Текст книги "Правило плохого парня (ЛП)"

Автор книги: Марен Мур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

ГЛАВА 39

СЕЙНТ

Я чувствую… оцепенение.

Пустоту.

Внутри и снаружи.

Боль от сегодняшнего вечера едва ли ощущается. Я подавляю ее, выталкиваю из головы, прежде чем сломаюсь под тяжестью всего этого, поддавшись демонам, с которыми борюсь уже слишком долго.

Этот момент – все, что мне позволено. Потому что слабость – роскошь, которую я никогда не смогу себе позволить. У моей мамы есть только я, а это значит, что я должен быть сильным ради нее, даже когда разваливаюсь на части внутри.

Как сегодня.

Глаза Леннон смягчаются, когда она нежно гладит мое лицо, обхватывает ладонью мой подбородок, другой рукой перебирает мои волосы.

Она такая нежная и ласковая, и я даже не подозревал, как сильно мне это нужно.

Признаться в этом – слабость, но, черт возьми, я измотан. Мои кости измучены.

Как же хорошо просто… расслабиться.

Я прислоняюсь к ней, закрываю глаза на мгновение, пытаясь осознать, как, черт возьми, все стало настолько плохо, настолько быстро. Как все вышло из-под контроля за считанные минуты.

– Моего отца сегодня арестовали. Он в тюрьме. И я… – тяжело сглатываю. – Надеюсь, он сгниет там.

Я чувствую, как она напрягается подо мной, ее дыхание прерывается.

– Это он сделал с тобой?

Я киваю. Мои руки крепче сжимают ее, большой палец скользит по полоске обнаженной кожи под кромкой ее укороченного топа.

– Я не сопротивлялся, – наконец говорю я.

Хаос сегодняшнего вечера накатывает на меня, и становится трудно дышать.

Полицейские. Мигающие огни. Рыдания мамы, когда они надевали на него наручники и сажали в полицейскую машину.

Это даже не кажется реальным, но под всеми остальными ужасными чувствами есть ощущение… облегчения.

Облегчения, за которое я не должен чувствовать вину, но чувствую.

Снова посмотрев на нее, я сглатываю.

– Я должен был понять, что тот день на катке был только началом. В тот день… из-за него я был не в себе. Я был пиздец как зол, потому что он снова напился и накурился посреди дня, и если бы я не зашел, он, вероятно, ударил бы мою маму.

– Сейнт, – шепчет она прерывисто, ее слова пронизаны состраданием.

Это первый раз, когда я рассказал кому-то.

Всю свою чертову жизнь я терпел боль и унижение от него, потому что не хотел быть причиной, по которой сердце моей мамы разбилось бы, и сегодняшний вечер только доказал, что это был неправильный выбор. Я должен был заговорить раньше.

Может быть, я спас бы нас обоих от многих лет душевной боли и страданий.

Пока я говорю, Леннон обнимает меня крепче, и это успокаивает. Так легче раскрывать самую темную, самую ужасную часть себя.

– Его пьянство не разовый случай. Это ежедневное явление. Я не знаю, что вывело его из себя сегодня… почему он сорвался. Он сломал кухонный стол, уничтожил все, до чего мог дотянуться, а потом ударил мою маму по лицу. Прямо при мне, – это воспоминание так злит, что я трясусь, ярость пронзает грудь. – Я должен был вмешаться раньше. Не должен был доводить до такого, но я знаю, как больно маме видеть, как мы ссоримся, и в большинстве случаев, когда я вмешиваюсь, когда он в таком гневе… все только ухудшается. Я не знал, что он ударит ее, иначе я бы… – замолкаю, когда образ его удара по маме снова всплывает в моей голове, вызывая холодную, смертельную ярость внутри меня. – Я мог бы убить его, Леннон. Если бы не мама, в полицейской машине был бы я. Не он. Когда я оттащил его от нее, она встала между нами. Она защищала его, когда я просто пытался защитить ее. Я увидел полное поражение и смирение в ее глазах, и это почти сломало меня, Леннон.

Теперь, когда я начал, позволяя всему этому излиться из меня, чтобы не задохнуться, я чувствую, что не могу остановиться. Плотина прорывается после десятилетия насилия со стороны человека, который должен был учить меня, направлять меня, любить меня.

Я провел годы, гребаные годы, храня в себе гнев и ненависть, возлагая вину на кого угодно, кроме человека, который заслуживал ее больше всего.

