Текст книги "Правило плохого парня (ЛП)"
Автор книги: Марен Мур
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)
ГЛАВА 23
ЛЕННОН
Я потратила неприлично много времени за последние двадцать четыре часа, снова и снова прокручивая в голове каждую секунду… того, что бы это ни было, между мной и Сейнтом на катке.
Я пыталась перестать об этом думать. О нем. Должна бы притворяться, что этого вообще не случалось, но у меня не получается.
Для девушки, которая ни разу в жизни не испытывала оргазма – и не из-за отсутствия попыток, – я чувствовала, что вот-вот взорвусь только от того, как его дыхание скользило по моему уху и как его пальцы вжимались в заднюю сторону моего бедра, прижимая меня к себе, пока он шептал мне в ухо самую грязную фразу, что я когда-либо слышала.
Обо мне.
Это был самый горячий момент в моей жизни, несмотря на то, что поверх всего нависал факт: мое нелепое влечение к нему – абсурд. И что он, по сути, последний человек на планете, к которому я должна испытывать хоть малейшее желание.
На самом деле, это единственный случай, когда хотела кого-то так сильно, что это причиняло почти физическую боль. Там, между бедер, все пульсировало, пока я не начала бояться, что просто вспыхну и сгорю.
С Чендлером я никогда такого не чувствовала. Даже близко. Еще одно подтверждение того, что разрыв с ним и полное нежелание оглядываться назад – верное решение. Не то чтобы нужны были дополнительные аргументы. Его измена была более чем достаточной причиной.
И вот, проведя последние сутки в навязчивых мыслях о Сейнте, я скоро увижу его впервые с того момента.
При родителях.
В окружении волонтеров в детской больнице, где мы собираемся провести день.
Я думала, что следующая встреча с ним мне понадобится только на предстоящем балу, но, видимо, с учетом всего происходящего я забыла вписать сегодняшнюю волонтерскую работу в свой планер.
Совершенно не в моем стиле.
Обычно я человек типа А, одержимо организованная во всем, но в последнее время… мои мысли заняты другим. Вот почему я сегодня утром отправила ему сообщение – нет, даже не попросила, а умоляла – прийти сюда со мной.
Я была в шоке, когда он согласился и сказал, что встретит меня здесь.
Мой пульс сбивается, когда я вижу, как он неспешно идет по тротуару, и я заставляю себя сделать глубокий дрожащий вдох и перестать вести себя как дура. Это же тот самый парень, который переспал, кажется, со всем женским спортивным составом кампуса. Сволочь, грубый, наглый и эгоистичный.
«Но он не обязательно должен тебе нравиться, чтобы хотеть повторить вчерашнее», – ехидно говорит голос в моей голове, и я мысленно стону.
Все будет прекрасно. Просто замечательно.
– Золотая Девочка, – негромко произносит он, останавливаясь передо мной. Его полные губы чуть поднимаются, когда он замечает мои заплетенные в косички волосы, и он тянется, чтобы закрутить кончик на пальце. – Миленько.
Я закатываю глаза на его снисходительный тон.
– Детям нравится.
Мгновение проходит в тишине, и от этого натянутого молчания мой желудок сжимается. Я отвожу взгляд, из-за недосказанности между нами повисает неловкое напряжение.
Чувствую, как он подходит ближе, пока мой взгляд остается на гладком бетоне у ног, и вдруг его губы скользят к моему уху. Я стараюсь не поддаться дрожи, что готова пробить меня насквозь.
– Не переживай, Золотая Девочка, – шепчет он. – Я никому не скажу, как сильно ты возбудилась, когда мои грязные, жадные руки тебя лапали.
Мои глаза в панике встречаются с его.
– С чего ты вообще…
Фраза обрывается, потому что я, как дура, сама в это вляпалась.
Черт.
Его самодовольная ухмылка становится только шире, бровь чуть поднимается.
Он прекрасно понимает, что делает, как и всегда. И, конечно, я реагирую именно так, как он хочет.
Запихнув руки в задние карманы джинсов, я делаю шаг назад, отчаянно пытаясь отдалиться, пока внутри меня бушует шторм ненужных, ненавистных чувств.
