Текст книги "Правило плохого парня (ЛП)"
Автор книги: Марен Мур
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)
ГЛАВА 19
СЕЙНТ
– Вот и все. Последняя тренировка перед премьерным матчем. Вы пахали как проклятые последние пару месяцев, и я на сто процентов уверен – вы готовы выдать лучший сезон в своей жизни. У многих из вас на трибунах будут скауты4, которые будут оценивать вас, наблюдать за тем, как вы работаете самостоятельно и в команде. Именно в этот момент вы покажете, что вы за игроки, – говорит тренер Тейлор, оглядывая всех в раздевалке.
Он чертовски хороший тренер, и мне повезло, что он с нами уже два, почти три сезона. Он из тех, кто ведет за собой примером, и именно поэтому мы его чертовски уважаем.
К тому же, он бывший вратарь «Блэкхокс» и один из лучших тренеров в НАСС.
– Первый матч против Шривпорта, и вы все понимаете, насколько он важен. Он задаст тон всему сезону, так что выйдите туда и покажите, кто такие «Хеллкэтс».
Раздается гул одобрительных выкриков и свистков по всей раздевалке, и я сам невольно начинаю улыбаться.
Энергия уже зашкаливает, а до матча еще целый день.
– Переодевайтесь, увидимся на льду, – говорит тренер, поворачивается и выходит из раздевалки.
Я поворачиваюсь к своему шкафчику, чтобы взять перчатки, но сначала проверяю уведомления на телефоне.
Черт, я в шоке, когда вижу на экране сообщение от Золотой Девочки. С момента того благотворительного вечера прошло несколько дней, и было странно тихо. Она не пришла на каток во вторник. Отчасти мне хотелось написать ей и спросить, надоела ли ей наша маленькая игра, но я решил – если так, она уже бы мне написала.
Нет, милая, невинная Леннон полна огня, и не собирается отступать. Она не сдается.
Да и вообще, меня не должно волновать, чем она занимается. Но я думаю об этом больше раз, чем готов признать, с тех пор как в последний раз ее видел.
Ну, просто… если бы, не знаю, ее сбила машина или что-то в этом духе, мой план мести пошел бы коту под хвост. Так что я списываю это на мрачное любопытство.
Леннон: Ты свободен через… две недели? У меня еще одно мероприятие, и ты мне там нужен.
Сейнт: Зависит…
Леннон: От чего?
Сейнт: Мне опять придется надеть этот гребаный галстук?
Леннон: Ну, это благотворительный вечер компании моего отца, так что да, галстук обязателен.
Сейнт: Я пас.
Леннон: Можешь хотя бы пять секунд не быть занозой в моей заднице? Как же уговор??
Сейнт: Может, я передумал.
Я дразню ее, чисто чтобы завести – это мое любимое хобби. Ну, помимо секса. Я, может, и мудак, но слово держу.
Леннон: Пожалуйста, не заставляй меня тебя убивать. Я не переживу тюрьму.
Сейнт: Не-а, ты слишком требовательная. И потом, в оранжевом комбинезоне ты будешь выглядеть как гребаный дорожный конус со своими волосами.
Леннон: Ты такой козел.
Сейнт: 🤷, и… ты все еще здесь.
Леннон: Не по своей воле. Так ты придешь или нет? Мне надо бежать на занятия.
Сейнт: Попроси вежливо, и я стану твоим украшением на вечер, Золотая девочка.
Появляются точки на экране, потом исчезают и снова появляются.
Я прямо вижу ее сейчас: пылающие щеки, сверкающие глаза, пар почти валит из ушей, пока она придумывает тысячу способов меня прикончить.
Черт, у меня уже стоит.
Леннон: Придешь на благотворительный вечер, Сейнт? Буду вечно в твоем долгу, о великий.
Сейнт: Ты пропустила одну важную вещь.
Леннон: Что именно?
Сейнт: Пожалуйста.
Леннон: Господи, я тебя ненавижу.
Сейнт: Помнишь поговорку про ненависть и влечение…
Леннон: Я бы не переспала с тобой даже если бы ты был последним человеком на Земле, так что это полная чушь.
