Текст книги "Правило плохого парня (ЛП)"
Автор книги: Марен Мур
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)
ГЛАВА 6
СЕЙНТ
– Да, Золотая девочка, понял, – поднимаю два пальца к виску и отдаю ей шуточное воинское приветствие, кривя ухмылку, от которой она начинает сверлить меня взглядом еще злее. Ее мягкие, розовые губы сжаты в раздраженную гримасу, изумрудные глаза метают в меня кинжалы, руки скрещены на груди, подбородок задран в вызывающем жесте.
В итоге она закатывает глаза и показывает мне средний палец, прежде чем укатить прочь.
Черт.
Вот это задница.
Провожу языком по зубам и качаю головой от этой мысли.
Леннон Руссо меня удивила, а это, поверьте, редкость.
Я всегда умел читать людей.
Я тот, кто предпочитает молчать и наблюдать, а не лезть в разговор, и если бы у меня была суперсила, то это было бы умение понять человека с первых слов. Обычно я раскусываю людей с самого начала. Но эта девчонка?..
Эта девчонка – настоящий огонек. Не отступает, не терпит моих нападок, и именно это меня цепляет.
Я думал, что после того, как в прошлый раз вел себя с ней как полный мудак, она больше никогда не появится. Но она, наоборот, пришла снова, да еще и с удвоенной уверенностью. Я привык, что на льду могу запугать даже здоровенных мужиков, заставить их ошибаться, но эта маленькая рыжая бестия даже бровью не повела. Почти готов уважать ее… если бы она не была дочерью человека, которого я ненавижу.
И именно поэтому я не могу перестать о ней думать. Поэтому на тренировке спросил у Легро про нее. Поэтому читал статьи, искал ее соцсети, хотя сам их и не веду.
Она права – впечатление я от нее получил. И теперь, похоже, моя новая одержимость – узнать про нее все. И про ее ублюдочного отца.
Последние восемь лет я думал о том, как вернуть Эдварду Руссо ту же боль, что он причинил моей семье.
Это было едва ли не единственное, за что я держался, когда все рушилось. Моя ненависть.
Я цеплялся за нее, как за спасательный круг на тонущем корабле.
Его всегда ждала своя гнилая карма. Просто не думал, что этой кармой окажусь я.
До сегодняшнего дня.
Все это похоже на подарок судьбы – она сама свалилась мне в руки. И я был бы полным идиотом, если бы не воспользовался шансом.
Что может быть лучше, чем отомстить человеку, который уничтожил мою жизнь и репутацию моей семьи, испортив его собственную «идеальную» девочку?
Все началось с одного – с ее имени. Но теперь это переросло во что-то гораздо большее.
Я уничтожу ее так же, как ее отец уничтожил мою семью.
Все, что я узнаю с этого момента, я превращу в оружие и пущу в ход против Золотой девочки из Орлеана. Понятно, что она сама ко мне не потянется, поэтому придется постараться, возможно, чуть меньше хамить… на эту жертву я готов пойти.
Хотя что-то мне подсказывает, что ей нравится спорить со мной, пусть даже сама в этом себе не признается.
Я краем глаза смотрю туда, где она катается по своей половине, неторопливо, точно избалованная папина дочка.
Длинные рыжие волосы собраны в тугую косу, спадающую по спине. Светло-розовая плиссированная юбка до середины бедра открывает бледные, гладкие ноги, а обтягивающий лавандовый боди четко повторяет линии ее фигуры.
Да, Золотая Девочка – мой ключ к мести. Но я был бы слепым, если бы не заметил, насколько она горячая.
Отворачиваюсь и начинаю разминку: от линии до линии, короткими резкими рывками, чтобы разогнать кровь.
И каждый раз, пробегая мимо, я краем глаза ловлю ее взгляд. Она точно так же косится на меня – и тут же отводит глаза, когда понимает, что я поймал ее на этом.
Подкатываю к воротам, выстраиваю шайбы в ряд, чтобы поработать над бросками. Я лучший крайний в команде – и так оно и останется.
