись от этого наваждения. Пока не стало окончательно слишком поздно.

– Минерва, что ты хочешь? Я уже назначила вам жалование… Вы живете в моем доме.

– Это тут при чем? Я волнуюсь о тебе. О нас, о нашем будущем! Не отрицаю, средства тоже важны. Как бы без них? Пойдем по свету с протянутой рукой? Только этого не хватало… Это ты так беспечна, пока они у тебя есть. А останешься без всего, по-другому заговоришь. Мы по-прежнему родственницы и твоя репутация влияет на нас.

– Вам не о чем беспокоиться, – она смотрела на меня как на умалишенную. – Я еще в здравом уме, как бы вам не хотелось, и вскоре я постараюсь все решить.

– Сандра, твое положение желает лучшего, а ты еще все усложняешь своим упрямством.

Можно подумать, что я специально устраиваю себе трагедии, чтобы всем досадить. Так отчего-то все само выходит, одно несчастье цепляется за другое. Я бы сама меньше всего на свете хотела подобного кошмара. Но мир, казалось, был настроен против меня.

– Знаешь, я все чаще думаю, что нашу семью прокляли. Кто-то позавидовал твоему отцу… Мне знакомая посоветовала одну женщину, здесь, в городе. Говорят, она видит корень бед.

От Минервы такое было слышать неожиданно. Она всегда высмеивала всяких «ведьм», «колдуний» и прочих шарлатанов, считая их уделом темного простонародья. Видимо, отчаяние и страх за будущее заставили ее искать помощи в самых неожиданных местах.

– Схожу к ней. Может, скажет как тебя образумить, – заявила она, вставая и снова принимая вид решительной женщины, взявшей ситуацию в свои руки.

Я осталась одна, и на меня стала накатывать волна усталости и сонливости, смешанной с тупой болью. Вскоре в палату вошла молодая сиделка, улыбнулась мне сочувственно, сделала обезболивающий укол. Острая, режущая боль в боку и в голове постепенно затихла. В голове, однако, продолжал крутиться вихрь мыслей – обрывки разговоров с Кристофером, лицо Марики в момент толчка, глаза Фредерика в тюрьме и здесь, у кровати… Но лекарство делало свое дело.

Фредерик вернулся в палату и снова занял свой пост на стуле у моей кровати. Он не говорил ни слова, просто сидел. Я не смотрела на него. Отвернулась к окну, где за стеклом виднелся серый больничный двор. Мне нечего было ему сказать. И его слова ничего не изменят.

Только хочется узнать, как там Вики. Я помню, как малышка сильно испугалась.

– Я съезжу домой, успокою Викторию и вернусь, – тихо сказал, словно прочитав мои мысли.

Его шаги удалились, дверь закрылась, и я позволила себе расслабиться и заснуть.

А когда открываю глаза снова, то слышу мужской разговор.

– Мы дали ей лекарств. Не думали, что вы прибудете так скоро.

Я медленно повернула голову на подушке. Кроме доктора, в палате стоял еще один человек – высокий, в строгом костюме, с непроницаемым лицом. Мистер Мейстер, начальник отдела из Управления. Что ему здесь нужно?

Он тут же заметил мое движение и повернулся ко мне. Его темные, оценивающие глаза встретились с моими. Он подошел ближе.

– Добрый вечер, миссис Демси. Доктор сообщил мне, что вы пришли в себя и ваше состояние стабилизировалось. Я счел необходимым навестить вас лично.

Киваю. Похоже, сегодня был день незваных посетителей. И я бы предпочла, чтобы их не было вовсе. Мне отчаянно хотелось побыть одной, чтобы хоть как-то разобраться в своих чувствах.

Мейстер придвинул стул, тот самый, на котором часами сидел Фредерик, и уселся, закинув нога на ногу. В его позе читалось некое необычное для него напряжение.

– Вы, конечно, все уладили по-своему, – начал он сухо. – И подкинули мне целый ворох новых проблем.

– Простите.