Я ненавижу его. Ненавижу. Ненавижу. Повторяю мантру снова и снова, потому что, очевидно, мне нужно напоминание.
Прочищаю горло.
– Спасибо, что пришел так быстро. Эм… Мои родители уже внутри. Это займет не больше пары часов, и, хоть обычно я и поддерживаю твои грубые выходки, здесь дети, так что давай без пошлостей.
Его брови чуть хмурятся, и он фыркает:
– Господи, Леннон. Я взрослый мальчик. Справлюсь.
– Да, ну а мне нужно, чтобы ты сегодня был хорошим мальчиком, говорю я. Когда он похабно ухмыляется, я качаю головой. – Вот, видишь?
– Не вести себя как идиот с детьми. Вести себя как мудак с твоими родителями. Понял, – бормочет он, отдавая честь. – Ну что, готова? У меня сегодня вечером дела.
Типа… другая девушка?
Господи, почему я вообще думаю об этом? Это ведь совершенно не мое дело, чем и с кем он занимается в свое время.
– Пошли, – говорю я, проходя мимо него к больнице, пытаясь сосредоточиться перед представлением, к которому, похоже, мы оба не готовы.
Сейнт молчит, пока мы идем по коридору, руки глубоко засунуты в карманы темных джинсов, взгляд направлен вперед.
Он не произносит ни слова, пока мы не доходим до входа в педиатрическое отделение, и тогда оборачивается ко мне, останавливаясь.
– Чем мы будем заниматься? – кивает он в сторону двери. – Там.
Я пожимаю плечами.
– Тем, что захотят дети. По сути, просто проведем с ними время: раскрасим картинки, почитаем, поиграем в Барби. Тут есть лабрадор-терапевт по кличке Маффин, он каждый день навещает ребят. Иногда мы делаем поделки или играем во что-нибудь.
– Ладно, предупреждаю сразу – я с детьми не особо лажу, – он на секунду замолкает. – Есть только одно, что я ненавижу больше людей, – говорит он, и я вопросительно приподнимаю бровь. – Маленьких людей. Тех, что задают тысячу гребаных вопросов: почему небо голубое, почему нужно дышать, чтобы выжить. Я единственный ребенок в семье и знаю о детях только то, что они срут в подгузники и все время орут.
Я прикусываю щеку изнутри, чтобы не рассмеяться. Сейнт и дети… ну да, неудивительно.
– Сейнт, большинство детей здесь не младенцы. Это малыши постарше и дошкольники. Да, они, скорее всего, засыпят тебя миллионом вопросов, но подгузники менять тебе точно не придется.
– Слава богу, – бормочет он, потирая ладонью затылок. – Это вообще не входило в договор, Золотая Девочка. Тебе просто повезло, что я хочу вернуть себе спокойное время на льду, иначе сидела бы тут одна.
Я смеюсь.
– Я уже сказала «спасибо», и этого тебе хватит. Давай, пошли. Опоздаем.
Он все еще ворчит себе под нос, пока мы проходим через двери и идем в кабинет координатора волонтеров. Женщина напоминает нам о правилах посещения, в частности о том, что перед тем, как войти в игровую комнату, нужно провести санитарную обработку. Закончив, она отпускает нас обратно в коридор.
Первое, что я вижу, – это моих родителей, беседующих с директором больницы перед игровой. Как всегда, мама одета так, будто пришла на деловую встречу, а не играть с детьми. На ней черные строгие брюки и блузка цвета топленого молока, и туфли «Chanel» на ремешке. Ее медово-русые волосы аккуратно собраны на затылке, ни одного выбившегося локона. На ее фоне я в старых джинсах, университетской толстовке и кроссовках чувствую себя недодетой, что само по себе абсурдно, но именно такой эффект Мадлен Руссо всегда производит на окружающих.
Рядом с ней я всегда чувствовала себя меньше, даже если она этого и не добивалась намеренно.
– Почему твоя мама выглядит так, будто идет на заседание совета директоров? Ваша семья и этим местом владеет? – шепчет Сейнт позади меня.
Я качаю головой.
