Текст книги "Правило плохого парня (ЛП)"

Автор книги: Марен Мур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

ГЛАВА 33

СЕЙНТ

– Я здесь, старик, – окликаю я, перекидывая ногу через мотоцикл и закатывая его в бокс у Томми. Третья смена на этой неделе, а только среда. Черт, я устал, но скоро наскребу деньги на квартиру.

Как бы я ни относился к работе с ним, мне нужна хоть одна ночь, чтобы выспаться по-настоящему, а не дремать по четыре часа.

Я успеваю закатить байк наполовину, когда слышу легкий смешок – и замираю. Что за черт?

Поворачиваюсь и вижу ту самую девчонку, о которой думал последние сутки без остановки.

Какого хрена?

– Золотая девочка?

Мой голос пугает ее: она вздрагивает и едва не роняет баллонный ключ, размером почти с ее руку. Длинные волосы тяжелыми волнами падают ей на талию, блестят под белым светом ламп, и – потому что я уже окончательно схожу с ума – первая мысль, которая приходит в голову: как же они были мягки, когда я пропускал их сквозь пальцы, пока она кончала на моем члене, а потом жадно слизывала мою сперму.

Да, я ебанутый.

Все, о чем я думаю, – это Леннон и ее волшебная киска, захватившая каждую мою мысль.

На щеке, на груди и на руках у нее мазки черной смазки, и этот вид резко контрастирует с розовой девчачьей футболкой и короткими джинсовыми шортами.

– Сейнт? – шепчет она. – Ч-что ты здесь делаешь?

Я поднимаю бровь:

– Работаю?

– Ты тут работаешь? – недоверие слышно в каждом слоге.

Да я сам не меньше удивлен.

Перевожу взгляд на Томми: он ухмыляется, глядя на нас, а густые брови хитро поднимаются вверх, пока он облокачивается на черный «Рейндж Ровер».

– Похоже, так.

Ее щеки розовеют, и она кивает:

– Ах да. Ну… У меня спустило колесо, и эвакуатор притащил меня сюда. У Томми единственного оказался мой размер шины в наличии так поздно. Он такой добрый, что остался ради меня, – она оборачивается к нему и улыбается так ярко, что даже отсюда я чувствую, как эта улыбка согревает и меня.

– Да ладно, милая. Все равно делать нечего было, – отвечает он таким мягким голосом, каким я его за все годы еще не слышал.

Улыбка Леннон становится шире:

– Для меня это много значит, – она снова встречается взглядом со мной. Я киваю, докатываю байк до конца и ставлю на подножку.

– Учил ее менять колесо, – говорит Томми, пока я подхожу, держа в руках свой комбинезон. – Сказал, что каждой девушке полезно знать, как это делается.

Я едва не смеюсь, представив себе Золотую девочку, ковыряющуюся с колесом в своей кружевной юбчонке для катания на коньках.

Вот за это я бы точно заплатил, чтобы посмотреть.

Я гляжу на нее, отмечая гордость и победную улыбку на ее губах:

– Ты собралась менять колесо?

– Сказал так, будто я не смогу. Томми только что научил меня, – поднимает бровь она.

– Сломаешь ноготь.

Она метает в меня злобный взгляд, а я ухмыляюсь и пожимаю плечами. Я скорее подшучиваю, но и не так уж далек от истины. Трудно представить, чтобы маленькая принцесса добровольно лезла в грязь. Хотя я и не ожидал увидеть ее здесь, перепачканную смазкой с головы до ног.

– Не будь заносчивым мудаком, – она поднимает подбородок и скрещивает руки на груди, все еще крепко держа ключ в маленьком кулачке.

Томми усмехается, кивая:

– Она права. Отстань, парень. А теперь давай, Леннон, я покажу, как правильно закручивать гайки, когда колесо поставишь.

Она бросает на меня последний молчаливый взгляд и поворачивается к машине, внимательно слушая, как он объясняет.

Я натягиваю комбинезон, не сводя с них глаз.

Она маленькая, всего-то метр пятьдесят с чем-то, но вкладывает все силы, тянет ключ, а потом смотрит на Томми в поисках одобрения. Он кивает, и она взвизгивает:

– Да! Я знала, что справлюсь!

– Тебя отец не учил колесо менять? – спрашивает он.

На миг она замирает, улыбка меркнет, но тут же возвращается:

– Эм… нет. Он бизнесмен, у него всегда куча дел. Честно говоря, не уверена, что он сам умеет. Наверное, у него есть кто-то для этого. Да и вообще… у нас с ним сложные отношения.

