Текст книги "Правило плохого парня (ЛП)"

Автор книги: Марен Мур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Марен Мур
Правило плохого парня

ПОСВЯЩЕНИЕ

Тому, кто научил меня страху раньше, чем любви, и показал все, кем я никогда не должна быть…

Твое наследие заканчивается здесь.

ЗАМЕТКА ОТ МАРЕН

На то, чтобы написать эту книгу, у меня ушло почти семь месяцев.

Причин было несколько, но главная – эта история глубоко и по-настоящему личная для меня.

Иногда писать ее было очень тяжело, но в то же время этот процесс стал для меня очищающим и исцеляющим способом, о котором я даже не могла предположить.

Я надеюсь, что и ты сможешь найти в этих страницах любовь, исцеление и понимание.

Помни – впереди всегда есть день, ярче сегодняшнего.

С любовью,

Марен

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О СОДЕРЖАНИИ

В моих книгах ты всегда можешь рассчитывать на щедрую порцию нежности и страсти.

Я надеюсь, что мои истории будут легкими, теплыми, романтичными и веселыми.

В «Правиле Плохого Парня» есть все то, за что любят книги Марен Мур – шутки, тепло и искра страсти, – но здесь затрагиваются и некоторые темы, которые могут оказаться тяжелыми для восприятия.

Предупреждения о содержании приведены ниже.

Я ценю твое психическое здоровье и благополучие, но, пожалуйста, имей в виду, что они могут содержать спойлеры к отдельным частям сюжета.

• Эмоциональное и физическое насилие со стороны родителя (в основном за кадром)

• Злоупотребление наркотиками и алкоголем второстепенным персонажем

• Токсичные семейные отношения

• Хроническая болезнь ребенка (упомянута вскользь, незначительный второстепенный персонаж)

• Драки и физическое насилие (показаны в сюжете)

ПЛЕЙЛИСТ

Iris– MGK & Julia Wolff

how could u love somebody like me? – Artemas

Tattoos – Artemas

Cut my hair – Tate McRae

You Were a Dream – Artemas

Casual – Chappell Roan

Good girl – Artemas

Siren sounds – Tate McRae

Wet dreams – Artemas

Daylight – Taylor Swift

Lonely – MGK

I still say goodnight – Tate McRae

Fade Into You – Mazzy Star

Bow – Slowed Reyn Hartley

Zombie – YUNGBLUD

I Was Made For Lovin’ You – YUNGBLUD

Family Line – Conan Gray

Sabotage – Bebe Rexha

ГЛАВА 1

СЕЙНТ

– Господи, ну ты и мудак, Сейнт Дэверо.

Похоже, это шокирующая новость только для голой блондинки, стоящей напротив, все еще вытирающей мою сперму с лица.

Она знала, на что идет. Точнее, на что не идет. Не моя проблема, что она не слушала, когда я говорил.

Все просто.

Я не остаюсь ночевать. Не целуюсь. Не обнимаюсь.

Я не тот, кто будет шептать тебе то, что ты хочешь услышать. Не тот, кого приводят к родителям или обсуждают с подружками.

Я тот парень, который трахнет тебя лучше, чем когда-либо в жизни.

Тот, о ком ты вспомнишь через месяцы, когда будешь лежать в миссионерской позе под каким-нибудь финансистом, который кончит за три минуты и не сможет довести тебя до оргазма, даже если бы от этого зависел его трастовый фонд.

Я оставляю неизгладимое впечатление – и оно в форме моего члена.

Это единственное обещание, которое ты получишь от меня.

– Черт, – цокаю языком, соскальзывая с ее кровати на пушистый розовый коврик в общежитии. – Вот такая благодарность за то, что я довел тебя до оргазма два, нет… три раза?

Подхватываю с пола футболку и натягиваю ее через голову. Все в этой комнате такое чертовски розовое, что у меня уже болит голова, так что чем быстрее я отсюда выберусь, тем лучше.

– Ты буквально только что кончил мне на лицо, а теперь… уходишь. Вот так просто? – бормочет она, нахмурив брови.

Если бы я не был мудаком и не предупредил ее о правилах еще до того, как оказался в ней, я, может, и почувствовал бы себя виноватым.

Но, к ее несчастью, я и правда мудак. И я действительно ухожу.

Быстро натягиваю тренировочные штаны, хватаю телефон с тумбочки вместе с ключами, засовываю все в карман и поворачиваюсь к ней:

– Вот так просто. Я думал, ты поняла. Жаль, что нет. Но было весело, да?