– Нет. Это просто она. Ее вариант «повседневного» – это оставить дома жемчуг.
Оба моих родителя поворачиваются к нам, когда Сейнт тихо усмехается, и я нервно вдыхаю.
Начнем.
Прежде чем я успеваю сделать шаг к ним, чувствую, как ладонь Сейнта скользит к моей, и он переплетает наши пальцы, крепко сжимая мою руку.
– Что? – спрашивает он, заметив мой взгляд на него.
– Ничего. Готов?
Он кивает.
– Веди, Золотая Девочка.
ГЛАВА 24
СЕЙНТ
– Привет, мам. Привет, пап, – Леннон встречает родителей сладкой улыбкой, наклоняясь, чтобы обнять их обоих. Как и в прошлый раз, все выглядит механически. Сухо. Так, словно это делается по обязанности, а не от настоящей привязанности.
Динамика между ними совсем не такая, как я себе представлял, когда читал статьи об их идеальной семье.
– Я так рада, что ты смогла сегодня прийти, дорогая, – пропевает ее мать, а потом переводит взгляд на меня. – И ты привела… Сейнта. Как мило.
Я усмехаюсь, поднимаю руку и слегка шевелю пальцами.
Леннон возвращается ко мне под бок, обвивая руками мою талию и смотря вверх:
– О, надеюсь, ничего, что он сегодня с нами? Ему нужно набрать еще несколько часов общественных работ, и я подумала, что это отличный повод.
Ее отец прочищает горло:
– Прости, общественные работы… для резюме?
Когда я перевожу взгляд на него, его лицо почти такое же красное, как волосы, а на мне – самая самодовольная ухмылка, какую я могу изобразить. Я собираюсь наврать что-нибудь в поддержку ее маленькой лжи, но она опережает меня.
– О нет. Он обязан отчитаться об этом своему офицеру по надзору.
Я едва сдерживаю смех, рвущийся из груди. Чертова девчонка.
Сохраняя нейтральное выражение лица, выдыхаю:
– Да, я так рад, что Леннон любит меня безусловно и не осуждает за ошибки прошлого. Похоже, они меня преследуют, все время догоняя.
Леннон фыркает, привлекая мое внимание, и, надув губу, произносит:
– О, милый, это потому что у тебя тюремные татуировки… такие вещи никогда не исчезают.
Я тихо смеюсь.
– Леннон, дорогая, – вмешивается ее отец, прерывая это невольное состязание, – думаю, тебе стоит пойти внутрь к детям. Мы с мамой должны немного поговорить с доктором Бейкером и сейчас присоединимся. Мы… поговорим позже, – говорит он, снова находя мои глаза.
С того самого момента, как он увидел меня рядом с ней, его взгляд был прикован ко мне, скользя по татуировкам на руках, вниз – к старым рабочим ботинкам на ногах, молча вынося приговор, исходя только из того, как я выгляжу и во что одет.
Решил, что я не подхожу для его дочери.
И он ведь прав… но пусть катится нахрен со своим самодовольным, высокомерным отношением.
К черту его осуждение, он сам живет в стеклянном доме, набитом скелетами, больше, чем у кого бы то ни было.
Разница лишь в том, что он умеет прятать их лучше других.
А я стану тем, кто разобьет этот стеклянный дом к чертовой матери, сровняю его с землей, пока не останется ничего.
– Сейнт? – тихий голос вырывает меня из мыслей, и я опускаю взгляд на Леннон, глядящую на меня с нахмуренными бровями и растерянным выражением. – Ты слышал, что я сказала?
– Нет, извини, что?
Она выглядит немного озадаченной, но повторяет медленно:
– Я сказала, что мы пойдем внутрь, пока мои родители разговаривают с доктором Бейкером, – она машет рукой в их сторону, пока они переходят через холл и исчезают из виду.
Я киваю, предпочитая промолчать.
– Ну ла-а-адно. Пошли.
Леннон разворачивается и идет по коридору до самого конца крыла. Стены выкрашены в яркие желтые, зеленые и голубые тона, усыпаны рисунками, сделанными пальцами. Среди картин – поделки из палочек от мороженого, цветы из цветной бумаги, а двери всех палат украшены в осенней тематике.