На него.

Эта вендетта… эта жажда мести против отца Леннон, из-за которой она оказалась втянута в то, к чему не имела никакого отношения – полный абсурд.

Я осознал это сегодня, когда пришел сюда. Именно она была той, кого я жаждал в свой самый тяжелый момент.

Леннон стала единственным безопасным местом в моей жизни. Она доверилась мне, выслушала, увидела меня настоящего.

Она единственная, кто видел все мои уродливые, сломанные, искалеченные части и все равно осталась. И она не просто осталась – она притянула меня ближе.

Когда вся моя чертова жизнь рушилась вокруг, я хотел только ее. Если я должен был сломаться, то хотел, чтобы это произошло с ней, хотел, чтобы она собрала мои разбитые осколки.

Это пугает. Я до смерти боюсь впустить ее.

Но еще больше боюсь упустить ее, оттолкнуть, игнорируя инстинкты, которые вопят, что она мне нужна.

– А потом он набросился на меня. Прижал к углу шкафа, вот где я повредил ребра. Мама умоляла не отвечать ему, поэтому я пытался отбиться, не вступая в драку, и именно поэтому он смог меня достать. Я не мог позволить ему дальше причинять ей боль, поэтому просто дал ему выместить злость на мне. Просто позволил, Леннон, – мой голос дрожит, и я ненавижу это. Ненавижу чувствовать себя таким уязвимым и открытым, но не останавливаюсь. Не могу. – Я мог остановить его, по-настоящему навредить ему, даже не пытаясь, но не стал. Ради нее. Всегда ради нее.

– Сейнт… – шепчет она, обвивая меня своим маленьким телом. Я чувствую, как ее губы прижимаются к моим волосам, и выдыхаю задержанный воздух, настолько был погруженный в мысли, что даже не заметил, как горят легкие. – Мне так жаль. Мне очень жаль.

Мне тоже жаль.

Но не за то, что мой отец наконец получил по заслугам. Мне жаль, что из-за моей проблемы я втянул ее в это. Планировал использовать ее, чтобы попытаться исправить поломанное в моей голове, и думал, что смогу сделать это, заставив ее отца заплатить за содеянное.

Он все еще заслуживает этого, но не она.

Черт.

В голове проносится столько мыслей, что кажется, она вот-вот взорвется.

– Мама в порядке?

Киваю, не отрываясь от нее.

– Да. Фельдшер осмотрел ее и сказал, что останется синяк, но она поправится. Я оставался с ней несколько часов после того, как она уснула. Леннон, она даже не стала подавать заявление. Даже после того, как он избил меня и ударил ее, она все равно не стала подавать на него заявление, но я подал. Я должен был сделать то, на что она не могла решиться. Чтобы защитить ее.

– Сложно понять, через что она проходит, Сейнт, я знаю, но если это происходит годами, твоя мама – жертва насилия, и разорвать этот круг очень тяжело.

Она говорит то, что я и так знаю, но все равно невозможно это принять.

Я просто хочу, чтобы она была в безопасности, подальше от него, и кажется, единственный способ, которым это может произойти – ее уход от него, возможно, даже в гроб. Потому что сама она не уйдет.

Лед разливается по венам. Мысль о потере мамы, из-за него, даже малейшей – заставляет зрение плыть, черные точки мелькают перед глазами, сердце сжимается.

Вдыхаю, пытаясь дышать носом, пытаясь подавить приступ паники.

– Я здесь, – шепчет она в волосы. – Все в порядке, Сейнт. Все будет хорошо.

Сосредотачиваюсь на ее пальцах, рисующих круги на спине, на ее мягких движениях, на дыхании.

Вдыхаю и выдыхаю.

Вдыхаю и выдыхаю.

Я не знаю, будет ли все в порядке, но Леннон дает мне надежду. Каким-то образом, так или иначе, все наладится.

– Я шел сюда пешком. Даже не думал ни о чем, просто ушел, – наконец говорю я, мой голос тяжелый от эмоций, низкий и хриплый. – Я не мог больше там находиться, окруженный тем, что он разрушил. Мне нужно было уйти. Мама спала, поэтому я оставил ей записку на стойке и просто ушел. Сначала я даже не знал, куда иду. Просто понимал, что должен выбраться оттуда, попытаться очистить голову, осмыслить произошедшее. И потом… я оказался здесь. Думаю, я всегда собирался прийти к тебе; просто не осознавал этого, пока не оказался на полпути. Я нуждался в тебе, Леннон. Блять… мне просто нужно было увидеть тебя, прикоснуться к тебе. Я знал, что все будет хорошо, если я смогу добраться до тебя.