Бросаю ей ухмылку, в последний раз скользнув взглядом по ее упругим, большим грудям, из-за которых я, собственно, и влип в эту историю, и прохожу мимо к двери.

– Надо было прислушаться ко всему, что про тебя говорили, – ее едкие слова летят в меня, словно должны ранить, но бьют мимо.

Потому что мне плевать, что она или кто-то еще обо мне думает. Мне всегда было плевать.

Бросаю взгляд через плечо, уголок губ кривится в полуулыбке, от которой ее злость вспыхивает еще ярче:

– Да, надо было. Но что бы они ни говорили – я в сто раз хуже.

Я не жду ее ответа, распахиваю дверь и выхожу наружу. Как только захлопываю ее за собой, с той стороны раздается глухой удар чего-то тяжелого и пронзительный визг.

Да, пора бы притормозить с этими перепихонами. Как бы я ни любил, когда мне сосут, все это стало головной болью, а у меня и без того проблем хватает.

Даже больше, чем достаточно.

Говоря о головной боли – достаю телефон из кармана, смотрю на экран и вижу время.

Черт.

Теперь я опоздаю. А опаздывать нельзя.

Я не могу себе этого позволить.

Тридцать минут занимает, чтобы протиснуться через трафик кампуса и пересечь город. И я все равно опоздал нахрен. Загоняю байк в последний свободный бокс «Гаража Томми» и глушу двигатель.

Обычно оставил бы его снаружи, но я знаю лучше. Здесь я вырос, и быстро понял: это не тот район Нового Орлеана, где оставляешь что-то на ночь и надеешься увидеть утром.

Поэтому, когда работаю допоздна, загоняю его внутрь – чтобы он был под присмотром. Кроме хоккея, этим байком я горжусь больше всего.

«Indian» пятьдесят третьего года. Мы с Томми нашли его на свалке, когда мне было четырнадцать.

Томми искал старые детали для ремонта, и, раз уж я в тот день работал в мастерской, взял меня с собой.

Байк тогда был ничем – ржавое железо, побитый, полузабытый призрак своего времени.

Но я видел за ржавчиной и искореженным металлом другое. Видел потенциал. Видел, каким он был, и знал, что хочу вернуть ему прежнюю славу.

Потратил все свои сбережения, забрал его, и четыре года восстанавливал. Теперь это уже не тень прошлого, а то, чем я, черт побери, горжусь.

Все, что мог, я делал сам, учась у Томми и ребят, чтобы не тратить деньги на ремонт. Денег тогда у меня не было, и либо так, либо байк сгнил бы до конца.

Да, он может и не самый быстрый, но это классика.

Вневременная.

Таких больше не делают.

Это единственное, что принадлежит только мне. Единственное, к чему отец не сможет дотронуться. И слава богу – все, к чему он прикасается, он превращает в дерьмо. Как болезнь, которая заражает все вокруг.

– Опоздал, – бурчит Томми, не поднимая взгляд от коробки передач «Мустанга». Голос у него хриплый от двух пачек сигарет в день, что он курит с молодости.

Я не знаю, сколько ему лет. Думаю, под семьдесят. Но он каждый день в мастерской, вкалывает больше, чем парни вдвое моложе.

Скорее всего, он будет приходить сюда, пока не умрет.

Его отец открыл эту мастерскую, когда Томми был ребенком, и назвал ее в его честь – чтобы однажды передать сыну. Только на Томми эта династия и закончится: своих детей у него нет.

Лишь мы – несколько парней, что дают ему больше хлопот, чем родные сыновья.

– Да, прости, – бурчу я, снимаю с крючка возле офиса свой замасленный комбез и влезаю в него.

Я ненавижу опаздывать. Это случается редко, тем более из-за… таких «дополнительных занятий». Просто потерял счет времени. Виноват.

Наконец он поднимает глаза от «Мустанга» и смотрит на меня. Лицо обветренное, будто его всю жизнь сушило на солнце. Через лоб тянется ровная полоса машинного масла.

– Думал, мы не будем превращать это в привычку? – он поднимает бровь.

Он говорит про прошлую неделю, когда я опоздал на час из-за того, что дома все пошло к черту, и я не хотел оставлять маму. Естественно, он об этом не знает.

Я никому не рассказываю про личную жизнь. Но если бы и рассказал – то ему. Томми слишком наблюдательный старик. И, по правде говоря, один из немногих людей, кому не плевать на меня.

– Да. Прости, старик. Больше не повторится.