Впервые, наверное, я бы назвал больницу… жизнерадостной.
– Классно, правда? – тихо говорит она, следя за моим взглядом. – Чувствуется, что это не больница, а скорее дом вдали от дома.
Она права. Видно, что персонал старается, чтобы детям здесь было комфортно. Я был в больнице всего несколько раз, и в основном из-за хоккея. Парочку – из-за отца.
Однажды мы с ним так подрались, что мне понадобились швы. Мне тогда было лет одиннадцать, и пластырь «бабочка», которым я пытался стянуть кожу, все время отходил, а кровь лилась по всему дому. Это его только сильнее разозлило.
Я был сильно напуган, когда мы приехали в больницу, в основном потому, что боялся, что случится, если скажу правду. Он сказал медсестрам, что это шайба отскочила в щеку, хотя на самом деле это был его кулак.
Он даже не позволил маме пойти с нами, и мы сидели в приемном покое, залитые кровью, несколько часов той ночью. Я ненавидел то место. Оно было ослепительно белым, стерильным, а запах антисептика не выходил из носа до конца вечера.
По крайней мере, у этих детей есть люди, которые заботятся о них и стараются сделать их пребывание здесь более терпимым, более теплым.
– Будь я ребенком, меньше всего я бы хотел застрять в больнице. Испуганным, растерянным, вдали от дома, семьи, друзей, – говорю я, умалчивая, что сам был этим ребенком не раз. Тем, кто чувствовал себя одиноким, даже сидя рядом с врачами, медсестрами, взрослыми, которые могли бы помочь, если бы тогда у меня хватило смелости сказать правду. – Хорошо, что они создают им домашнюю атмосферу.
Ее выражение смягчается, уголок губ приподнимается в улыбке:
– Вау, пожалуй, это самое доброе, что я от тебя слышала.
– Ага, ну не привыкай. Мне нужно поддерживать плохую репутацию.
– Мгм.
Мы останавливаемся у двойных дверей в конце коридора, и она толкает их. Не знаю, чего я ожидал, но точно не игровой комнаты. Несколько детей сидят за деревянными столиками на крошечных стульях, раскрашивают картинки. Парочка детей устроились на большом синем кресле-мешке в углу с книжками с картинками, одна девочка лет пяти-шести, с кнопочным носиком, катает по комнате маленькую продуктовую тележку, полную коробочек, сделанных из переработанных материалов, вместе со старшей медсестрой.
На стене нарисована огромная радуга, море облаков и горшочек с золотом на конце.
– Мы что, на свидании в игровой, Золотая Девочка? – спрашиваю я, бросив на нее взгляд и усмехаюсь, когда она закатывает глаза и тихо смеется, едва слышно.
– Пусть будет так, если хочешь. Здесь дети играют, а значит, и мы будем проводить время с ними. Пошли, познакомлю тебя с парой ребят.
Я следую за ней к небольшому деревянному столу, где сидит мальчик в серой плюшевой пижаме. Он поднимает глаза, и улыбка, расцветающая на его лице при виде Леннон, почти способна растопить мое черное сердце.
Почти.
– Лемон! – восклицает он, опрокидывая маленький синий стул и бросаясь к ней так быстро, как может, таща за собой небольшой кислородный баллон на колесиках. Она приседает, раскрывая руки, и он врезается в них, обвивая ее шею и крепко прижимаясь.
Он явно хорошо ее знает, чувствует себя рядом с ней в безопасности, чего я не ожидал. Похоже, она бывает здесь чаще, чем я думал.
Можно добавить к ее золотому списку достижений.
Только это… вызывает у меня настоящее уважение.
– Привет, малыш, – тихо говорит она, спустя секунду отстраняясь и поднимая взгляд на меня. – Я хочу тебя кое с кем познакомить.
Мальчик напряженно смотрит на меня – не враждебно, скорее осторожно.
– Это мой друг Сейнт. Он сегодня пришел со мной. Знаешь что? Он обожает раскрашивать.
Блять. Я не раскрашивал с… пяти лет.