Я паршиво умею выражать слова, эмоции, открываться и быть уязвимым, и уверен, она знает это лучше всех, но я стараюсь.

Даже если все окажется напрасным, я не пожалею о ней. Не пожалею об этом.

Где-то по пути месть перестала быть главной. Чувства, которые я испытываю к ней, сбивают с толку и чертовски пугают, но теперь я знаю – они не исчезнут. Скорее, они становятся сильнее с каждым моментом, когда она видит меня и держится крепче.

Она видит меня в худшем состоянии, и это не отпугивает ее.

Поднимая голову, я смотрю на нее, пока она шепчет:

– Я не отпущу тебя, Сейнт. Обещаю, – в ее словах есть уверенность, и это ударяет прямо в грудь.

С трудом сглатывая, киваю.

– Ты останешься здесь со мной сегодня? – спрашивает она, глаза мечутся между моими, пока она смотрит на меня сверху вниз.

Это то, чего я никогда раньше не делал. Никогда не оставался на ночь с девушкой.

Но я также никогда не был таким с кем-то, только с Леннон.

– Да. Мне нужно принять душ… вся моя одежда мокрая.

Леннон кивает.

– Конечно. Я могу закинуть твои вещи в сушилку, пока ты будешь в душе. Возможно, они будут готовы к тому времени, как ты выйдешь.

Мои яйца уже начали съеживаться от мокрых штанов, поэтому я кое-как поднимаюсь на ноги, выпрямляя спину и возвышаясь над ней.

Хотел бы я как-то выразить, что значит для меня этот вечер. Как я благодарен ей просто за то, что она… здесь. Принимает меня таким, какой я есть. Не осуждает мою испорченную жизнь.

Слов кажется недостаточно. Их никогда н хватает, когда я пытаюсь выразить свои чувства, но я все равно попытаюсь. Ради нее.

Беру ее подбородок между пальцами, наклоняю голову и мягко прижимаюсь к ее губам, медленно и нежно, как никогда раньше.

Ее глаза затуманены, когда я отстраняюсь, чтобы посмотреть на нее.

– Спасибо, – в моем разуме сотни разных мыслей одновременно, слова, которые я должен сказать, застряли в горле, но это самое важное: – За все. Спасибо.

ГЛАВА 40

ЛЕННОН

Я не двигаюсь с того момента, как Сейнт скрылся в ванной. Сижу на краю матраса, словно пригвожденная к месту, пытаясь осмыслить все, что только что узнала.

Кажется, я даже не дышу.

В груди, под ребрами, разливается физическая боль, и я машинально тру это место, словно это может унять страдания.

Это ничто по сравнению с той болью и душевными муками, которые пережил Сейнт, и от этого мне становится еще тяжелее.

Я изо всех сил стараюсь сдержать слезы, прокручивая в голове его слова. Он так долго терпел все в одиночку, нес это бремя без чьей-либо поддержки.

Но теперь все изменится. Потому что я буду той, кто станет сильной для него, когда он чувствует, что больше никого нет рядом. В любом качестве, под любым ярлыком.

Это даже не имеет значения, потому что я буду здесь, несмотря ни на что.

Дверь ванной открывается, и пар окутывает Сейнта, когда он выходит, одетый лишь в одно из моих розовых клетчатых полотенец.

Черт. Я совершенно забыла встать и положить его одежду в сушилку.

Но… то, как это крошечное полотенце смотрится на его массивной, широкой фигуре, вызывает у меня смешок. Я подношу руки ко рту, чтобы прикрыть его, но его глаза темнеют.

– Это блядское кухонное полотенце, Золотая Девочка? Господи, – в его глазах мелькает искорка веселья, и это заставляет меня почувствовать себя лучше, возможно, наш разговор и душ помогли немного прояснить его мысли.

– Нет, просто ты очень большой.

Мои щеки мгновенно вспыхивают, фраза прозвучала совсем не так, как я хотела, и он ухмыляется. Это еще не та яркая и счастливая улыбка, но хоть что-то.