– Лучше бы я вам тогда ничего не говорил про это «разрешение», – покачал он головой, и в его голосе прозвучала не столько злость, сколько усталое раздражение. – Когда в любое дело, вмешиваются женщины, особенно руководствуясь эмоциями, начинается настоящий хаос. А теперь, – он тяжело вздохнул, – теперь я, помимо прочего, чувствую себя отчасти виноватым.

– Я… не виню вас, – с трудом выдавила.

– Миссис Давон настаивает, что произошедшее – несчастный случай. Что вы, будучи расстроенной и неловкой в своем кресле, по неосторожности сами упали с лестницы, – продолжил Мейстер, – Однако ваши слуги слышали из коридора ссору, а ваша падчерица утверждает, что видела, как миссис Давон вас толкнула. Так что же произошло на самом деле, миссис Демси? Мне нужны факты от вас лично.

Я закрыла глаза на секунду, собираясь с силами.

– Мы… действительно поругались. Сильно.

– В чем была причина конфликта?

– Я попросила ее покинуть мой дом. Она отказалась. Стала говорить обидные, грязные вещи… о моем прошлом, о моих отношениях с мистером Демси. Я попыталась прекратить разговор, повернулась, чтобы уехать… И тогда она набросилась.

– Хорошо, – он кивнул, невозмутимо принимая мою версию событий, – Миссис Давон была доставлена в Управление для дачи показаний. Но за ней практически сразу приехал ее муж с адвокатом. Мистер Давон, – он сделал смысловую паузу, – подтвердил, что отзывает все обвинения и претензии к вашему мужу. Однако он также предупредил, что возобновит их в полном объеме, а также привлечет вас за клевету, если с вашей стороны последуют какие-либо попытки привлечь его супругу к ответственности за этот… «инцидент».

Я снова закрыла глаза, но теперь уже не от усталости, а от горького понимания. Вот она, цена. Цена свободы Фредерика, которой я так отчаянно добивалась. Кристофер Давон купил ее, заплатив монетой безнаказанности для своей жены.

Если бы я не была беременна… я бы смирилась, затаила обиду, но закрыла глаза ради мира и возможности двигаться дальше. Но теперь мне было не просто больно. Было обидно, унизительно и невыносимо горько.

– Ваш муж же настаивает на заведении дела… А вот и он… – Фредерик своим появлением не дал закончить ему предложение. Он выглядел немного опрятнее – видимо, успел дома принять душ и переодеться, но напряжение в нем было ощутимо и на расстоянии. Его взгляд, встретившись со взглядом Мейстера, стал жестким и недружелюбным.

– Миссис Демси нужен покой, а не допросы, – заявил он, входя и занимая позицию у изголовья моей кровати.

– Понимаю, – Мейстер встал, но не отступил. Два мужчины оказались друг напротив друга, – Но мне нужны показания от вашей жены.

– Вам и так всё известно. Миссис Давон напала на мою жену, столкнула ее с лестницы, нанеся тяжелейшие травмы и причинив необратимые последствия. И мы намерены привлечь ее к ответственности.

– Вы же понимаете, к чему это приведет? Кристофер Давон не станет просто наблюдать. Все обвинения против вас вернутся, причем с удвоенной силой. Ваш бизнес, ваша репутация, ваша свобода – все окажется под ударом. Снова.

– Да, – коротко бросил Фредерик. – Я понимаю.

ГЛАВА 42

АЛЕКСАНДРА

Я не ожидала от него таких слов. Я думала, что он станет просить за нее прощения, оправдывать ее нестабильным эмоциональным состоянием на фоне событий.

Я перевела взгляд с Мейстера на Фредерика. Он был уверенным и решительным. Будто уже не раз все обдумал и принял решение.

Моя обида на него не прошла. Слишком свежа была рана, слишком велика потеря. Но в самой глубине груди, под слоями боли и гнева, что-то дрогнуло и чуть-чуть потеплело. Не прощение. Пока нет. Но признание. Признание того, что он на моей стороне.