Звучит до боли знакомо. Сраный избалованный богач.

Томми качает головой, прячет руки в карманы и кивает:

– Ну вот, теперь знаешь, милая. И помни: если еще что-то случится, ты знаешь, кому звонить. Томми всегда позаботится о тебе.

– Спасибо, Томми. Ты не представляешь, как я тебе благодарна, – она возвращает ключ, потом вытирает ладони о шорты, размазывая смазку. – Я обязательно принесу тебе мои любимые клубничные бейнье⁵ в благодарность, и даже не вздумай отказываться. Они из пекарни неподалеку, «Эвер Афтер», они просто божественные.

Он смеется:

– Хорошо, милая. Спасибо. Но любой старик уже отправляется спать в это время. Уверен, Сейнт все закончит, верно, парень?

Я киваю.

Леннон поворачивается к нему, обнимает за шею, и он смеется, похлопывая ее по спине, пока она не отпускает.

Я смотрю на них двоих – на то, как Томми, сдержанный и суровый, вдруг относится к ней с почтительной мягкостью, а она отвечает искренней теплотой и добротой. И внутри меня что-то шевелится.

Что-то чужое, неожиданное.

Что-то такое, чему я сам не могу дать название.

Томми подмигивает мне и подходит ближе, наклоняясь к самому уху, чтобы слышал только я:

– Она хорошая девчонка, парень. Береги ее.

– Мы не… – начинаю я, но он уже проходит мимо, бросая через плечо:

– Спокойной ночи, ребята.

Чертов старый лис.

Ступени жалобно скрипят под его шагами, наверху хлопает дверь квартиры – и воцаряется тяжелая тишина.

Я смотрю на Леннон, не отрываясь. Одна половина меня хочет поцеловать ее так, чтобы забыться, другая половина жаждет вернуть себе привычное уединение, то тихое убежище, каким для меня всегда было место Томми.

Теперь, когда она здесь, я уже не уверен, что все останется прежним, когда она уйдет.

Знакомый запах бензина и масла будто готов уступить место ее аромату – теплой ванили с медом, такой сладкий, что у меня пересыхает во рту всякий раз, когда я его чувствую.

– Честно, я даже не знала, что ты здесь работаешь, – говорит она первой, прерывая напряжение.

Но это не неловкость. Просто… что-то другое.

Я пожимаю плечами и запускаю руку в волосы:

– Нет места лучше, чем у Томми.

– Да, теперь понимаю, – она улыбается мягко, тепло. – Ты давно… тут работаешь?

– С детства. Лет с четырнадцати, – сам удивляюсь своей откровенности, но слова слетают с губ естественно. Беру инструменты со скамьи и подхожу к старому «Форду» рядом с ней, кладу их на металлическую раму под капотом.

Она молча наблюдает за мной.

– Если с колесом все, я могу поехать, – говорит она нерешительно. – У тебя наверняка дел полно, я и так уже сбила твои планы.

Край моего рта дергается, и я не отвожу взгляда:

– А можешь остаться.

Не знаю, зачем я это сказал и что, черт возьми, думаю. Но ее присутствие рядом, пока я работаю, – совсем не худший вариант.

Время, может, быстрее пойдет.

Или, может быть, я сказал это потому, что просто хочу, чтобы она осталась. Эта мысль обрушивается на меня неожиданной волной.

– А могу и остаться, – шепчет она.

Я ухмыляюсь, беру инструменты и усаживаюсь на тележку.

Она опирается ладонями о капот и забирается на него, свесив ноги в воздух. Такая мелкая, что ступни висят, и это… чертовски мило.

Черт. Мне надо лезть под машину.

Прежде чем я скажу или сделаю что-то, о чем завтра пожалею.

Я ложусь на тележку, отталкиваюсь ногами и заезжаю под днище, принимаясь за работу.

ГЛАВА 34

ЛЕННОН

– Хрень собачья, – доносится низкий, хрипловатый голос Сейнта из-под машины, над которой он работает. Металлический звон разлетается по гаражу, но я и понятия не имею, что именно он там делает.

Вижу только нижнюю часть его тела: крепкие, мощные бедра хоккеиста, обтянутые выцветшим комбинезоном, заляпанным старыми пятнами масла. Эти самые бедра, на которых я беззастенчиво ерзала, пока не испытала свой первый оргазм.