Сейнт: Ммм. Вот на это я бы с удовольствием поспорил, Золотая Девочка.
Леннон: 🙄 ПОЖАЛУЙСТА, ты придешь на благотворительный вечер?
Сейнт: Не знаю. Я подумаю.
Бросаю телефон на полку в шкафчике, хватаю клюшку и поправляю член в штанах.
– Кому ты там пишешь, что аж лыбишься, Дэверо? – спрашивает Беннетт за спиной. Когда я оборачиваюсь, он уже натягивает вратарский комбинезон и ухмыляется в точности как я.
Мимо проходит Тайлер, наш центральный, хлопает меня клюшкой по заднице. Я уже тянусь, чтобы запихнуть свою клюшку ему в жопу, но он убегает и, подняв густые темные брови, корчит гримасу:
– Ну что, Дэверо, что за вкусняшка на этой неделе? Подруга у нее есть?
– Отъебитесь оба, – бурчу я, прищуриваясь. – Кого я трахаю или не трахаю – это не ваше гребаное дело.
– Да ладно, чувак, поделись хоть чем-то.
– Пошел нахуй, пес.
Он только ухмыляется и подталкивает Беннета локтем в бок, а тот даже не чувствует – слишком уж бронированный в своей амуниции.
– Да и ладно, у меня девок было больше, чем у Беннета, – бросает он.
Чертовы клоуны.
Мне плевать, кто кого трахает.
Я никогда не лезу в чужую личную жизнь, и уж точно не собираюсь вмешиваться в это. Что он решит делать со своим членом – его дело.
– Заткнись, Гравуа, – рычит Беннет, толкая его так сильно, что тот сваливается с лавки на пол, захлебываясь от смеха. Похоже, под ним еще и лужа останется, когда он встанет. – Господи, да почему всех так интересует моя сексуальная жизнь?
Я качаю головой и иду к двери, стараясь не обращать внимания на этих идиотов, которых мне приходится называть товарищами по команде.
– Эй, погоди, Дэверо, – окликает меня Тайлер. Я оборачиваюсь, приподняв бровь. – Пойдешь с нами после тренировки выпить пива? Последняя вылазка перед началом сезона.
Никто в команде не знает о моей домашней жизни, включая тренера, так оно и останется. Уже в школе всем было известно, что я нищий, всегда в потрепанной хоккейной форме, в ношеных кроссовках, в одежде, которую только мог достать.
Сейчас мне уже плевать, но я все еще не хочу, чтобы на меня смотрели с жалостью. Я слишком много вкалывал, чтобы оказаться здесь, и последнее, что мне нужно, – это чтобы ребята начали видеть меня иначе.
Большинство уже поняли, что я не любитель выпить – просто заметили за те редкие разы, когда я нехотя соглашался составить им компанию. Я вообще не фанат вечеринок. Никогда не любил бары, клубы, места, где толпа и теснота.
В таких ситуациях я чувствую себя запертым, будто стены начинают сжиматься вокруг.
Впрочем, я и сам по себе не самый общительный человек.
– Не, после тренировки у меня дела. Но спасибо, – говорю я, переводя взгляд на Беннета и кивая ему.
– Ладно, пошли на лед, – говорит Беннет Тайлеру и мне, проходя мимо к выходу из раздевалки.
И больше слов не нужно.
ГЛАВА 20
СЕЙНТ
– Черт, посмотри-ка на это… ровно вовремя, – насвистывает Томми, когда я загоняю байк в гараж ровно в шесть тридцать. – Сегодня явно мой день. Пойду лотерейный билет куплю.
Я откидываю подножку, опираю байк и с ухмылкой поворачиваюсь к нему.
– Чтобы купить билет, тебе сначала нужно отсюда выйти, старик.
Он машет заляпанной маслом рукой в мою сторону, но я вижу, как уголки его рта под длинной седой бородой приподнимаются в улыбке.
– Кто тут старик, пацан? Помни, кто платит тебе зарплату, а?
С занятиями, хоккеем и тем самым… соглашением с Золотой Девочкой – давно я не был у Томми, и я соскучился по знакомой атмосфере мастерской, запахам, уюту места, что стало для меня домом. Даже по старику.