Вскакиваю с кровати и подбегаю к нему, забирая его одежду.

– Я просто… эм, положу это в сушилку, и потом ты сможешь переодеться.

Он кивает, крепко держа полотенце.

Я быстро загружаю вещи в сушилку и возвращаюсь в комнату, где нахожу Сейнта стоящим возле доски на стене. Его пальцы скользят по фотографии меня с Мэйси с прошлого года.

Это был зимний бал Социального клуба. На мне было бледно-голубое шелковое платье, в котором я чувствовала себя принцессой, на плечах – искусственный мех, в ушах – бледно-розовые серьги, подарок родителей.

В тот день мы так весело провели время, и, оглядываясь назад, я понимаю, как сильно все изменилось. Как сильно изменилась я сама.

Как бы я ни любила ту себя, это ничто по сравнению с гордостью за ту девушку, которой я стала сейчас. Даже если я все еще в процессе становления.

– Зимний бал Социального клуба, – я останавливаюсь рядом с ним, слегка наклоняя голову, чтобы посмотреть на фотокарточку из фотобудки. – Это моя лучшая подруга, Мэйси. Она моя соседка по комнате, но сейчас она у родителей на выходных.

Сейнт мычит, переводя внимание на меня.

– Ты прекрасно выглядишь.

Щеки заливает румянцем от комплимента. Мне это нравится. Слишком сильно.

– Спасибо, – тихо говорю я, заправляя прядь волос за ухо. – На самом деле я ухожу из Социального клуба.

– Почему?

– Потому что я ненавижу это, – мой нос морщится от признания. Это первый раз, когда я говорю это вслух кому-то. – Ненавижу ответственность, давление и постоянную необходимость быть идеальной. Ненавижу всю эту показуху на гала-концертах и благотворительных вечерах, демонстрацию богатства. В конечном счете я ненавижу то, что все глаза всегда прикованы ко мне из-за вещей, которые на самом деле не имеют значения.

Вздыхая, я оглядываюсь на доску, мой взгляд скользит по всем воспоминаниям. Фотографии, билеты, сувениры. Некоторые из них – счастливые моменты, но в основном я чувствую только облегчение от того, что больше не должна соответствовать ожиданиям моей семьи.

– Уход из клуба – это еще одна попытка вернуть свою жизнь. Я даже никому не говорила… кроме тебя.

Кажется, это становится темой сегодняшнего вечера – обнажать душу друг перед другом.

Сейнт молчит некоторое время, прежде чем заговорить:

– Ты идеальна, и если кто-то заставит тебя думать иначе, я его прикончу.

Это звучит серьезно, но в то же время нелепо, и я тихонько хихикаю, прежде чем меня одолевает зевок. Я не могу его сдержать и подношу руку ко рту, чтобы прикрыть.

– Уже сейчас середина ночи, – оглядываясь на часы на тумбочке, я вижу, что уже за три часа. – Неудивительно, что у меня глаза слипаются.

– Я могу поспать на диване.

Поднимаю бровь.

– О? Ты вдруг стал джентльменом?

– Заткнись, – игриво рычит он, вдавливая пальцы мне в бок. – Это твой дом, Леннон. Будет так, как ты хочешь.

Встречаясь с ним взглядом, я делаю шаг назад к кровати, потом еще один и еще, пока не опускаюсь на край.

– А я хочу, чтобы ты спал прямо здесь, рядом со мной.

Его ноги остаются неподвижными, пока он смотрит на меня, в глубине его глаз мелькает нерешительность.

– Ты можешь спать на одной стороне, а я на другой. Раз уж мы так хорошо это умеем, – мои слова игривы, непоколебимо уверенны, так бывает только после той перемены, которая, кажется, произошла между нами сегодня вечером.

Сейнт заботится обо мне так же сильно, как я о нем, и то, что он пришел, доверился мне после всего, через что прошел, доказывает это.

Я двигаюсь к изголовью и залезаю под одеяло, когда он наконец-то, наконец-то подходит ко мне, все еще одетый только в полотенце, которое едва прикрывает его.

Я совершенно точно осознаю, что буквально приглашаю искушение в свою постель, и, возможно, именно этого я и хочу.

Но я также просто хочу быть рядом с ним. Не хочу, чтобы он спал один, чтобы больше не сталкивался с тяжелым одиночеством.