Позади раздается раздраженный вздох. Оборачиваюсь – Леннон пытается сделать какое-то движение, название которому я даже не собираюсь придумывать, но… падает. Судя по тому, сколько ледяной крошки облепило ее юбку, ноги и зад, падает она уже не в первый раз.
– Ауч. Нужна помощь? – кричу через весь лед.
Она резко поворачивает голову на мой голос, таращится на меня, стоящего, облокотившегося на клюшку. Ее глаза становятся жесткими, прожигают меня насквозь.
– Нет. Но спасибо, что спросил. Уверена, тебе это далось нелегко.
Уголки моих губ кривятся. Наверное, стоило бы оставить все как есть… но, черт, подкалывать ее – самое веселое, что со мной случалось за последнее время. Так что… к черту.
Я скольжу к ней, пересекая и ее условную, и вполне реальную границу посреди льда, и останавливаюсь прямо перед ней.
– Слушай, похоже, ты слегка подрастеряла форму. Уверена, что тебе стоит пробовать такую хрень? – в голосе нарочитое снисхождение, и я вижу, как от моих слов ее тело напрягается. Уголок губ тянет в ухмылку, и я не пытаюсь это скрыть.
Слишком уж забавно наблюдать, как ее взгляд становится по-настоящему убийственным.
С близкого расстояния замечаю румянец на ее щеках от нагрузки. Капелька пота застыла над полными губами, которые сейчас сжаты в линию от злости.
– Ты что, пропустил момент, когда я сказала: «ты на своей половине, я на своей»? Или у тебя слух такой же паршивый, как характер?
Похоже, весь свой запас ненависти она сохранила для меня – потому что, по словам Беннетта, ее все любят, она милая и добрая.
Тем лучше.
С ненавистью я умею работать. Честно говоря, я ее даже предпочитаю.
– Слышал, слышал. Просто решил проигнорировать, – начинаю медленно кружить вокруг нее, скользя взглядом по ее бедрам, и останавливаюсь уже ближе. Она сглатывает, задирает подбородок, выпрямляет плечи, словно готовится к бою. – У меня вообще плохо с авторитетами. И с тем, чтобы слушаться… особенно испорченных богатых девочек.
Ее губы приоткрываются, вырывается тихий возглас, глаза сверкают злостью, и… да, черт возьми, меня это заводит.
– Лучше уж быть испорченной богатой девочкой, чем озлобленным на весь мир придурком с проблемами из-за мамочки.
Я приподнимаю бровь. Ух, умеет кусаться, даже сильнее, чем я ожидал. Но до нужной остроты ей еще чуть-чуть не хватает.
– Откуда столько агрессии? Я же просто пытаюсь быть джентльменом.
Она фыркает, скрещивает руки на груди.
– Ага, а я – президент твоего фан-клуба. Слушай, у нас меньше часа. Можешь, пожалуйста, вернуться туда, – она машет рукой куда-то за себя, – и гонять свою шайбу, чтобы мы перестали тратить время? В отличие от тебя, я тут по делу.
– О, да, я вижу.
Клянусь, от нее словно пар поднимается. Моя кривая ухмылка явно только подливает масла в огонь.
– Ты такой козел, – сквозь зубы бросает она. – Как будто ты сделал бы лучше. Любой может взять клюшку и загнать шайбу в эту дурацкую сетку.
– Да?
Она кивает, глядя прямо в глаза и нагло улыбаясь.
– Ага. Тут же все просто: клюшка, шайба, ворота.
Я делаю шаг ближе.
– Докажи.
– Ч-что?
Я застал ее врасплох, раскрыв блеф.
Запускаю руку в карман худи, вытаскиваю шайбу и роняю ее на лед между нами.
– Подкрепи слова делом. Если это так просто – загони ее в ворота. Пробей меня.
ГЛАВА 7
ЛЕННОН
Он нарочно провоцирует меня. Подталкивает до тех пор, пока я не сорвусь – и я в это влипаю, даже не успев себя остановить.