«Господи, только не начинай думать об оргазмах прямо здесь», – одергиваю я себя и прикусываю губу, сдерживая улыбку.

– Я серьезно, – ставлю коробку с пиццей на капот своей машины и изо всех сил отгоняю грязные мысли. – Честно, мой желудок так урчит, что я удивляюсь, как ты этого не слышишь.

В этот момент он выкатывается из-под машины, и его грозные глаза находят меня. На щеке – темный след грязи, почти сливающийся с короткой щетиной вдоль челюсти.

Я смотрю, как он откладывает инструменты и, оттолкнувшись от тележки, поднимается во весь рост.

– Ты хочешь сказать, что жила в Новом Орлеане всю жизнь и почти два года учишься в Орлеанском Университете – и ни разу не ела пиццу-буррито у Джека? Ни хрена себе.

– Так и есть, – выдыхаю я со смешком. – Но если ты наконец перестанешь называть меня вруньей, думаю, я исправлю это упущение.

Мое сердце предательски сжимается, когда он одаривает меня своей редкой, яркой улыбкой. И это у меня точно не от голода. Это – эффект Дэверо.

Да, похоже, это вполне реальная штука. И я явно попалась.

Он хватает коробку с капота и, небрежно шагая к выходу, бросает через плечо:

– Идешь или как? Если нет, съем обе.

Ага, как же. Я увалю его на пол и вырву коробку, если понадобится. Я уже не просто голодная – я злая от голода. И ему не стоит нарываться.

Приходится почти бежать, чтобы поспевать за его широкими шагами. Мы выходим из гаража, и он ведет меня к старому пикапу, покрытому ржавчиной и облупившейся краской. Вид у машины потрепанный, но в этом есть своя крутизна.

– Это Бэтти, – говорит Сейнт, опуская задний борт и ставя коробку. – Единственная настоящая любовь Томми. «GMC» пятьдесят седьмого года. С тех пор, как мне было четырнадцать, он твердит каждый день, что когда-нибудь возьмется за реставрацию.

Я провожу пальцем по облупившейся синей краске, представляя, какой красавицей она была в лучшие годы. И думаю – а возьмется ли он когда-нибудь всерьез?

– Наверняка когда-то выглядела потрясающе.

– Держи, – Сейнт оказывается рядом, его голос становится низким, звучит прямо у моего уха. Я поднимаю взгляд, и он уже обхватывает меня за талию и легко поднимает, усаживая на борт.

Будто я ничего не вешу.

– Спасибо, – вырывается у меня тоненьким голосом. Прикосновение, близость – все это выбивает меня из равновесия.

Я до сих пор не до конца верю, что это происходит на самом деле. Что мы не только занимаемся непристойными вещами, но и разговариваем, не скатываясь в вечные перепалки.

Что я вообще рядом с ним.

– Не был уверен, что твои коротенькие ножки справятся, – усмехается он.

Я закатываю глаза:

– Замолчи.

Борт резко прогибается, когда он садится рядом со мной. Снимает крышку коробки, достает пиццу-буррито.

– Ладно. Сейчас я переверну твою жизнь. Готовься.

Я принимаю еду, сдерживая желание снова закатить глаза от его театральности. Хотя, пожалуй, в этом есть своя прелесть, несмотря на весь его мрачный и дерзкий вид.

И стоило мне только откусить, как во рту разливается горячий, насыщенный вкус соуса маринара, острое пепперони и так. Много. Сыра.

– О, боже, – стону я. Глаза закрываются сами собой, я жую медленно, смакуя каждую секунду. – Это тааак вкуууснооо, – бормочу с набитым ртом, совсем не по-женски, но мне плевать: я переживаю вкусовой оргазм. – Каак?.. Черт.

Сейнт смеется:

– Я же говорил. Ну? Признай, что я прав. Давай.

Я прищуриваюсь и упрямо качаю головой.

Он безжалостно выхватывает буррито из моих рук и поднимает над головой. Его руки такие длинные, что я даже близко не дотянусь.

– Скажи это.

Я сверлю его взглядом, пока он откусывает огромный кусок и театрально стонет от удовольствия.

– Уф! Сейнт, ты что, издеваешься? Это хуже, чем дважды в соус макнуть! – взвизгиваю я, пытаясь вырвать еду обратно.

Он смеется, и звук этот окутывает меня, внизу живота сжимается.

Прекрасное звучание.

– Думаю, мы давно перешли эту стадию, да? – хрипло говорит он. – Или мне только приснилось, как ты слизывала с пальцев мою сперму?