Сейнт заползает под одеяло рядом со мной. Его ноги настолько длинные, что свисают с края. Он такой большой, что в кровати почти не остается места. Пространство между нами гораздо меньше, чем я ожидала.

Я выключаю лампу и поворачиваюсь на бок, глядя на него.

Снаружи все еще бушует ураган, поэтому луна спрятана за густыми облаками, и единственный свет в комнате – это мягкое, тусклое свечение лампы из ванной.

Мой взгляд скользит по изгибу его носа и скул, останавливаясь на его подбитом глазу, и беспокойство возвращается. Его губы полные, разбитое место еще более опухшее, и, несмотря на то, что сегодня его лицо пострадало, он все еще самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела.

Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и мои губы изгибаются в легкой улыбке.

– Мне нравится. То, что ты здесь.

– Мне тоже.

Комфортное, легкое молчание повисает между нами, пока мы смотрим друг на друга, не двигаясь, просто дыша, впитывая друг друга. Он поворачивается ко мне, тянется к пряди моих волос и бездумно наматывает ее на палец. Это движение почти убаюкивает меня.

Если бы не тепло, начинающее разливаться в нижней части живота от такой близости, и того, что его губы всего в нескольких дюймах от моих, возможно, я могла бы заснуть.

Но сейчас я просто хочу, чтобы он прикоснулся ко мне.

Поднимая руку, я обхватываю его запястье и медленно тяну его руку к своей груди, помещая ее там.

Я наблюдаю, как кадык на его горле двигается при грубом, неровном глотании.

– Мы никогда не были хороши в соблюдении правил, да, Золотая Девочка? – бормочет он, его голос становится низким.

Одно правило не имеет ничего общего с линиями на льду или стороной кровати, на которой мы обещали оставаться.

Никогда не влюбляйся в плохого парня.

Правило было простым.

Легким.

Только вот где-то по пути я, кажется, нарушила его.

И теперь я знаю, что пути назад к тому, как было раньше, нет.

Как было до Сейнта Дэверо.

ГЛАВА 41

СЕЙНТ

– Кажется, я поняла, что на самом деле не любительница правил. По крайней мере, с недавних пор, – говорит она с улыбкой, которую я едва могу разглядеть в темноте спальни.

– Ах, наконец-то. Золотая Девочка понимает, что веселее их нарушать, да? Хулиганка. Мне это нравится.

Я провожу рукой по ее телу, пока моя ладонь не оказывается на изгибе ее груди. Тонкий розовый топик, в которой она одета, совершенно не скрывает ее напряженные, затвердевшие соски. Они отчетливо проступают сквозь ткань, словно умоляя о моем прикосновении. Я провожу большим пальцем по вершинке, и ее дыхание сбивается.

Я медленно стягиваю переднюю часть маечки, дюйм за дюймом открывая ее мягкие, кремовые груди, в которые я хотел бы зарыться лицом.

Полные и тяжелые, но не слишком большие для ее миниатюрной фигуры. Я обхватываю их ладонями, снова проводя большим пальцем по соскам, сжимая и массируя. Черт, идеальный размер для моих рук.

Как будто она создана для меня.

Я мог бы играть с ними всю ночь и все равно не устану.

Понимаю, что это, вероятно, не самая умная идея – быть голым в ее постели, прикасаться к ней, когда мое самообладание уже на пределе. Особенно после всех сегодняшних событий, но, черт возьми, я не могу остановиться.

Когда дело доходит до Леннон, я словно теряю контроль, и я понятия не имею, что с этим делать.

Мои глаза встречаются с ее глазами, когда я просовываю руку под ее топ и провожу ею вверх, стягивая ткань и безмолвно спрашивая, стоит ли заходить так далеко.

Она кивает и слегка приподнимается, и я не думаю, просто действую, стягивая одежду через голову и наблюдая, как ее сиськи обнажаются. Наклоняю голову к ее груди и прижимаю губы к ее коже, вниз по центру груди, покусывая нижнюю часть, везде, кроме того места, где она больше всего хочет, потому что она извивается, сжимая бедра вместе, как будто это уберет пульсацию, нарастающую внутри нее.

Это не поможет. Единственное, что поможет, – это мои пальцы, мой язык… или мой член.

– Еще, – с придыханием срывается с ее губ, когда она бесстыдно хватает меня за волосы, направляя мой рот к своему соску.