Слишком много для одного дня. Слишком много для моего избитого тела и истерзанной души. Голова, затуманенная лекарствами и болью, соображала с трудом.

Мне очень хотелось наказать Марику, возомнившую себя хозяйкой всего и вся. Женщину, которая решила, что может безнаказанно врываться в чужие жизни, ломать их и отнимать самое дорогое. Да, я сама во многом виновата, наделала много ошибок. Мое непослушание стоило жизни отцу. А теперь вселенная, словно требуя расплаты, забрала у меня ребенка. Жестокий равноценный обмен – жизнь за жизнь. Руками Марики… И кого винить? Ее или рассматривать ситуацию шире?

– Если не передумаете, то жду вашего официального, письменного заявления, – проговорил на прощанье Мейстер и, сухо кивнув, удалился, оставив нас вновь наедине с тяжелым выбором.

Правильное ли это решение? Я ужасно устала. Этот год выдался изматывающий, а последние месяцы проверяют меня на прочность. Хочется сдаться…

Неужели нельзя просто жить? Спокойно, тихо, без этих постоянных бурь, драм и потерь? Я смотрела на Фредерика, и этот вопрос, казалось, висел в воздухе между нами.

Он подошел ближе, его взгляд смягчился, утратив ту боевую решимость.

– Тебе надо отдыхать и скорее поправляться.

– Как там Виктория?

– Перепугана, конечно. Но держится молодцом. Просится к тебе в гости. Хочет своими глазами убедиться, что с тобой все в порядке, – он помолчал, глядя на меня с вопросом. – Не против, если я завтра ее привезу? Ненадолго.

– Нет, конечно, – ответила сразу, и впервые за этот день что-то похожее на слабую улыбку тронуло мои губы. – Пусть приезжает.

Вики… наверное, единственная, кого мне сейчас по-настоящему хочется видеть.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло облегчение.

Мужчина снова разместился рядом.

– Зачем все это, Фредерик? – выдохнула, не в силах больше молчать, – Зачем вы здесь? Сидите у этой кровати… Вы только делаете мне еще больнее.

– Не нужно было уезжать. Я как чувствовал, что случится что-то плохое.

– Это уже неважно… Я не уверена, что хочу всех этих разбирательств, – сейчас все затянется, воевать против мэра города сложно, особенно учитывая, что у него имеются рычаги давления.

– Это будет правильно, – его голос был ровным, в нем слышалось глубинное убеждение. – Я наделал много ошибок в жизни… – его слова странным эхом отозвались с моими мыслями. – Очень много. Многого не исправить. Но то, что можно... Хочу начать с этого. С защиты тебя. Даже если это последнее, что я смогу для тебя сделать.

Он помолчал, будто собираясь с мыслями, и затем начал говорить, и слова его лились тихо, но неотвратимо.

– У меня было время подумать… Я так долго… так безнадежно долго любил только ее. Думал, что это любовь. А оказалось, что это больное, удушающее безумие, зависимость, смесь страсти, ревности и чувства собственности. Теперь, оглядываясь, я это понимаю. Но тогда, все эти годы, мне казалось, что только так, с такой болью и накалом, и могут выражаться настоящие, сильные чувства. Я оправдывал все свои поступки этой «любовью»… – он провел рукой по лицу, и в этом жесте было столько усталости и раскаяния, что сердце сжалось. – А потом в моей жизни появилась ты. Сначала как обязанность, как часть сделки. А потом… я просто растерялся. Понял, что может быть иначе. Что можно заботиться, не требуя ничего взамен. Волноваться не из-за ревности, а просто потому, что человек тебе дорог. Но поначалу я боролся сам с собой. Думал, неужели я такой ветреный, что могу «разлюбить» так быстро? Считал себя подлецом дважды – и перед ней, и перед тобой. Я запутался в собственных чувствах, как в паутине.

Я слушала его откровения, и, казалось, забыла, как дышать.