– Ладно, – выпаливаю.
Стоило мне подумать, что ненавидеть Сейнта Дэверо сильнее уже невозможно, как он делает что-нибудь тупое вроде того, что открывает рот – и, неизбежно, я ненавижу его еще больше.
Кажется, у него это врожденное: пробраться ко мне под кожу и довести до белого каления, почти не утруждая себя словами.
И этого более чем достаточно.
За то короткое время, что я его знаю, он умудрился вызвать во мне реакцию сильнее, чем кто-либо когда-либо. И я понятия не имею, почему. Почему рядом с ним я так легко выхожу из себя. Почему превращаюсь в какую-то другую версию себя, которая отвечает без раздумий, едва он открывает рот.
Это до безумия бесит.
Мэйси не ошибалась. Факт остается фактом – он… очень симпатичный.
Но он такой мудак, что мне тяжело даже дышать с ним одним воздухом в те два часа в неделю, когда мы вынуждены находиться вместе.
Честно, я не знаю, как выдержу с ним весь семестр, а уж тем более целый год.
Я понимаю, что не должна позволять ему так на меня действовать, но каждый раз, когда даю себе установку, что не поддамся на его провокации, все заканчивается одинаково.
Я – как бомба с таймером, а он единственный, у кого в руках спичка.
Боже, Леннон, что ты делаешь?
Ты только что заявила, что у тебя нет времени на ерунду – и вот, соглашаешься на этот глупый, детский спор, который он затеял просто чтобы тебя зацепить. Все потому, что ты не можешь позволить ему насладиться победой.
Не говоря больше ни слова, он разворачивается и катится к пустым воротам на своей половине льда. А я, вопреки здравому смыслу, еду следом. Трудно не заметить, как легко он двигается на коньках.
Почти грациозно, что непривычно для хоккеиста. Они, конечно, ловкие и сильные, но не такие… плавные.
Остановившись перед воротами, он разворачивается ко мне. Смотрит в глаза, а клюшкой трижды быстро стучит по льду.
Я морщу лоб.
– Эм… это что сейчас было?
– Что «что»?
– Ну… вот это, ты клюшкой, три раза постучал по льду.
Сейнт пожимает плечами:
– Суеверие. А теперь… – он кончиком клюшки подталкивает шайбу в мою сторону, и она скользит, останавливаясь у лезвия моего конька. – Давай усложним задачу. Если забьешь шайбу мимо меня, я останусь на своей половине льда и не скажу тебе ни слова.
Я скрещиваю руки на груди, приподнимая бровь:
– Вот так просто тебя заткнуть? Всего-то загнать шайбу мимо?
– Именно так, – ухмыляется он, слишком уж… горячо.
– А если выиграешь ты?
– Если выиграю я, ты расскажешь, почему так рвешься вернуться на лед.
С губ срывается фырканье, прежде чем я успеваю это контролировать:
– Я тебе этого не расскажу.
– Почему? Попал в больное место?
– Нет. Просто это не твое дело, – отрезаю я, стискивая зубы и чувствуя, как напрягается челюсть от вопроса, на который я не готова отвечать. – И вообще, с чего ты взял, что я не каталась все это время?
Его низкий, хриплый смех расходится по воздуху, отражаясь эхом от бортов:
– Потому что я всю жизнь играю в хоккей и знаю, кто на льду чувствует себя уверенно, а кто – нет. Ясно, что ты каталась раньше. Просто сейчас не в форме. И если я выиграю, хочу знать, почему.
– И почему тебе вообще интересно?
Он сразу не отвечает. Тишина повисает между нами так, что я уже думаю, он вовсе промолчит. Но потом он все-таки говорит:
– Не знаю. Считай, любопытство.
– Ладно, черт с тобой. Я согласна на эту тупую ставку. Давай покончим с этим, – выдыхаю я, закатывая глаза.