Он что-то мычит, возвращается к коробке передач. Мало говорит, но когда говорит, ты слушаешь.

– Ложись спать, я разберусь. Поздно уже, – говорю я, подходя к «Мустангу» и доставая из кармана черную бандану, чтобы убрать волосы с лица.

Волосы уже слишком длинные, но ни времени, ни лишних денег на стрижку нет. Пару раз думал просто сбрить все к черту – этим летом жарко, как в аду, – но пока не дошли руки.

– Не указывай мне, пацан, – бурчит он, но все же откладывает ключ и выпрямляется. Спина у него уже не та, и после нескольких часов, согнувшись над машиной, он еще более раздражен, чем обычно. Но никогда в этом не признается.

Гордость – странная штука.

– И не указываю. Но если все сделаешь сам, что останется мне? – пожимаю плечами. – Мне нужна работа.

И я не вру, мне нужны деньги. Даже если отец как-то продержится на работе дольше месяца, рано или поздно он все испортит, и все мои сбережения уйдут на оплату аренды.

– Да, знаю. Как мама? – он вытирает руки тряпкой и смотрит мне прямо в глаза. – Все нормально?

– Нормально.

Он не знает всего, что происходит, но догадывается. И это его способ спросить, не спрашивая.

Думаю, он догадывается с того дня, как я в четырнадцать пришел сюда с двумя синяками под глазами и разбитой губой, попросив работу, не зная о машинах ровным счетом ничего.

С тех пор мы нашли схему: он отдает мне ночные смены, а я разбираюсь с тем, что не сделали днем.

Мне это нравится.

Тишина.

Пауза от домашнего ада.

И однажды я отплачу ему за все.

За то, что всегда оставляет для меня место на диване в квартире над мастерской. За то, что не задает вопросов, на которые я не хочу отвечать.

Он спас мне жизнь больше одного раза.

Томми кивает, уголки его глаз морщатся:

– Хорошо. Пару машин сегодня пригнали. Хочу закончить их к концу недели. Чертов электрокар с проблемой батареи. Удивительно, да?

Он ненавидит электромобили. Если бы не деньги, он бы разворачивал их прямо у ворот. Говорит, Америка была лучше, когда все держалось на мускуле¹, а не на батарейках.

– Сделаю. Увидимся завтра, – отвечаю, кивая.

Он колеблется секунду, будто хочет что-то добавить, но просто кивает и бормочет «давай».

На ремонт уходит всего пару часов, и домой я возвращаюсь после двух ночи.

Я настолько выжат, что чуть не вырубился за рулем. Мне срочно нужно выспаться. План простой: душ, еда, и через полчаса я уже в кровати. Это даст мне примерно шесть часов сна перед лекцией по бизнес-экономике.

Теперь, когда снова начались занятия, придется урезать часы у Томми. Хоккейный сезон на носу, а значит, между хорошими оценками и выматывающими тренировками, подготовкой и играми, времени на подработку почти не останется.

Придется жить на сбережения.

Нам придется.

Сбрасываю сумку у двери, тихо стаскиваю кроссовки. Взгляд скользит по гостиной и останавливается на маме, свернувшейся на диване. Она спит.

Выглядит спокойно, и от этого внутри у меня что-то сжимается. Хотел бы я, чтобы ее жизнь была легче. Чтобы у нее было то спокойствие, которого она заслуживает.

Но этого не будет. Не пока она остается в этом доме с ним.

Я пытался убедить ее уйти. Уговаривал столько раз, что и не вспомню. Предлагал снять нам двоим квартиру. Но она всегда отказывалась. Говорила, что он ее муж, что она не бросит его, даже когда тяжело. Что они дали клятвы, и она не откажется от них.

Как будто то, что он пытается избить ее до полусмерти – это просто «тяжелый период».

Вот почему я до сих пор живу дома, а не в кампусе. Потому что я не оставлю ее здесь с ним.

Не могу. Меня пиздец как пугает мысль, что я не буду рядом и не защищу ее.

Мало что может сделать меня слабым. За свою жизнь я построил стену от всего, что могло бы меня задеть.

Но мама – это мое слабое место.

Самое мягкое. Самое уязвимое.

Я сожгу весь мир ради нее.

Начав с отца, если придется.

ГЛАВА 2

ЛЕННОН

Нет ничего, что я ненавижу больше, чем опаздывать.

И конечно же, именно сегодня, из всех возможных дней, это и произошло.