– Я понимаю, что не заслуживаю тебя. Ни твоего доверия, ни твоей доброты … ничего. Но я прошу тебя. Умоляю. Дай мне один… один-единственный шанс. Всего один. Чтобы доказать тебе и самому себе, что я могу быть другим.

Фредерик опустился на колени у моей больничной койки. Он уткнулся лбом в край матраса, рядом с моей лежащей ладонью. Это было зрелище настолько сокрушительное и настолько искреннее, что все мои защитные стены рухнули, все намерения дать отпор пропали.

Я готовилась к холодному разговору, к окончательному разрыву, хотела заявить о своем решении уехать из его дома, а он… он разбивал все мои планы своим немым отчаянием.

По моим щекам беззвучно потекли слезы. Это было нечестно! Почему все так сложно, так переплетено? Почему боль и надежда идут рука об руку? Когда Генри умолял меня о прощении, мое сердце не дрогнуло. Да, было жаль, но сейчас меня накрывало шквалом эмоций. Я дрожащей рукой, будто боясь обжечься, провела ладонью по его голове, пропуская темные волосы сквозь пальцы…

– Я не знаю… – ответила честно.

Он поднял голову, смотря мне прямо в глаза.

– Я прошу вас, Александра, стать моей настоящей женой. Не по договору.

Я замотала головой, испуганная и растерянная.

– Я не тороплю тебя с ответом, – быстро сказал он, сжимая мою руку. – Не сейчас. Просто ты должна знать. Что мне больше никто, кроме тебя, не нужен.

– Фредерик… – прошептала, – А вдруг вы снова ошибаетесь? Вдруг это… благодарность? Чувство вины?

– Понимаю, как я выгляжу в твоих глазах. Последний подлец и негодяй, – он горько усмехнулся. – И у меня нет слов, чтобы доказать обратное. Только время. И поступки. Но клянусь тебе всем, что у меня осталось, всем, что мне дорого – Викторией, памятью о моих родителях, – что это не ошибка. Это… прозрение. Как будто я долго шел в темноте и, наконец, увидел свет. Ты и есть этот свет, Сандра. Даже когда тебе самой кажется, что его нет.

Он замолчал, давая мне переварить его слова. А потом добавил нечто, что перевернуло все с ног на голову окончательно.

– Мы начнем все с чистого лица. Пусть забирают мой бизнес за долги. Все фабрики, склады, конторы. Но мы подадим заявление и прошение в высшую инстанцию.

– Это же… ваше детище! Дело всей вашей жизни!

Но в его взгляде не было сожаления. Была лишь спокойная, непоколебимая уверенность.

– Главное – это ты. И Виктория. Я хочу, чтобы вам было хорошо. Спокойно. Безопасно. Без этих интриг, долгов и врагов. Бизнес… я построю заново. Может быть, не такой большой, но нам хватит. Продадим дом и уедем. На юг… Ближе к лечебнице.

Я ничего не ответила. Если бы он мне сказал эти слова чуть раньше, я была бы счастливейшей из женщин. Я вспомнила, как в детстве, после какой-нибудь моей детской обиды, мама, утешая, гладила меня по голове и говорила: «Ничего, солнышко, лучше поздно, чем никогда. Главное, что человек понял и хочет исправить». Тогда эти слова утешали. Сейчас же они звучали горькой насмешкой.

С Фредериком мы почти не общались. Он все сказал, теперь решение было за мной. Он меня не торопил, просто был рядом. Не назойливо, не требуя. Он носил меня на руках из палаты в процедурную и обратно. Он помогал мне есть, поправлял подушки, молча подавал стакан воды, когда видел, что я мучаюсь от жажды. Это была забота без слов, забота действием. Я вначале бурчала, что справлюсь со всем сама, но потом сдалась и смиренно приняла его помощь, так как он не уходил. Даже когда я срывалась.

Когда же пришла Виктория, то она разрыдалась у меня на плече.

– Это все я виновата… Если бы не жаловалась тебе, если бы не просила выгнать ее… ты бы не пошла с ней ругаться, и ничего бы не случилось! Это я все испортила!