Правда, я не признаюсь в этом вслух, но это правда.
– Ладно, ладно. Что у тебя для меня сегодня? – спрашиваю, хватая комбинезон и бандану. Быстро переодеваюсь и иду к нему – он сидит на своем фирменном табурете, кожа на котором потрескалась от времени, но он ни за что не расстанется с ним.
Старики все такие – они упрямы и не меняются. Почти все.
– Парочка замен масла, генератор поменять, кое-что по мелочи, – бормочет он, оценивая меня взглядом сверху вниз. Хмурит густые брови. – Ты нормально спишь? Хорошо питаешься? Слишком тощий.
Я ухмыляюсь.
Да, конечно. Я в лучшей форме, чем за всю жизнь, хотя на самом деле сплю мало, но с тем, что у меня творится, чудо, что вообще удается выспаться.
Когда я сказал Тайлеру на тренировке, что надо что-то уладить, я имел в виду работу, чтобы как-то не оказаться на улице без крыши над головой.
– Думаю, у тебя просто плохое зрение. Ты очки для чтения надеваешь? – шучу я, увернувшись, когда он кидает в меня старой тряпкой.
– Я же говорил, мне они не нужны. Я отлично вижу. Просто эти мелкие буквы на бумаге – с каждым разом все мельче и мельче.
Я сдерживаю смех.
– Как скажешь, старик, – провожу ладонью по его плечу, проходя мимо, сжимая в знак поддержки.
Я всегда говорил себе: если стану профессионалом, если когда-нибудь получу контракт, о котором только мечтал, я устрою Томми жизнь получше. Верну долг за все, что он сделал для меня с самого детства.
Он увидел во мне то, чего никто не видел. Он поверил и дал мне то, чего я никогда не имел.
Мечту. Надежду на будущее.
Я вырос в разрушенной семье, а в таких семьях не растят больших мечт. Все, что я когда-либо хотел, – это дом, который никто не сможет забрать, и место, куда можно прийти и быть в безопасности.
Но Томми дал мне гораздо больше – этот гараж, эту мастерскую, и семью в ее стенах.
– Когда у тебя первый матч? Мы с Берлом придем.
Беря новые масляные фильтры с полки, я подхожу к нему.
– В пятницу, в семь вечера. Я, как всегда, оставлю для тебя билеты на кассе.
Он кивает, в его глазах мелькает нежность.
Странно думать, что почти вся моя студенческая карьера заканчивается, а отец так ни разу и не пришел на мои игры. Ни на одну. А Томми приходит на все, когда может, и я никогда не просил его.
Это его способ показать, что он гордится мной. И для меня это много значит.
– Слушай, хотел спросить… если есть лишние часы для работы в мастерской, могу подхватить пару смен на этой и следующей неделе.
Он поднимает бровь.
– У тебя и так занятия и хоккей. Зачем тебе еще работать?
Я пожимаю плечами, скрывая правду.
– Просто нужны деньги.
Он на мгновение молчит, глядя на меня с заботой.
Хотя я доверяю Томми больше всех, кроме мамы, не хочу грузить его своими проблемами. Никогда не грузил и не начну сейчас.
Я справлюсь. Как всегда.
– Знаешь, если что-то нужно, просто скажи. Без вопросов, – тихо говорит он.
– Да, Томми, знаю. Мне просто нужны лишние деньги. Все в порядке, – я сглатываю комок в горле, выплевывая слова. Ненавижу лгать ему. Но отец и наша семейная разруха – мое дело. – Пошли, старик, поработаем.
Однажды я смогу отблагодарить его, каким-то образом, а пока – отдам ему все, что смогу.
ГЛАВА 21
ЛЕННОН
У меня есть привычка доводить себя до предела – умственного, физического, эмоционального – всякий раз, когда мне кажется, что я терплю неудачу.
Это результат того, что всю жизнь я думала: провал – это просто непозволительно.
Я ненавижу мысль о том, что могу не справиться с… чем-угодно.