Виноват мой перфекционизм, но после месяцев ожидания я не хочу терять ни секунды.

Сдавленно вздыхаю, поправляю сумку на плече одной рукой, а другой распахиваю дверь арены.

Резкий холодный воздух бьет по щекам – долгожданное спасение от удушающей жары снаружи. Не верится, что целый год прошел с тех пор, как я последний раз была на льду. Год с тех пор, как чувствовала его под коньками.

Кажется, будто прошло куда больше. Особенно когда ты посвятила любимому делу больше половины жизни – а потом в одно мгновение его у тебя отняли.

Боже, даже представить не могу, какой инфаркт хватил бы моего отца, узнай он, что я здесь делаю. Я будто вижу, как его лицо заливается багровым, а на шее пульсирует та самая вена, которая вздувается, когда он злится.

Но… он не узнает. Я сохраню это в тайне, в безопасности, и там где у меня это не отнимут.

Впервые в жизни я делаю что-то для себя.

И, честно говоря, это… освобождает. Первый глоток настоящей свободы за столько времени, что я уже и не помню.

Глубоко вдыхаю холодный воздух, и губы сами растягиваются в улыбке, несмотря на комок нервов, сжимающий желудок.

Я знаю, что, скорее всего, больше никогда не выйду на лед как участница соревнований. Что мои дни в большом спорте, вероятно, позади. Год без тренировок – и мое тело уже не то, что раньше. Да и тренера больше нет, нет отточенных программ, я пропустила слишком много. Но даже если я больше никогда не буду соревноваться, я просто хочу кататься. Хотя бы пару часов в неделю. Хочу снова оказаться на льду – там, где всегда чувствовала себя в гармонии.

Волна возбуждения пробегает по спине, пальцы непроизвольно сжимают ремень сумки, когда я останавливаюсь у входа на тренировочный каток в университете. Я здесь впервые, и хоть он не такой современный, как большая хоккейная арена, для моих целей более чем подходит.

Тем более что он бесплатный. А мне сейчас не до капризов – не когда наконец-то можно снова выйти на лед.

Когда на первом курсе отец заставил меня бросить соревнования, он отказался оплачивать тренировки и аренду льда – по его мнению, фигурное катание было пустой тратой времени, отвлекающей от учебы и от перспективы стать идеальной «трофейной женой», какой он меня растил.

Это никогда не было моим решением. И часть меня до сих пор не может простить ему, что он отнял у меня нечто столь важное. Он лишил меня спасительного островка – и превратил это еще в один инструмент контроля.

Он и не подозревал, что разжег во мне костер обиды, который только разгорался все эти месяцы.

Ставлю сумку на металлические трибуны, достаю коньки – те самые, что у меня еще со школы, – и быстро шнурую их. Это движение кажется таким знакомым, будто я делала его тысячу раз… только теперь оно ощущается как возвращение украденной части меня самой.

Вот чего отец так и не понял. Фигурное катание для меня было не просто хобби, не просто развлечением.

Оно было моей отдушиной.

Способом справляться с тревогой, когда казалось, что я задыхаюсь. Местом, где я могла быть собой – свободной и счастливой. И когда он отнял это у меня, то будто вырвал часть моей души.

Часть, без которой я жила все это время.

Внезапно что-то громко бьет в стекло передо мной, резко обрывая мои мысли, и я вздрагиваю от неожиданности.

Я так углубилась в себя, что даже не заметила, что здесь не одна.

Глухое ворчание и лязг коньков по льду заставляют меня резко поднять взгляд на фигуру, несущуюся через каток.

Стоп… Почему здесь кто-то есть? Это же мое время – приватное, которое я забронировала месяцы назад.

Медленно подхожу ближе, вплотную к бортику, и щурюсь, чтобы разглядеть получше.

Первое, что бросается в глаза, – потрепанная черная клюшка в его руке.

Хоккеист.

Кто бы он ни был, он высокий, с мощными плечами, темные от пота волосы почти черными прядями прилипли ко лбу. На мгновение я замираю, наблюдая, как он стремительно скользит от одного конца катка к другому. Кажется невероятным, что кто-то такого телосложения может двигаться так быстро.

Через несколько секунд он резко останавливается, взметая ледяную крошку, тяжело дыша, и тянется к черной бутылке с водой на бортике. Я вижу, как он наклоняет голову, льет воду в рот, затем ополаскивает лицо и с силой ставит бутылку обратно. Потом разворачивается к центру, скользит к красной линии и начинает быстрые переступания – будто отрабатывает упражнение.