Я зажимаю ему рот ладонью, мое лицо горит от смущения. Я, наверное, никогда не привыкну к его грязной речи… и к тому, как она сводит меня с ума.

Он легонько прикусывает мне ладонь, потом медленно проводит языком, и я отдергиваю руку, смеюсь, морщу нос:

– Ты ужасен.

А он только ухмыляется.

Я пользуюсь моментом и выхватываю буррито обратно:

– Ладно. Может быть… ты был прав.

Он щелкает зубами:

– Вот это прекрасно слышать.

И все же… этот наш обмен колкостями сегодня ощущается другим. Не ядовитым, а легким, игривым. Почему – я еще не разобралась.

Я не отвечаю, просто откусываю еще раз и поднимаю взгляд к черному небу, усыпанному звездами.

Не помню, когда в последний раз просто сидела и смотрела на звезды. Вся моя жизнь – это вечное «давай, давай, дальше, дальше». Никогда нет времени остановиться, вдохнуть полной грудью, позволить себе вот такие мгновения.

Между учебой, требованиями родителей, их бесконечными поручениями, клубом, волонтерством, катанием – пока это не отобрали – времени на то, чтобы просто быть, никогда не оставалось.

– Ты что-то притихла, – произносит Сейнт рядом. – О чем думаешь?

Я снова смотрю на небо, кажется, вижу Большую Медведицу.

– Просто поняла, что давно так не делала.

– Ела пиццу на борту старого пикапа?

Я смеюсь, качаю головой:

– Да, всего два раза в год, не чаще. Настоящая трагедия, – когда он беззвучно смеется, плечи подрагивают, я добавляю: – Я про звезды, про тишину… про все это.

Между нами зависает пауза. Спокойная, легкая.

И это удивляет меня.

– Ты раньше сказала про отца… – Сейнт чуть поворачивается ко мне. – Это из-за него ты так выкладываешься в катании?

Вопрос застигает меня врасплох. Не ожидала услышать такое от него. Но ясно одно: между нами открывается что-то новое.

Я сглатываю, пытаясь проглотить внезапный ком в горле.

– Это сложный вопрос, и… – я запинаюсь, подбирая слова. – Еще более сложный ответ.

Его взгляд темнеет, он кивает:

– Я кое-что знаю о сложностях.

– Если коротко, то нет. Но и да. Думаю, я гружу себя до изнеможения, потому что он всегда ждал от меня идеала. А теперь… я начинаю понимать, насколько нереален и недостижим этот стандарт. Но от этого его ожидания не становятся легче, – я делаю паузу, затем тихо добавляю: – Быть идеальной – чертовски выматывает.

Эта рана еще свежая, болезненная, и теперь я выставляю ее напоказ.

И даже крошечная уязвимость все еще страшна.

– И знаешь, что самое ужасное?

Он поднимает бровь:

– Что?

– Я сама позволяла себе страдать. Так долго была покорной, примерной дочерью, всегда делающей то, что велят, что даже не заметила, как потеряла контроль над собственной жизнью. Даже не понимала, что что-то не так, – грудь сдавливает от нахлынувшего чувства, и из горла вырывается сухой смешок.

Сейнт молчит, просто слушает. Не перебивает, не утешает банальными словами – просто слушает. И это удивительно… успокаивает.

– Думаю, переломный момент был, когда он подстроил встречу с моим бывшим, Чендлером, на одном из благотворительных вечеров. Мы расстались еще на первом курсе: он изменил мне с подругой. Я застала их в постели. И он даже не извинился, только разозлился, что его поймали.

– Ублюдок, – рычит Сейнт.

Я киваю:

– А знаешь, что самое паршивое? Отец знал. Я ему все рассказала: как Чендлер предал и унизил меня. А он все равно снова привел его в мою жизнь, фактически требуя, чтобы мы помирились. Уговаривал «простить его оплошность». Я сказала, что забыть купить подарок на день рождения – это оплошность, а переспать с моей подругой – нет.

Сейнт хохочет, лицо озаряется широкой, дерзкой улыбкой:

– Вот это правильно. Надо было еще по яйцам зарядить.

– Кому?

– Обоим.