– У меня есть лишняя клюшка в штрафном отсеке, – кивает он в сторону бокса сбоку от катка, в котором, я уверена, он проводил немало времени. Я уже хотела спросить, зачем таскать с собой запасную, но вспомнила, сколько раз видела, как клюшки ломаются, и решила, что это логично.
Я даже не думала сегодня с ним разговаривать, если только не придется, а уж о том, что он вдруг начнет расспрашивать меня – и подавно. Честно говоря, я никогда не представляла, что у нас будет разговор, в котором мы не обмениваемся колкостями. Поэтому немного ошарашенно иду к штрафному боксу, протискиваюсь через низкую дверцу и беру стоящую у борта, потрепанную клюшку.
Вернувшись к нему, он кивает головой.
– Отъедь назад.
Я уже сбилась со счета, сколько раз закатила глаза сегодня. Будто пару лишних шагов что-то изменят.
– Серьезно? Ты что, боишься, что я запущу в тебя маленькую шайбу?
– Не-а. Но раз уж делаем, то по-честному. Это же так легко, ты сама сказала. Это не ракетостроение, – говорит он, насмешливо растягивая слова, а губы изгибаются в самодовольной ухмылке. – Докажи, Золотая Девочка.
Уф. Как же я его ненавижу.
ГЛАВА 8
СЕЙНТ
Каждый раз, когда я называю ее Золотой Девочкой, она заводится еще сильнее – и, честно говоря, это только подстегивает меня продолжать.
Хочу посмотреть, насколько далеко смогу ее довести, пока с нее не слетит эта прилизанная маска пай-девочки.
Кусок за куском.
Мне нравится этот огонь в ее глазах. Стоило увидеть – и захотелось еще.
Поэтому мы сейчас стоим друг напротив друга у ворот. Хотя, если уж начистоту, ни единого шанса, что она протащит шайбу мимо меня в своей коротенькой юбочке и боди.
Даже если это чуть-чуть отвлекает тем, как облегает ее изгибы.
– Ну давай уже. Чего ждешь? – поднимаю бровь, присаживаясь ниже, в стойку. – Или страшно? Можем прямо сказать, как есть. Ты сдае…
– Заткнись, – обрывает она. – Я думаю над стратегией. Не торопи меня, Дэверо.
У меня дергается уголок губ.
– Ну, может, начнешь думать побыстрее? У некоторых из нас есть дела поважнее, чем играть весь день с избалованной принцессой.
Я смакую каждый миллиметр возмущения на ее лице. Да, я мудак, но никогда не притворялся кем-то другим.
Наверняка есть какое-то умное слово для того, что я сейчас делаю, но я слишком занят, разглядывая ее губы, скривившиеся в злой гримасе.
– Знаешь, я с трудом верю, что ты можешь быть настолько мерзким, – говорит она, сверля меня взглядом, как ножами.
– Поверь. И дай мне чуть больше времени – поймешь, что я еще хуже, чем ты думала. А теперь бей. Эту. Чертову. Шайбу.
Она поднимает подбородок, бросает на меня последний взгляд и выпрямляется, сжимая клюшку. Она почти с ее рост – все-таки моя, а я под два метра в коньках.
Шайба летит прямо между моих ног, и я блокирую ее, развернув конек и отразив лезвием. Даже не двинулся толком.
– Черт, – вырывается у нее тихое ругательство. Я усмехаюсь, поднимая бровь. – Не уходи с этого дурацкого места. Просто это… неудачный удар, – бурчит она.
Ага, конечно.
– Все же так просто. Клюшка… шайба… ворота, – я подталкиваю шайбу к ней легким движением запястья. – Верно?
Она щурится, а я снова опускаюсь в защитную стойку, глядя ей прямо в глаза.
Я мог бы делать это с завязанными глазами и руками за спиной. Да хоть на три шага ближе к ней – все равно. Но, если честно, мне нельзя здесь задерживаться, а наше отведенное время на льду уже почти закончилось.
Время летит, когда весь час треплешься, выводя из себя надменную маленькую принцессу, которая думает, что она лучше всех.