Моя грязная, грязная девочка, говорящая именно то, чего она хочет, и я никогда не был так горд. Или так возбужден.

Смыкаю губы вокруг ее соска и сосу, проводя языком по вершинке, перекатывая другой между пальцами и потягивая.

– Боже, это… так хорошо, – говорит она, откидываясь на матрас, пока я нависаю над ней. Каким-то образом за последние несколько минут мы переместились: я оказался между ее раздвинутых бедер, она в крошечных пижамных шортах, которые почти ничего не прикрывают, а я полностью обнаженный.

Это опасная территория. Она опасна, и она даже не осознает, какое влияние оказывает на меня.

Словно одержимый, я впиваюсь губами в ее губы, руками хватаю ее подбородок, удерживая ее в ладони, пока целую ее, поглощая довольный вздох, вырывающийся из ее приоткрытых губ.

Как будто это именно то, чего она ждала.

Я чувствую, как ее пальцы скользят по моим мышцам пресса, и они сокращаются под ее прикосновением, мой член твердеет. Ее мягкий, маленький кулачок обхватывает мой стояк, и она сжимает нерешительно, затем более уверенно, медленно поглаживая.

– Блять, Леннон, – шиплю я, опуская лоб к ее лбу, мои глаза закрываются, когда возбуждение разливается по позвоночнику.

Ее большой палец проводит по головке, собирая капельку предэякулята на подушечку пальца, размазывая по головке. Она проводит по чувствительной кромке, прежде чем перейти к пирсингу, и мои бедра дергаются, толкаясь в ее руку.

Это так медленно. И сводит меня с ума. Я не хочу кончить ей в руку, как подросток, кажется, не смогу долго держаться.

Пальцами обхватываю ее запястье, останавливая, чтобы не опозориться, и медленно скольжу вниз по ее телу, языком рисуя влажный путь от ее упругих сосков до плоского живота.

Взглядом путешествую по ее телу, нежно целую переднюю часть ее пижамных шорт, где они практически плотно прилегают к ее киске, и от одного вида у меня текут слюнки.

– С того момента на катке, я не переставал думать о том, как буду лизать твою сладкую киску, – слегка кусаю внутреннюю сторону ее бедра, прежде чем смягчить укус языком. – Я, блять, одержим ею. Думаю лишь о том, как бы вогнать язык в твою тугую дырочку, подготовить ее для своих пальцев, растянуть ее для себя пошире.

В ее глазах вспыхивает огонь, отблески пламени пляшут в зрачках, пока она проводит зубами по нижней губе.

– Сейнт, – ее слова едва слышны.

Я знаю, что, стоит мне запустить пальцы в ее трусики, они встретят восхитительную, блестящую влагу. Ее киска течет по мне, когда я так грязно говорю с ней. Она обожает мой грязный рот.

Зацепляю пальцами за резинку и стягиваю шорты с ее бедер, швыряя на пол, оставляя ее полностью обнаженной подо мной.

Боже, это тело.

Нежная кожа, пышные изгибы, розовые затвердевшие сосочки, самая идеальная киска на свете.

Мне всегда будет мало.

Я умру, но никогда не насыщусь ею.

– А теперь будь хорошей девочкой и сядь мне на лицо, – хриплю я, плюхаясь на матрас рядом с ней и притягивая ее тело поверх себя.

Ее глаза расширяются.

– Ч-что? Я не могу просто… сесть на тебя.

Я усмехаюсь.

– Еще как можешь. Давай же, поднимайся сюда и дай мне утонуть в тебе, Леннон, – с ухмылкой шлепаю ее по попе.

Но она все еще сидит на месте, оседлав мой живот.

И, как я и предполагал, она вся мокрая. Уже появилось влажное пятно на моем прессе, где ее киска трется о мою кожу.

Блять, это так горячо.

Теперь мне нужна ее киска на моем рту.

– Хватит со мной спорить. Сядь на мой рот, малышка, – мои пальцы впиваются в ее бедра, и я начинаю покачивать ее на себе, водя ее клитором по прессу взад-вперед, показывая, как я могу сделать ей приятное, используя свое тело.

Она вздрагивает, и я ухмыляюсь, наблюдая, как мурашки бегут по ее коже.

Наконец, она подчиняется и поднимается выше по моему телу, и я беру управление на себя, усаживая ее прямо над своим ртом, киска зависает именно там, где я хочу.