– Сейнт, это Декер.
Я на незнакомой территории. Мне что, пожать ему руку? Дать пять?
– Привет, – наконец говорю, слегка махнув рукой. – Рад познакомиться.
Декер просто смотрит на меня огромными карими глазами, изучая. Наконец говорит:
– А ты почему такой высокий?
Я хмыкаю и пожимаю плечами:
– Таким родился, наверное.
Он кивает, поджимая губы:
– А я родился с поломанным сердцем, – он слегка распахивает халат, показывая мне толстый неровный шрам, идущий по центру груди и исчезающий под тканью.
Черт.
– Ну, это прикольный шрам. Из-за него ты выглядишь по-настоящему ахри... – я закрываю рот рукой. – Я имею в виду... Из-за него ты выглядишь по-настоящему круто.
Декер расплывается в улыбке, сияя от гордости:
– Да, мой папа говорит, что я самый крутой парень, которого он знает. Может, это правда. Хотя иногда думаю, он просто так это говорит. Он же мой папа.
Я качаю головой.
– Нет, ты точно самый крутой ребенок, которого я знаю.
Он единственный ребенок, которого я знаю.
Леннон улыбается с самодовольным видом, и я понимаю – она мне это теперь никогда не забудет.
Что? Мне просто хреново от того, что он застрял здесь. Если уж я и буду с кем-то добр, то с ним.
– Эй, Декер, покажи Сейнту свои рисунки? – предлагает Леннон, кивая на стол, за которым он сидел. – Думаю, ему будет интересно.
Декер смотрит на нее, потом на меня, и я киваю.
– Ладно, – говорит он, берет свой кислородный баллон и возвращается к столу. – Это мои супергерои. Они спасают всех детей с плохими сердцами, легкими и мозгами. Они могут спасти кого угодно. Это их суперсила.
Листы перед ним изображают супергероев, раскрашенных почти без выхода за линии, с нарисованными сердцами.
– Круто. Я бы так не смог, – честно говорю я, наблюдая, как он берет голубой карандаш и закрашивает грудь одного из героев.
Леннон склоняется ко мне, вставая на цыпочки, чтобы прошептать в ухо:
– Папа написал, попросил подойти к ним с мамой. Справишься здесь один?
На секунду я впадаю в панику. Я же понятия не имею… как вести себя с такими детьми. Буду импровизировать, как никогда в жизни.
– Это легко, – говорит Декер, не поднимая головы. – Я научу тебя раскрашивать по линиям, если хочешь.
Я перевожу взгляд с него на Леннон, потом обратно и вздыхаю, проводя рукой по волосам:
– Ладно, хорошо.
– Я быстро, обещаю, – говорит Леннон нам обоим, но бросает мне заговорщицкую улыбку и выходит.
И вот так я оказываюсь, втискивая все свои сто девяносто три сантиметра в этот крошечный стул, раскрашивая супергероев с мальчиком с больным сердцем и шрамами… такими же, как у меня.
ГЛАВА 25
ЛЕННОН
Наверное, я должна бы немного больше волноваться, оставляя Сейнта одного с Декером, ведь это же… Сейнт. Но сейчас надвигающийся разговор с родителями пугает меня куда сильнее.
Он взрослый, и я думаю, он справится с десятью минутами в игровой комнате среди детей и игрушек.
Хотя, с другой стороны…
– Леннон.
Я замираю на полушаге, когда папа зовет меня по имени, и мой взгляд невольно скользит к нему и маме, они стоят в коридоре с серьезными лицами. Я буквально чувствую их разочарование, и от этого у меня в животе все сжимается.
Боже, когда наши отношения стали такими? Такими сломанными. Они же мои родители, и я ненавижу чувствовать это… но чувствую.
Думаю, все началось тогда, когда пелена начала спадать с моих глаз, когда я стала замечать, как мало контроля у меня было над собственной жизнью, собственными выборами, собственными решениями.
«Когда папа навязал мне Чендлера, зная о том, что между нами произошло, – это стало последним гвоздем в крышку гроба», – шепчет голос в глубине сознания.