Я могу не знать Леннон Руссо по-настоящему, но мне достаточно того, что я знаю о ней и ее семье, чтобы составить портрет. Я всегда судил книгу по обложке – и ни разу не пожалел.
Снова удар – и шайба звенит о штангу, откатываясь обратно к ней.
– У-у-уф, – она запрокидывает голову и смотрит в потолок.
Я уже собираюсь поддеть ее словом, но тут она вдруг теряет равновесие и падает на лед, глухо ударившись, с болезненным стоном. Клюшка со звоном падает рядом.
– Черт, – вырывается у меня, и я быстро подлетаю к ней за несколько шагов. – Ты в порядке?
Она садится, подтягивает колено к груди и потирает лодыжку, губы искажены от боли.
– Кажется… я подвернула ногу, – ее голос срывается, и она прикусывает губу.
Твою мать, она что, сейчас заплачет? Я вообще без понятия, что с этим делать.
Да, я мудак, но не садист – калечить ее не входило в мои планы.
– Хочешь… я тебя донесу? Со льда?
– Нет, я сама. Просто помоги подняться, – ее губа дрожит, и я киваю.
Зажимаю клюшку под мышкой, и она цепляется ладонью за мое предплечье, поднимаясь. Ее нога дрожит, стоит ей опереться, и она морщится:
– Ай…
– Ладно, давай я тебя поне…
И тут же – в одно мгновение – она вырывает у меня клюшку, толкает меня плечом и катится к шайбе. Один удар – и четко в ворота.
– Дааа! – вскидывает руки в воздух, как будто только что выиграла финал Кубка Стэнли. Улыбка до ушей, дерзкая, победная. – Вот так, Дэверо! Неприятно быть проигравшим?
Ах ты ж мелкая засранка.
Никакой травмы у нее, разумеется, не было. Она разыграла меня, как дурака – и я купился.
Если бы я не был так раздражен, то, может, даже впечатлился бы.
– Побеждать обманом – единственный способ, каким ты могла загнать шайбу мимо меня, Золотая Девочка, – пожимаю плечами, подкатываясь к ней.
Щеки у нее пылают, а глаза сияют от веселья, а не от злости.
И, черт возьми, я даже не знаю, что мне нравится больше.
– Ты сказал только: «Не забьешь шайбу мимо меня». А вот же она, в воротах, – указывает за спину. – Так что выбирай слова аккуратнее в следующий раз. О, точно… теперь ты не можешь сказать мне ни слова.
Ага. Может, я специально нарушу обещание, просто чтобы ее взбесить.
Уголок моих губ дергается – с трудом сдерживаю ухмылку.
Может, она не такая пустоголовая, как я думал.
– Приятно было познакомиться, Сатана. Сказала бы «хорошего дня», но, если честно, очень надеюсь, что у тебя он будет паршивый.
С этими словами она роняет клюшку прямо к моим ногам и уезжает к выходу.
А я, конечно же, провожаю взглядом, пялюсь на то, как покачиваются ее бедра всю чертову дорогу.
ГЛАВА 9
ЛЕННОН
Клетка остается клеткой, как бы ярко ни сверкали ее прутья.
И в последнее время эти прутья будто сдвигаются все ближе, не оставляя места для вдоха. Каждый вдох – болезненное напоминание о том, что каждый мой шаг на виду, и о нем шепчутся, осуждая.
Всю жизнь я старалась быть идеальной дочерью. Не совершать ошибок. Быть той, кем родители могли бы гордиться – во всем.
Из кожи вон лезла, чтобы быть идеальной марионеткой, которой все восхищаются.
Оказалось, что быть идеальной – чертовски утомительно.
И в какой-то момент в сердце пустило корни, глубоко и запутанно, другое чувство – обида, а потом оно расцвело в нечто совсем иное.
В нечто, что заставляет меня отчаянно искать ключ к замку моей клетки. Хотеть избавиться от всего, что я ненавижу в своей жизни.