– Ухватись за изголовье и скачи на моем языке. Не останавливайся, пока я не буду весь в твоих соках.

Грубый, грязный приказ заставляет ее мгновенно прийти в действие, и она опускается медленно, но все еще недостаточно близко.

Я обхватываю ладонями ее бедра и резко притягиваю вниз, пока она не усаживается на мое лицо. Вожу кончиком языка вокруг ее клитора, прежде чем запечатать его губами и принимаюсь сосать.

Создаваемое давление должно быть идеальным, потому что я чувствую, как ее спина выгибается, и она издает прерывистый крик, а секундой позже мое имя срывается с ее губ. Я впиваюсь пальцами в ее бедра, удерживая на месте, когда наслаждение становится слишком сильным, и она пытается увернуться от моего языка.

Ни хрена подобного, Золотая девочка.

– Да, да, – она повторяет, запрокинув голову, пока я трахаю ее своим языком, вгоняя глубоко в ее тугую маленькую дырочку. Кажется, я сейчас кончу просто от того, как она сжимается вокруг него.

Все ее запреты и сомнения, похоже, улетучились в окно. Она скачет на моем лице, бедра движутся все быстрее с каждым учащенным вздохом.

Да, малышка, вот так. Бери то, что хочешь.

Секундами позже оргазм накрывает ее, и я чувствую, как она пульсирует вокруг моего языка, заливая мой рот своими соками, потоком горячей жидкости, что стекает с моих губ на подбородок.

Черт, да. Моя девочка.

Осознание того, насколько собственнически и яростно я по ней схожу с ума, накрывает меня с той же силой, что и ее оргазм.

Я хочу все ее оргазмы, все ее стоны, все те сладкие звуки, что она издает.

Она слезает с моего лица, но ее ноги все еще дрожат, когда она смотрит мне в лицо с мягкой, слегка застенчивой улыбкой. Ее веки тяжелы, а щеки ярко-розовы от пережитого наслаждения.

– Ты была идеальна, – говорю я, лениво проводя большим пальцем по внутренней стороне ее бедра. – Теперь ты можешь делать это каждый день, двенадцать раз на дню.

– Или… – слово повисает между нами, пока она скользит вниз по моему телу, пока не оказывается верхом на моих бедрах, темный взгляд прикован к моему, пока она движется еще дальше, пока не оказывается прямо над моим членом. Дрожь пробегает по мне, когда ее горячая, все еще сочащаяся киска скользит по моей голой коже, покрывая меня своим возбуждением.

О, черт.

Мы оба издаем прерывистый звук, между стоном и хрипом. Черт, я даже не могу их различить.

– Ты мог бы трахнуть меня.

Мои глаза расширяются, бровь поднимается, я смотрю на нее, будто она совсем рехнулась. Разве не это она исключила, когда мы начали все?

– Леннон… – начинаю я, пытаясь подобрать слова. Это не просто перепихон; это то, вокруг чего она провела границу. – Ты сказала, что не готова к этому.

Твою мать, я должен сказать ей.

Я должен во всем признаться насчет своего дурацкого плана. Даже если я больше не собираюсь его осуществлять, она заслуживает знать правду.

Но как?

Как сказать ей, что я начал все это ради мести ее отцу, но где-то по пути у меня появились к ней чувства? Что я отбросил этот гребаный план в тот момент, когда понял, что она важнее мести.

Что месть даже не имеет значения, если это означает, что мне придется причинить ей боль.

Что она стала единственным настоящим другом, который у меня есть. Кроме мамы, самым важным для меня человеком.

Что одна мысль о том, чтобы причинить ей боль, заставляет меня физически страдать.

Как, черт возьми, сказать ей все это, не разрушив все, что происходит между нами сейчас? Я покончил со своим планом; он больше не актуален. Но я должен сказать ей, не так ли?

Она пожимает плечами, касаясь моих губ своими.

– А теперь я готова.

– Малышка, нет, я… – начинаю я, готовый признаться ей во всем своем гребаном существовании в этот момент, но ее палец ложится на мои губы, заставляя замолчать.

– Не надо. Тебе не нужно ничего говорить. Так долго моя жизнь, мое тело, мои выборы не принадлежали мне. Но это решение, мое, и только я могу его принять. И я хочу, чтобы это был ты. Я хочу, чтобы ты забрал мою девственность, Сейнт.