– Это было отрезвляюще, – выдыхаю я. – Я не жалею о Чендлере, теперь вижу, что лучше так, чем жить с тем, кто не ценит и не любит. Но отец… это другое. Он должен был любить и защищать меня, а оказалось, что для него важнее, как я вписываюсь в его планы. Это стало последней каплей ко всему, что я и так тащила на себе. Больно осознавать, что родителям плевать на мое счастье, потому что они слишком заняты своим. Так что теперь я пытаюсь вернуть себе жизнь. Но это чертовски трудно, понимаешь? Он ведь все еще мой отец.

Я не верю, что только что вывалила на него всю свою семейную драму.

И все же – мне легче. Хорошо хоть раз выплеснуть все это наружу.

Кроме Мэйси, я никому этого не говорила.

И уж точно не думала, что расскажу Сейнту Дэверо.

– Это длинный ответ. Короткий наверное: «у меня просто проблемы с папой», – усмехаюсь я хрипло, стараясь разбавить тяжелую атмосферу.

Ведь последнее, что ему, наверное, хочется слышать, это про мой семейный бардак. Я и сама стараюсь не думать об этом.

Но вот в чем жестокость прозрения: однажды оно приходит – и дороги назад нет. Есть только «до» и «после».

Я делаю еще один укус буррито, затем кладу остатки в коробку и поворачиваюсь к нему:

– А у тебя как? Ты близок со своими родителями?

Я чувствую, как он напрягается. Его рука скользит в волосы, откидывая их с лица. Теперь они длиннее, падают на глаза, темные, словно сами отбрасывают тень.

– Сложный вопрос, сложный ответ, – наконец глухо говорит он. Голос хриплый, в нем слышна напряженность. Он закрывается, возводит стену, которую так хорошо умеет держать.

– Ты не обязан рассказывать, Сейнт. Я знаю, как тяжело быть уязвимым. Знаю, как это хреново, – шепчу я.

В ответ тишина. И я бы не ждала другого.

Но он все же ее нарушает, выдыхая тяжело, надрывно:

– Мой батя – кусок дерьма. Пустое место, которое усложняет мою жизнь одним только своим существованием, – в его голосе жесткая сталь, но сквозь нее просачивается нечто похожее на… боль. Его брови сдвинуты, челюсть сжата, глаза горят мукой. – Похоже, у нас обоих проблемы с папашами, Золотая девочка.

Я опускаю взгляд на его ладонь рядом с моей и слегка касаюсь ее мизинцем, встречаясь с его темными глазами, в которых отражается то, что он так старается скрыть.

И я вижу его яснее, чем когда-либо. Это пугает. И завораживает.

Я вижу Сейнта, который рисовал супергероев с больным мальчиком в палате – только потому, что тот попросил.

Я вижу Сейнта, который до изнеможения пашет на льду каждую неделю, чтобы быть лучшим.

Я вижу Сейнта, который смеется своим редким, настоящим смехом, подшучивая над старым механиком, которого явно любит и уважает.

Я вижу ту его сторону, что он прячет от мира. И мне хочется коснуться ее. Удержать.

Сохранить.

Поднимаю руку и мягко кладу на его ладонь. Мы сидим так, в тишине, не говоря ни слова, не двигаясь.

Просто… существуем в этой тишине.

Сидим под звездным небом, на борту старого ржавого грузовика на стоянке автосервиса.

Пока он не переворачивает ладонь и не переплетает свои пальцы с моими, сжимая так крепко, словно боится отпустить.

ГЛАВА 35

СЕЙНТ

ЗОЛОТАЯ ДЕВОЧКА: Я виню тебя в своей зависимости от пиццы-буррито.

ЗОЛОТАЯ ДЕВОЧКА: Не могу перестать думать о ней.

СЕЙНТ: А я-то думал, ты скажешь, что не можешь перестать думать о раздевалке. Видимо, мне стоит поднажать.

ЗОЛОТАЯ ДЕВОЧКА: Это было… запоминающимся. Но все же не так, как тот божественный буррито.

СЕЙНТ: Это мы еще посмотрим, Золотая Девочка.

ЗОЛОТАЯ ДЕВОЧКА: 😇 Увидимся, Сатана.

Я беру с кресла худи, натягиваю его через голову и засовываю телефон в передний карман, потом хватаю хоккейную сумку и выхожу из спальни.

Редко когда удается заехать домой между занятиями и катком, но сегодня выбора не было. Нужно было отнести чек за аренду хозяину до завтрашнего срока, а значит – возвращаться обратно в кампус.

По крайней мере, я заплатил, и это одной головной болью меньше.

Теперь я могу взять пару выходных, подтянуть долги по учебе и хоть немного выспаться.