Мой мозг просто так не работает. Особенно когда речь идет об учебе и фигурном катании.
– Черт, – болезненно выдыхаю я, расставив руки на льду рядом с собой, а ягодицы уже чувствовали всю тяжесть моих неудачных попыток двойного тулупа, который я пытаюсь выполнить последние тридцать минут.
Как это возможно – провести почти всю жизнь на коньках, а один год перерыва полностью разрушил все годы тренировок и прогресса?
Или, по крайней мере, именно так это ощущается сейчас, ведь я больше лежу на льду, чем скольжу по нему.
Я даже не могу приземлиться с простого прыжка, который выполняла годами.
Меня переполняет такая злость, что слезы жгут глаза – горькое напоминание о том, каким был последний год.
Я злюсь на отца за то, что он отнял у меня все это, и злюсь на себя за то, что позволила ему. За то, что поставила их желания и мечты выше своих собственных.
Я выдыхаю и медленно поднимаюсь с льда, игнорируя легкую дрожь в ногах, выпрямляю спину и готовлюсь сделать это снова.
– Исправь меня, если ошибаюсь, – раздается знакомый глубокий голос позади, голос, что преследует мои сны, точнее, кошмары, – но ведь в фигурном катании положено стоять прямо?
Конечно же, он выбирает этот самый момент для своего громкого появления.
Когда я на грани слез, а мои ягодицы и ноги покрыты синяками от всех падений за сегодня.
Медленно оборачиваюсь и вижу, что он лениво прислонился к бортам, скрестив руки на широкой груди. На нем потертое худи «Хеллкэтс» и серые спортивные штаны, на которые я не позволяю себе смотреть дольше секунды. Темные волосы убраны под надвинутую назад кепку – впервые вижу его в ней – и ненавижу, как он горяч в этом образе.
Вместо того чтобы сорваться, я решаю его игнорировать. Я и так уже в отвратительном настроении, а его присутствие точно только все усугубит.
Особенно учитывая, как же он чертовски хорош в этих дурацких спортивных штанах и глупой кепке.
Я поднимаю руку и показываю ему средний палец с максимально сладкой и дерзкой улыбкой, которую могу выдавить. Он лишь усмехается.
Этот хриплый, глухой смех будто ощущается прямо между ногами. Только усиливает неприязнь.
Я ненавижу, что мое тело реагирует на него, что я теряю контроль, когда он рядом.
– М-м-м, она сегодня злючка, – поддразнивает он. – Осторожнее, Золотая Девочка. Ты же знаешь, как я люблю, когда ты такая.
Я продолжаю его игнорировать.
Поворачиваюсь к нему спиной, выдыхаю и пытаюсь сосредоточиться на прыжке, который собираюсь сделать, даже если наблюдает сам Сатана.
Я качусь в другую сторону, делаю тройной поворот, выстраиваюсь в позицию и скольжу в прыжок, втыкая носок конька в лед и закручиваясь в очередной одиночный луп. Одиночный – это просто, двойной – вот с ним беда.
Пробую снова, уже с двойным оборотом, но снова падаю на задницу.
Черт возьми.
Падаю сильно, копчик уже горит.
– Черт, это было больно. Ты в порядке? – спрашивает он позади.
Я крепко зажимаю глаза и продолжаю игнорировать его, не давая вырваться тому, чего он так жаждет – реакции. Для него это игра, а я сегодня не настроена играть.
Все, чего я хочу – это приземлиться на этот гребаный прыжок. И все.
Я пытаюсь снова, и снова, и снова, приземляясь так жестко, что кажется, будто копчик вот-вот расколется о лед. Тихий, болезненный стон вырывается из горла.
Свежие слезы текут – смесь разочарования и боли во всех частях тела после всего, что я на себя навалила сегодня.
Я ненавижу это чувство. Ненавижу так сильно.
Черт, наверное, я все это делаю зря, потому что никогда уже не смогу делать то, что раньше получалось легко. Это один из моих самых простых прыжков, и я даже не могу его выполнить.
Через секунду передо мной появляется Сейнт, присев на коньках.
– Блять, что ты творишь? Ты же себя покалечишь.