– Желаете бокал шампанского, мисс Руссо? – мягкий голос официантки вырывает меня из мыслей. Я оборачиваюсь и вижу большое серебряное блюдо на ее ладони, уставленное изящными бокалами, полными до краев пузырящегося «Dom Perignon».
Я натягиваю яркую улыбку, которая, знаю, будет неискренней и вежливо качаю головой:
– Нет, спасибо.
– Хорошо. Приятного вечера, – она кивает и уходит, а я снова остаюсь наедине со своими мыслями.
Хотя я никогда не призналась бы в этом вслух, я ненавижу подобные мероприятия почти так же сильно, как людей, которые на них собираются.
Это напыщенное шоу богатства и власти, после которого мне всегда кажется, что я испачкалась.
Мой взгляд скользит по залу, полному гостей, которых отец пригласил на этот благотворительный вечер, надеясь, что они раскошелятся на «доброе дело».
Бальный зал, где проходит ужин, – роскошный, но в духе старых денег. Стены – глубокого алого цвета, почти черного, украшены дорогими масляными полотнами в резных золотых рамах. Пол – старинный паркет, отполированный до блеска, с тех времен, когда здание только построили. Огромная хрустальная люстра под высоким потолком улавливает тусклый свет и рассыпает его в сотни искр. В воздухе витает аромат шампанского и сигарного дыма, обволакивая все вокруг.
Все ровно такое, каким и должно быть место, где собираются самые богатые люди штата.
А я хочу лишь одного – уехать обратно в свою квартиру, где не придется играть роль идеальной и послушной дочери.
Я бы даже предпочла второй раз за сегодня столкнуться со Сейнтом Дэверо, а это о многом говорит, ведь я ненавижу его каждой клеткой своего тела.
Как иронично: вечер якобы посвящен благотворительности, но на деле это показ мод, где богатые соревнуются, кто ярче засверкает.
На каждом безупречные наряды: дизайнерские платья, идеально скроенные смокинги; на женах сияют бриллианты «Harry Winston», золото «Cartier», пышные бальные платья «Oscar De La Renta», стянутые в талии.
Одежда, которая, скорее всего, стоит дороже, чем пожертвование, которое они сегодня внесут.
Я невольно касаюсь тонкой нити жемчуга на шее – подарка родителей на четырнадцатилетие – и она вдруг кажется тяжелой, словно сжимающей горло.
Обычно на таких вечерах я смотрю на часы, считая минуты до свободы. Сегодня не исключение.
Последний час тянулся особенно медленно – стрелка на огромных напольных часах ползла так лениво, что ноги разболелись от каблуков, почти так же, как лицо – от натянутой улыбки.
Боже, как я хочу уйти.
Нет, мне очень нужно уйти, пока я не закричала.
Я ищу глазами выход, чтобы незаметно ускользнуть в туалет, и замечаю его через зал, который кажется в разы длиннее в этих чертовых туфлях.
Все знают, что «лабутены» нужно разнашивать, но когда утром мама показала мне этот наряд, отказать я не смогла. Иначе в ее ярко-зеленых глазах – почти точь-в-точь как у меня – промелькнуло бы разочарование.
Каблуки тихо стучат по паркету, перекрывая даже звучание легкой классической музыки, льющейся из рояля в углу. Я вновь надеваю фальшивую улыбку и бормочу извинения, пробираясь сквозь толпу. Наконец, открываю дверь в туалет и, проскользнув внутрь, чувствую, как на меня накатывает облегчение.
Там пусто. Тишина – как бальзам.
С губ срывается дрожащий выдох, пока я подхожу к большому зеркалу и всматриваюсь в отражение.
Бледно-желтое шелковое платье «Valentino» – именно такой фасон обожает мама, и, признаюсь, я бы сама его выбрала. Подол касается пола, мягкий вырез едва намекает на декольте, а талию стягивает тонкая золотая застежка. Но, как бы красиво оно ни выглядело, я чувствую себя блестящей выставочной лошадкой, выведенной на потеху публике. Каждый шаг точен, каждый вдох рассчитан. Пленница в бесконечном параде моих родителей.