Но как только я выхожу в коридор и слышу крики отца, тяжесть падает в живот свинцовым грузом. Его слова заплетаются, захлебываются в пьяной ярости.

Сука.

Четыре часа дня, вторник, но я не удивлен.

Обычный полуденный пиздец в этом доме.

Обычно он орет на телевизор из-за какого-нибудь хоккейного или бейсбольного матча, на который просадил деньги, которых у него изначально не было.

Или потерял пульт. Или кончилось пиво.

Я уже научился считывать его настроение с первой секунды, как только захожу в комнату.

Иногда он ограничивается парой подлых реплик в мой адрес и отстает, вымещая злость на чем-то другом.

А бывают дни, как сегодня, когда единственными его боксерскими грушами остаемся мы с мамой.

Захожу на кухню и вижу, как он прижимает ее к шкафам, орет ей в лицо, слюна брызжет, рука уже поднята для удара.

У меня все краснеет перед глазами. Я даже не думаю, просто двигаюсь.

В ту же секунду хоккейная сумка падает на пол, я бросаюсь к нему, хватаю за ворот футболки на шее, дергаю назад и швыряю на линолеум.

– Не смей ее трогать.

Сорвавшийся с мамы всхлип эхом гулко разносится по крохотной захламленной кухне. Я сглатываю, давлю в себе бурлящую ярость. Ради нее. Только ради нее.

Ненавижу это. Ненавижу, что это наша жизнь. Что она вынуждена терпеть. И что я сам превращаюсь в него, когда защищаю ее.

И себя ненавижу.

– Не указывай, тварь, что мне делать у себя дома, – бурчит он, поднимаясь с пола.

Сейчас, глядя на него, я едва узнаю того, кем он когда-то был. Даже до «аварии» воспоминаний о нем немного. Он всегда был холодным, отстраненным. А теперь – пустая оболочка.

Длинные волосы, седина, жирные пряди свисают; глаза мутные, безжизненные; под ними темные мешки, придающие болезненный вид.

Он просто спивается насмерть.

И самая поганая часть меня, та, что глубоко внутри, стыдливо, но все же желает – пусть уж скорее сдохнет.

От него несет виски так сильно, будто оно вытекает через поры, когда он приближается, прищурив мертвые глаза.

– А может ты сам свалишь отсюда, Сейнт?

За моей спиной мама вскрикивает. Он смотрит сквозь меня, ноздри раздуваются:

– Заткнись, дура. Ты только и делаешь, что нянчишь его. А он взрослый мужик, пора научиться нормально вести себя.

Я фыркаю.

– Тут ты прав. Кстати, я заплатил за аренду, так что у тебя все еще есть место, где сидеть на жопе и занимать пространство.

Он толкает меня в грудь. Но я едва ощущаю этот пьяный, жалкий выпад. Я уже не тот тринадцатилетний мальчишка, которого он мог колотить.

Теперь у меня на несколько сантиметров роста и сорок фунтов мышц больше. И голова трезвая.

– Сейнт, пожалуйста… иди на тренировку. Все будет хорошо, – шепчет мама, ее маленькая ладонь обхватывает мое плечо.

Мои челюсти вот-вот треснут от того, как сильно я сжимаю зубы.

Я ненавижу это. И ненавижу его.

– Послушай свою мать, – усмехается он, глаза сверкают ненавистью. – Иди, поиграй в свои игрушки. Проваливай. Ты мне тут не нужен.

Он снова провоцирует. Всегда одно и то же.

Но я не ведусь.

Я наклоняюсь ближе:

– Не смей ее трогать. Оставь ее в покое, слышишь?

На его пьяные бормотания мне плевать. Я оборачиваюсь к ней:

– Если он поднимет на тебя руку – звони в полицию, мам. Обещай.

Она колеблется, взгляд мечется между нами, потом все же кивает:

– Иди. Он успокоится, как только я приготовлю ужин, накормлю его. Это была просто маленькая ссора.

Одно и то же, каждый раз.

Он изменится. Он бросит пить. Он не причинит вреда. Он не со зла. Он нас любит.

Одни и те же отговорки. Одна и та же ложь. Так часто, что она сама уже в это верит.

Она жертва его насилия – физического и морального – не меньше, чем я. А может, и больше.

И это рвет мне сердце.

– Я люблю тебя, Сейнт, – шепчет она.

– Я тоже тебя люблю, мам. Всегда.

Мы не можем так дальше жить. Что-то должно измениться. Не только ради меня. Ради нее.