Похоже, все мы чувствуем вину за произошедшие. Но кто ни в чем абсолютно не был виноват, так это малышка, эта хрупкая, добрая девочка, которая просто хотела, чтобы в ее доме было спокойно и чтобы люди, которых она любит, были рядом и счастливы.

– Вики, милая, слушай меня, – я прижала ее к себе, насколько позволяла боль в боку, и заговорила тихо, но очень твердо, глядя ей в заплаканные глаза. – Даже не смей так думать. Твоя обязанность – быть ребенком. Учиться, играть, мечтать. А наша, взрослых, – защищать тебя. И мы с папой… мы плохо справились со своей обязанностью. Это наша вина, а не твоя.

Она смотрела на меня, всхлипывая, и в ее взгляде читалась такая неуверенность и такой страх, что мне захотелось плакать вместе с ней.

– Ты же… ты же нас не бросишь из-за этой женщины?

Я думала об этом. Очень много… Фредерик с самого начала предупреждал, чтобы я не сближалась с его дочерью. И вот теперь мое решение, наш разлад, напрямую касался ее. Это была страшная ответственность.

– Нет, малышка, – я поцеловала ее в мокрую от слез щеку, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Не брошу.

Я не смогла добавить «я не знаю, как мне быть дальше». Это было бы предательством по отношению к ее доверию. Она искала у меня уверенности, опоры, а не новых сомнений.

Но признаться честно, мне так понравились слова о переезде. Мне было невыносимо находиться в этом городе, где все напоминало о плохом. А приморский город манил, как маяк в кромешной тьме. Уехать к морю, к теплу, к тому самому месту, где я впервые после аварии почувствовала проблеск надежды. Начать все с чистого листа, без сплетен, без взглядов, где над нами не будет ничьей власти… Создать свой маленький, тихий мир вдали от всего этого...

Но возможно ли такое по-настоящему? Не потянется ли ворох проблем за нами из прошлого? Ведь одно я знала точно – от себя не убежишь.

Свои демоны ты везешь с собой в любую точку мира. И они будут ждать тебя в тишине нового дома, в шуме моря, в глазах нового дня.

Я должна согласиться только в том случае, если я смогу простить Фредерика и дать ему шанс.

Бросить Викторию, сбегая одной, я не могу. Но дело, конечно, не только в ней…

На следующий день Фредерик, как и в предыдущие, был рядом. Он принес мой сундучок для рукоделия.

– Подумал, что тебе захочется чем-то занять себя. И новую книгу.

А также принес свежие фрукты, сменил воду в графине, молча поправил плед на моих ногах. Его движения были привычными, почти ритуальными. Он стоял у окна, читая какие-то документы, а я наблюдала за ним.

Шитье меня всегда успокаивало, но пальцы не слушались, и я отложила его в сторону.

– Что такое? – спросил он, отрываясь от листа и встречаясь со мной взглядом. Он заметил, что я пристально смотрю на него, не отрываясь. – Что-то болит? Позвать врача? – в его голосе мгновенно зазвучала тревога, и он сделал шаг ко мне.

– Нет… – на меня напало странное волнующее чувство.

Захотелось… коснуться его. Нет, он постоянно меня касается…

По-другому… Самой…

Проверить…

После этой выжженной пустыни в груди есть ли шанс все возродить.

Может, мачеха права и я полная дура?! Нельзя же так! Нельзя снова верить! Мужчины причиняют невыносимую боль. Они уходят, предают. Еще вчера я клялась себе, что больше никто не прикоснется ко мне, что мне будет лучше в одиночестве. А сегодня… сегодня я сама хочу коснуться. Может, мне место и правда в психиатрической лечебнице…

– Сандра? – Фредерик подошел ближе, обеспокоенно смотря, выискивая причину моего поведения.

А я возьми и разревись. Неожиданно даже для самой себя. Все эти дни я держалась. Не плакала. Только в тот первый день, когда пришла в себя и осознала потерю. А тут слезы прорвались, и я ничего не могла с этим поделать.