Я опускаю голову, потому что меньше всего хочу, чтобы он видел слезы на моих щеках, и делаю вид, что стряхиваю лед с юбки.
– Я в порядке. Какая тебе разница? Ты не должен на своей стороне с шайбой играть?
Между нами на мгновение воцаряется тишина, и я зажимаю глаза, не в силах сдержать слез – плотина моего разочарования и обиды на себя трещит по швам.
Наконец поднимаю взгляд на него и вижу, как его челюсть сжата, темный, грозный взгляд пронизывает меня, останавливаясь на опухших глазах.
– Такая вот разница, что мне придется вытаскивать тебя со льда, когда ты сломаешь себе лодыжку или копчик. Ты плачешь, черт возьми.
Хочу ответить, что он – последний, кого я хочу видеть рядом, когда это случится, но сжимаю губы, стараясь не дать слезам пролиться.
– Я в порядке, – шепчу, отводя взгляд.
– Очевидно, что нет, раз ты так себя мучаешь. Зачем? – сурово спрашивает он, в его голосе звучит укор.
Горло сжимается, я проглатываю ком. Эмоции и усталость, накопившиеся за весь день, переполняют меня.
– Боже, я не знаю, ладно?! – слова вырываются сами, прежде чем я успеваю подумать. Я смахиваю слезы. – Я просто хочу сделать этот чертов прыжок, который раньше делала с закрытыми глазами, а теперь будто вообще ничего не могу.
Он вздыхает.
– Для чего ты тренируешься? Почему этот прыжок так важен, что ты готова покалечить себя, Золотая Девочка?
В его голосе нет обычной снисходительности. Впервые это прозвище не звучит как издевка, но от этого ответить не становится легче.
Правда в том, что я сама не знаю, зачем так себя изматываю, почему так отчаянно стремлюсь к идеалу.
Может, потому что все остальное в моей жизни в последнее время вышло из-под контроля. Может, потому что это единственное, что принадлежит только мне, что я отвоевываю, что больше никогда не позволю у себя отнять.
Единственное, что я могу контролировать.
Ненавижу чувствовать себя такой обнаженной перед кем-либо, особенно перед Сейнтом.
Ненавижу, что терплю неудачу в любимом деле, и что это вытаскивает на поверхность правду: я позволила родителям так управлять моей жизнью, что отказалась от своей страсти, потому что была слишком слепа, чтобы ее разглядеть.
Ненавижу, что все это взаимосвязано, и заставляет видеть вещи такими, какие они есть. И внезапно это становится невыносимым, будто я проваливаюсь под тяжестью всего этого.
– Я не тренируюсь. Не для чего-то, – наконец говорю я тихо, не отводя взгляда. Часть меня в ужасе от такой уязвимости перед ним, другая – чувствует облегчение, высказав это вслух кому-то, кроме себя. – Я... просто хочу доказать себе, что еще могу. Вернуть свою страсть после того, как ее у меня отняли. Раньше я делала такие прыжки даже во сне, и куда более сложные. А теперь будто впервые встала на коньки. Ненавижу это. Ненавижу так себя чувствовать. Может, стоит просто признать, что больше не умею. Сдаться, пока не поздно.
Он молчит, и тишина между нами сгущается, пока не начинает душить, прежде чем он наконец говорит:
– Ладно, тогда вставай.
Я хмурюсь в недоумении, а он выпрямляется во весь рост, заставляя меня запрокидывать голову.
– Ты не сдашься. Ведь это легкий путь. Если делала это раньше – сможешь и сейчас. Так что подними свою милую задницу и докажи себе, что еще можешь.
На мгновение я застываю в ошеломленном молчании. Ну надо же, оказывается, так выглядит мотивационная речь от повелителя ада.
И все же я вдыхаю и поднимаюсь со льда. Он не ошибся.
– Ты сможешь, но нужно перестать загоняться, иначе действительно покалечишься, и тогда никаких прыжков – вообще никаких. Проблема в твоей голове. Сделай вдох, соберись и попробуй снова, без самобичевания прямо во время элемента, – говорит Сейнт спокойно, без эмоций.