Я прочищаю горло, делаю максимально дружелюбное лицо и кричу:

– Привет!

Но он не останавливается, продолжая ритмично двигаться, переступая с ноги на ногу.

Может, не услышал?

– Привет! – повторяю громче, выкатываясь на лед. Ноги слегка дрожат – скорее от волнения, чем от неуверенности. Подъезжаю ближе, почти к тому месту, где он тренируется. – Эм… Алло? – звучит резче, чем я планировала, мое приветствие грубо отражается от стен катка. Щеки мгновенно пылают, когда он резко оборачивается, и его темные глаза останавливаются на мне.

Он приподнимает бровь.

– Услышал с первого раза.

– Ну… ладно. Привет. Извини, что отвлекаю, но, кажется, какая-то путаница. Это мое время – приватное, я забронировала его еще месяцы назад.

Он неспешно подкатывает ближе, но ничего не говорит, просто смотрит на меня с раздражением. Брови сведены, губы слегка поджаты. Как будто мое появление – самое некомфортное, что с ним случилось за сегодня.

Теперь, когда между нами лишь пара сантиметров льда, я могу разглядеть его как следует. Даже без коньков он явно за метр девяносто, с легкостью затмевая мои скромные метр пятьдесят семь. Его растрепанные волосы мокры от пота и воды, непослушные пряди падают на глаза, когда он смотрит на меня сверху вниз.

Глаза глубокого коричневого оттенка, почти такого же, как волосы, но кажутся черными из-за того, как он их сузил. Высокие скулы, резко очерченная линия подбородка с легкой щетиной.

Сложен как типичный хоккеист – широкий, мощный, но в нем чувствуется что-то… более резкое.

Он хватает край черного худи, приподнимает ткань, чтобы вытереть пот с лица, и на секунду обнажает рельефный пресс и темную линию волос, уходящую под пояс спортивных штанов. Рукав закатывается, открывая часть татуировки, обвивающей запястье и теряющейся под тканью.

Я осознаю, что уставилась, и поспешно поднимаю взгляд обратно к его лицу, нервно переминаясь с ноги на ногу.

Соберись, Леннон. Ты же не впервые видишь симпатичного хоккеиста. Практически всю жизнь я провела на катках и усвоила: большинство из них (если не все) – одинаковые.

Самоуверенные. Наглые. Настоящие бабники.

Не то чтобы я вешала ярлыки, но таков мой личный опыт.

Он приподнимает бровь.

– Приватный лед, говоришь? Очевидно же, что теперь он мой.

Я слегка приоткрываю рот от его скучающего и снисходительного тона.

Эм, ясно. Это было грубо.

Делаю глубокий вдох и растягиваю губы в фальшивой улыбке – той самой, которую оттачивала годами. Я же Руссо. А значит, мастерски умею выглядеть собранной и невозмутимой, даже когда внутри все сжимается.

– Наверное, какая-то ошибка в расписании, потому что я выбрала это время специально под свой график.

На секунду воцаряется тишина, пока его взгляд медленно скользит по мне – будто только сейчас он действительно меня разглядывает. Когда глаза опускаются до белой юбки и лосин, уголок его губ дергается в усмешке, настолько снисходительной, что слова даже не нужны.

Он снова поднимает взгляд.

– Я не уступлю лед, принцесса. Сколько бы твои родители за него ни заплатили.

Что?

– Прости? – не веря своим ушам, бормочу я. – Ты даже не знаешь меня.

Его темные глаза скользят к моим конькам, и он кивает.

– Дорогие коньки? Бриллиант на пальце? Мне и не нужно.

Я опускаю взгляд на свои ноги, потом снова встречаюсь с его наглым взглядом, скрещивая руки на груди.

Не то чтобы я должна ему что-то объяснять, но эти коньки у меня уже годами – с последних соревнований. Да и злиться на его предвзятость глупо, когда сама пару минут назад точно так же его оценивала. Разница лишь в том, что я хотя бы делала это про себя, а не в лицо.

– Мои родители ничего не платили, но не это важно. Я имею такое же право быть здесь, как и любой другой. Как и ты.

Надменное выражение на его лице слегка меркнет, и он подкатывает еще ближе – настолько, что это уже нарушает личное пространство. Но почему-то я не отступаю, отказываясь дать ему то, чего он явно ждет.

– Все равно… не… уйду, – его голос низкий, тяжелый, и он вновь приподнимает бровь.

– Я тоже, – поднимаю подбородок. – Похоже, придется делить лед, да?