Все эти вещи и есть причина, по которой я чувствую себя так, и как бы мне ни хотелось, чтобы было иначе… вернуться назад уже невозможно. Я не могу просто забыть или притвориться, что ничего не было.
Я люблю их – они мои родители – но это моя жизнь. И я буду распоряжаться ею по своей воле.
– Хэй. Я получила ваше сообщение, но, эм… я оставила Сейнта с детьми, так что не хочу надолго отлучаться, – говорю я, мой взгляд перескакивает с одного на другого. – Все в порядке?
Губы отца искривляются в гримасу раздражения при упоминании имени Сейнта. Они оба еще не проронили ни слова, но я уже прекрасно понимаю, к чему пойдет этот разговор.
С вздохом, он смотрит на маму, а затем снова на меня, насмешливо приподнимая густую бровь.
– Что происходит, милая?
– В смысле? Я здесь, чтобы порабо…
– Леннон. Ты прекрасно знаешь, что я не об этом, – обрывает он меня, а мама в этот момент протягивает руку и кладет свои ухоженные пальцы с французским маникюром ему на руку, словно ему нужна чертова поддержка, чтобы вести этот разговор. – Я имею в виду… этого непонятного парня. Ты никогда даже не упоминала о нем ни мне, ни матери, а потом ты просто появляешься на благотворительном вечере с ним, на дурацком мотоцикле, и полностью застаешь нас врасплох. Ты сама не своя. Что на самом деле происходит?
Я четко слышу каждое его слово, несмотря на тяжелый ком, застрявший в горле.
– Ничего не происходит. Сейнт – мой парень, и он… он ко мне хорошо относится. Он мне не безразличен.
Как это ни странно, но кажется, это самая легкая ложь, которую я произносила за долгое время. Сейнт, может, и козел, и с ним не все в порядке, но по крайней мере он честен и остается верен себе. Он не притворяется кем-то другим. Это освежает. Это по-настоящему.
– О, милая… – мама делает шаг вперед и поднимает руку, беря мое лицо в ладонь. Я чувствую, как ее большой палец нежно скользит по моей щеке, этот мягкий жест заставляет мое сердце сжаться. Мои родители никогда не были особенно ласковыми. Ее выражение лица мягкое, когда она говорит: – Я верю, что он тебе не безразличен, Леннон. У тебя всегда была слабость к бродяжкам.
Я цепенею, мой позвоночник выпрямляется, словно меня окатили ледяной водой. Я не успеваю вымолвить и слова, как она продолжает, добивая свою точку зрения.
– Он тебе не пара, а сейчас ты ослеплена… его внешностью, вниманием. Всем тем, чего так жаждет юная девушка вроде тебя.
Я отступаю назад, убирая ее руку со своего лица. Не хочу, чтобы она меня касалась.
– Дорогая, – говорит отец, приближаясь ко мне. Его зеленые глаза, так похожие на мои, суровы, а взгляд полон неодобрения. Он засовывает руки глубоко в карманы отглаженных брюк. – Мама права. Хочешь ты это видеть или нет, но мы твои родители, и мы знаем, что для тебя лучше.
Я почти фыркаю, почти говорю ему, что единственное, что он знает, – это то, что лучше для него. Для его репутации.
Я обхватываю руками свою талию и качаю головой.
– Вы ошибаетесь. Вы…
– Мы не ошибаемся, и чем скорее ты поймешь, что происходит, тем скорее образумишься, – тихо произносит мама, слегка приподнимая подбородок и сглаживая ладонями полы своего жакета. – Мы всегда знали, что для тебя лучше. Обеспечивали тебе все самое лучшее. Дарили тебе все, чего ты только ни желала, Леннон. Этот парень… он отброс. Он из тех, кто получит от тебя все, что захочет, и бросит тебя на произвол судьбы.
– Прекратите, – говорю я, и это слово громко разносится по коридору. – Просто хватит. Я не буду стоять здесь и слушать, как вы неуважительно отзываетесь о нем. И обо мне.
Я с трудом сглатываю, и между нами повисает тягостное молчание. Пусть между нами всего лишь договоренность, но я не стану слушать, как они о нем говорят, ведь его нет здесь, чтобы защитить себя.