Если бы я не провела последние недели, против воли узнавая его, то могла бы поверить. Но я вижу проблеск в его глазах. Нечто, очень похожее на... беспокойство.
– Ты что... беспокоишься обо мне, Сейнт? – дразню я, подкатывая ближе. – Не очень-то в стиле «плохого парня».
Уголок его губ дергается вверх.
Как и ожидалось, он не сдается. В мгновение ока он оказывается прямо передо мной, так близко, что я боюсь, как бы он не услышал бешеный стук моего сердца.
Он наклоняется ближе, взгляд скользит к моим губам, прежде чем он тихо произносит:
– Не-а. Просто будет неудобно, если ты сломаешь что-нибудь в мое время на льду.
ГЛАВА 22
СЕЙНТ
Леннон ухмыляется, ее розовые губы растягиваются в широкой улыбке, обнажая ряд красивых зубов.
– М-м-м… ну, я ведь люблю доставлять тебе неудобства.
– Хватит тянуть, – выдыхаю я, кивая в сторону льда. – Пошли. Можешь трепаться, когда сделаешь этот прыжок.
Есть слишком много вещей за последние несколько минут, которые я должен был бы пресечь сразу. Например, то, что я, блять, волновался за нее, потому что она хотела угробить себя к чертовой матери.
Я продолжаю убеждать себя, что это только из-за того, что не вынес бы ее слез, но это чушь.
Правда в том, что я не хотел видеть, как она калечит себя, особенно – из желания наказать себя. Я узнал в ней себя: довожу тело до предела, пока оно не начнет ломаться, лишь бы сбежать от очередного внутреннего демона. Покалеченный видит покалеченного.
Это правда. И больше я в этом не признаюсь, даже себе.
Во-вторых, я ведь должен сейчас тренироваться. Гонять шайбу. Работать над выносливостью. Отрабатывать броски.
Но нет, вместо этого я смотрю, как Золотая Девочка кружит по льду в своей долбанной розовой, кружевной юбочке, потому что оторваться не могу. Потому что, сколько бы я ее ни подзадоривал, сколько бы ни язвил, добиваясь реакции, она пиздец какая красивая. Она скользит по льду с той легкостью, которой я завидую так сильно, что меня будто жжет изнутри.
Мое тело на такое не способно. А ее маленькая, тонкая фигура – это изящество и легкость.
Я ни черта не смыслю в фигурном катании, но прекрасно знаю, что значит снова и снова падать на лед. Это адски больно. Это оставляет синяки, а каждый мускул орет, умоляя о пощаде.
Я наблюдаю, как она пробует снова… и с грохотом падает.
– Черт возьми, – стонет она, поднимаясь с льда, ее лицо искажено досадой.
– Еще раз.
Ее горло дергается, когда она смотрит на меня, и на мгновение видно, что она решает – сдаться или нет.
Потом выдыхает и кивает.
Хорошая девочка.
Ей потребовалось три попытки, мучительно неприятных для меня зрелищ, но в итоге…
– Охренеть. Я… я, черт возьми, это сделала! – говорит она, переводя дыхание, щеки пылают от напряжения. – Правда, приземлилась я ужасно, но сделала!
Я поджимаю губы.
– Я не хотел говорить «я же говорил», но я все-та…
Она резко бросается вперед, прикрывая мои губы ладонью, прерывая.
– Не нужно мне твое «я же говорил», засранец, – на ее губах играет легкая улыбка. – Но… спасибо за этот странную подбадривающую тираду и за то, что… ну, не волновался.
Раз говорить я все равно не могу, только пожимаю плечами.
Она не знает, что у меня на это были свои причины, вперемешку с тем, что я даже не собираюсь анализировать.
Наконец, она убирает руку, но не отступает. И я пользуюсь моментом, позволяя взгляду медленно соскользнуть с ее глаз на светлые веснушки, разбросанные по переносице и щекам, а потом – на ее полные розовые губы.
Эти чертовы губы.