Что мне нужно сделать – это достать телефон и позвонить Саммер, администратору катка. Она, наверное, сможет решить этот вопрос в два счета, но сейчас я остаюсь здесь исключительно из принципа. Просто чтобы показать этому придурку, что он не может запугивать людей, чтобы добиться своего.

Эта наглая усмешка возвращается, его взгляд скользит к моим губам, затем лениво поднимается обратно к моим глазам.

– Не люблю делиться.

Я отвечаю ему слащавой улыбкой.

– Попробуй как-нибудь. Лучше поздно, чем никогда.

Откатываюсь назад, оставляя его по другую сторону красной линии, и указываю рукой на разделение.

– Ты остаешься на своей стороне, я – на своей. Легко.

– Ладно, – его тон отрывистый.

Теперь я просто веду себя по-детски, но последнее слово останется за мной.

– Отлично.

Я практически вижу, как он закатывает глаза, прежде чем разворачивается и скользит обратно к шайбам на своей стороне, затем бьет по одной клюшкой, отправляя ее в дальний конец катка.

Поворачиваюсь к нему спиной, скольжу к противоположной стороне и делаю несколько медленных кругов, чтобы разогреться. Надеюсь, это будет как езда на велосипеде – навык вернется сам собой.

Хотя сегодня я не буду делать ничего, кроме как заново привыкать к движениям. Медленно входить в ритм.

У меня есть привычка бросаться в омут с головой, когда дело касается того, что меня увлекает, поэтому я мысленно напоминаю себе, что сейчас не в форме, что не ступала на лед целый год и не могу сходу делать то же, что раньше, без риска травмироваться.

Даже если мне больше всего хочется поставить этого придурка на место – который, несомненно, и есть причина моей сегодняшней рассеянности.

Его массивное присутствие невозможно игнорировать, пока я катаюсь, но в конце концов час подходит к концу, и мы оба направляемся к выходу.

Прежде чем сойти со льда, я поворачиваюсь к нему.

Он резко останавливается передо мной, лезвием конька намеренно окидывая меня ошметками льда.

– О бож… – вскрикиваю я, когда они покрывают меня с головы до ног, прилипая к лицу, футболке, юбке и ногам. Широко раскрываю глаза, глядя на него, и на секунду от возмущения теряю дар речи, прежде чем стряхнуть тающий лед с лица.

Ох, ну и… козел.

– Ты что, блин, серьезно?

Он сжимает губы, будто пытаясь подавить смех, и на мгновение мне кажется, что моя выдержка вот-вот лопнет, и я вполне могу прикончить его лезвием своего конька.

– Упс, – судя по ухмылке на его лице, он явно не сожалеет.

Если бы взгляды могли убивать… Что ж, тогда он мог бы стать причиной моего появления в настоящем криминальном подкасте.

Мудак.

Я вдыхаю воздух, который должен меня успокоить, но только раздражает еще сильнее, когда чувствую, как холодный лед просачивается сквозь ткань на груди, достигая даже спортивного бюстгальтера.

Он проходит мимо меня, сходя со льда, нарочно задевая плечом, и я резко оборачиваюсь.

– О, не волнуйся, я свяжусь с Саммер и выясню, в чем дело. Пожалуйста, не утруждай себя. Ты же знаешь, что ты козел?

Проходит мгновение, прежде чем он поворачивается ко мне, и в его глазах какое-то озорство.

– Да, мне такое говорят.

Я уже подумываю снять конек и швырнуть им в него, когда его взгляд опускается к моей груди, и губы изгибаются в ухмылке.

– Может, тебе стоит переодеться. Здесь холодно.

Мои глаза расширяются, я опускаю взгляд и понимаю, что соски напряглись и явно проступают сквозь ткань. Тут же скрещиваю руки на груди с возмущенным вздохом.

Господи, это просто становится все хуже и хуже. Скорее бы уйти и, надеюсь, если повезет, больше никогда не увижу этого придурка.

Сжимаю челюсть, прежде чем спросить:

– Как тебя зовут? Чтобы я могла точно сказать Саммер, что скорее подавлюсь и умру, чем снова разделю с тобой лед.

Не оборачиваясь, он бросает через плечо:

– Сейнт. Дэверо. Она точно знает, кто я.

– О? Приятно познакомиться, Сатана. Я – Леннон Руссо. Надеюсь, к выходу ты уже забудешь это имя.

И хотя он стоит ко мне спиной, я провожаю его средним пальцем.