Мой взгляд обращается к отцу, и я сужаю глаза.
– Разве вам еще не хватило?
– Ради всего святого, Леннон. Я же говорил тебе, Чендлер…
– Нет, – я выпрямляю спину, собирая все свое мужество. – Нет. Я не хочу слышать ничего о Чендлере и тех оправданиях, которые вы для него продолжаете придумывать. Я больше не хочу разговаривать. Сейнт – мой парень, и это не изменится только из-за того, что он вам не нравится. Если вы еще не заметили, я взрослый человек, способный принимать собственные решения. Я выбираю его.
Внутри все сжимается от нервного напряжения, пока я разворачиваюсь и ухожу, несмотря на то, что они оба зовут меня и приказывают остановиться. Я не останавливаюсь, пока не добираюсь до игровой комнаты, и только тогда выпускаю воздух, который все это время держала в груди, позволяя себе единственную мгновенную секунду прочувствовать… все это до конца.
Это настоящая дилемма. Я больше всего на свете хочу насолить родителям, показать им, что я буду сама по себе, буду управлять своей жизнью, какой бы ценой это ни обошлось. Где-то на своем пути я растеряла частички себя, и теперь мне предстоит найти их заново. Сложить воедино. Никто не сделает этого за меня.
А есть и другая часть меня, которая по-прежнему ненавидит чувствовать грусть разочарования родителей, быть причиной разлада в семье. Мне ненавистно то, что я не веду себя как идеальная дочь, не следую в точности указаниям, как делала это всегда.
Кажется, это намертво вшито в мое сознание, и я не могу просто взять и перестать. Хотя как бы я этого ни хотела. Проще – перестать беспокоиться. Жить своей жизнью, думая только о том, что чувствую я.
Стоя у арочного окна за пределами игровой, я вижу Сейнта и Декера точно там, где оставила. Не знаю, что я ожидала увидеть, вернувшись. Может, что Сейнт учит его играть в пивной понг с помощью чашек из игрушечной кухни, но мое сердце странно сжимается при виде того, что происходит.
Они все еще вместе раскрашивают супергероев. Синий карандаш, комично маленький в большой руке Сейнта, движется по бумаге, а искренняя улыбка Декера – широкая и заразительная – не сходит с его лица, пока он наблюдает.
Мне кажется, я подсматриваю за чем-то личным, чего мне не положено видеть, за грань Сейнта, в существование которой я, честно говоря, до сих пор не верила.
Декер что-то говорит, поднимая на него взгляд с милой улыбкой, и Сейнт кивает, а его собственная улыбка расплывается по его слишком красивому лицу.
До меня доходит, что я никогда не видела его по-настоящему улыбающимся. Не так. Я видела его самодовольные усмешки, наглые ухмылки, кривые улыбки после слов, от которых у меня пылают щеки. Но эта улыбка… Боже, она ослепительна, озаряет всю комнату, и я заворожена. Не могу оторвать взгляд. Не хочу упустить ни секунды, боюсь пропустить малейшую ее тень.
Он кивает в ответ на вопрос Декера, и вдруг маленькие ручки мальчика обвивают его, сжимая в объятии, от которого у меня физически сжимается грудь.
На секунду Сейнт замирает.
Но потом… медленно, он разворачивает свое высокое, широкое тело и осторожно обнимает Декера в ответ. Я вижу, как кадык у него двигается на горле, он явно застигнут врасплох.
Возможно, теми же эмоциями, что переполняют и меня, а я лишь наблюдаю со стороны.
Сейнт Дэверо – замкнутый, бесчувственный парень, который делает из спорта возможность показать миру, каким мудаком он может быть, и убегает от всего, что приближается к нему слишком близко. Тот, кто заставлял меня сомневаться во всем, что касалось его, с самой первой встречи. Я снова и снова задавалась вопросом – есть ли у него под ребрами настоящее сердце.
Теперь я знаю – оно там. Тихо бьется, спрятанное за крепостью неприступных стен, возведенных не чтобы отгородиться от мира, а чтобы охранять самую уязвимую его часть.