Я все время думаю о том, как они, накрашенные той кроваво-красной помадой, как на благотворительном вечере, обхватывают мой член, и о том, как я трахаю ее в горло, пока она не проглотит мою сперму…
Продолжаю рассматривать ее, совершенно не заботясь о том, что она следит за моим взглядом, и видит, как я пожираю ее глазами.
Мой взгляд скользит ниже – по тонкому изгибу ее шеи к переду фиолетового боди, который словно нарисован прямо на ее теле, облегая ее маленькую, но упругую грудь – ту, что идеально легла бы в мои ладони.
Еще ниже.
К плавному изгибу талии, где спортивная юбка плотно обвивает бедра, останавливаясь там, где начинается сливочная, бледная кожа.
Она подтянутая, но мягкая во всех тех местах, которые я хочу целовать, облизывать, проверять, рассыпаны ли веснушки там, где их никто не видит.
Леннон Руссо – это воплощение каждой моей фантазии.
Жаль, что она всего лишь пешка в игре куда больше нее самой. Но это значит только одно – я буду наслаждаться каждой секундой, пока не выиграю.
Возможно, по фамилии она мне враг, но мой член с этим явно не согласен.
Я возвращаю взгляд к ее лицу, когда она бормочет:
– На что ты таращишься?
Слова звучат тихо, прерывисто, будто сорвались прежде, чем она успела их удержать.
Воздух между нами меняется – в легкие с каждым вдохом тянется густое, вязкое напряжение, и я уверен, что она тоже это чувствует.
Оно почти осязаемо.
– На тебя.
Ее горло снова дергается, губы слегка раздвигаются, она смотрит на меня снизу вверх своими широкими, невинными глазами.
Идеальная добыча для хищника с острыми зубами.
А хищник здесь – я.
Я стану ее злодеем. Я – большой, злой волк, и единственное, чего хочу, попробовать на вкус сладкую Леннон.
– Почему ты таращишься на меня?
– Ты уверена, что хочешь, чтобы я ответил? – спрашиваю я, протягивая руку и едва касаясь подушечками пальцев верхней линии ее бедер, чуть ниже края юбки. Ее дыхание сбивается от прикосновения, и я не отвожу взгляда, удерживая ее, наблюдая, как зрачки расширяются.
Сейчас все иначе. Мое прикосновение к ней – не для публики, не ради нашей сделки. А она борется с собой, ненавидит себя за то, как сильно хочет поддаться этому притяжению.
Ей даже не нужно произносить это вслух – я знаю. Я читаю ее как открытую книгу, хоть с закрытыми глазами.
Ее тело выдает то, чего не скажет рот.
Медленно поднимаю пальцы выше на дюйм… и еще, словно пробуя глубину воды.
Интересно, как далеко Золотая Девочка позволит мне зайти?
Моя ладонь ложится на заднюю часть ее бедра, а большой палец медленно скользит по ее коже. Мягкой, нетронутой коже.
– Д-да, – заикается она. – Именно поэтому и спросила.
Мои губы чуть дергаются. Она все еще не отошла, не убрала мою руку. Я провожу ладонью дальше по задней линии ее бедра, пока не оказываюсь на изгибе ее ягодицы, под самой юбкой.
Меня осеняет, что наше время почти вышло, и в любой момент может войти следующий, увидев нас вот так.
Ее – почти вплотную ко мне, с пылающими от жара щеками, и мою руку – под ее юбкой.
Они не поймут, что именно видят. С виду вроде бы ничего особенного. Но они не заметят ту черту, которую мы уже пересекли, и белый флаг, который она подняла.
Сдаюсь.
Это еще один шаг к тому, чтобы получить то, что я хочу. Нет. То, что я заслуживаю.
Мою месть.
Даже если это значит, что она окажется жертвой.
Мои пальцы вжимаются в ее бедро, хватка крепнет, а другой рукой я обхватываю ее за талию, притягивая вплотную, и наклоняюсь к самому уху.
– Я таращусь, потому что ты выглядишь так, что тебя нахрен хочется сожрать, – шепчу я. – И все, о чем я могу думать, это как уложить тебя прямо здесь, на льду, задрать эту чертову юбочку и узнать, насколько сладка на вкус твоя маленькая киска.