Длинные рыжие волосы уложены мягкими волнами до самой талии; сбоку – перламутровая заколка, открывающая розовые сапфировые серьги, подарок родителей на первый курс.
Я вздыхаю, пропускаю пряди сквозь пальцы и бросаю последний взгляд на свое отражение, ловя эти редкие секунды тишины, которых мне так будет не хватать.
Честно, я не знаю, сколько еще смогу это выдерживать, прежде чем сломаюсь.
Прежде чем потеряю остатки себя.
Сглотнув, я открываю дверь и возвращаюсь в гул голосов, тут же жалея, что отказалась от бокала шампанского.
Может, тогда вечер был бы чуть сноснее.
Вдруг кто-то берет меня под локоть, и передо мной возникает отец.
– А вот ты где, дорогая. Тут кое-кто хочет тебя видеть, – говорит он, улыбаясь так, что у глаз собираются мелкие морщинки. Черный смокинг сидит на нем безупречно.
И вот за его спиной появляется человек, от вида которого у меня сжимает желудок, а по позвоночнику пробегает холод. Огромный ком застревает в горле, а грудь охватывает такая паника, что кажется, я не смогу вдохнуть.
Нет. Что он здесь делает? Я же не видела его с тех самых пор… как он мне изменил.
– Дорогая, я знаю, что у тебя с Чендлером когда-то был небольшой разлад, но он к тебе неравнодушен и готов закрыть глаза на… неприятный момент. Дать вашим отношениям второй шанс.
У меня отвисает челюсть.
Я не должна так удивляться, но все равно не могу поверить, что он на такое пошел. Хотя… нет, я и правда не ожидала, что он окажется настолько… бессердечным.
Я впервые встретила Чендлера на одном из мероприятий, куда нас силой затащили родители. Наши отцы вели дела вместе, и мы быстро нашли общий язык на почве взаимной нелюбви к этим приемам.
Сначала это была легкая дружба – результат того, что наши круги постоянно пересекались.
Но в старших классах все переросло во что-то… большее.
Чендлер Мастерс был мечтой каждой девчонки.
Выпускник.
Капитан футбольной команды.
Безумно красивый – растрепанные светлые волосы, ослепительная улыбка, обаяние, способное разоружить кого угодно.
С того момента, как он подарил мне внимание, которого я так жаждала, я уже ела у него с руки. Молодая и глупая, я думала, что влюбилась.
Смертельно опасное сочетание для парня вроде него. Я влетела в это с головой, даже не думая, как больно будет падать. Наивность делает с тобой такое: ты чувствуешь себя непобедимой, когда ощущаешь лишь эйфорию, и не представляешь, что будет дальше.
– Леннон, не глупи. Поговори со мной, – голос Чендлера вытаскивает меня из воспоминаний, но теперь в нем больше капризной нотки, чем я помню. Он тянется ко мне, кончиками пальцев задевает мою руку, и меня тут же передергивает, в животе все сжимается от отвращения. – Ну же, не будь такой, малышка. Это уже слишком затянулось.
– Не трогай меня. Даже не смей, – шиплю я, испытывая омерзение к его самодовольной ухмылке.
Омерзение к нему.
Боже, он правда думает, что я на это куплюсь? Что позволю ему прикоснуться ко мне после всего, что он сделал?
Оглядываясь назад, я ненавижу ту девочку, в которую превратилась рядом с Чендлером. Ту, что уменьшала себя, чтобы влезть в рамки, куда он меня загнал. В те же рамки, куда хотел меня загнать отец. Девочку, что поставила собственные мечты и амбиции в разрез того, что хотели они. Я перестала быть Леннон. Я стала девушкой Чендлера Мастерса.
Наши родители были в восторге, и мы скоро поняли, что они годами играли в свах, просто мы об этом не знали.
Я превращалась в идеальную трофейную жену, именно то, чего они от меня ждали. Перестала встречаться с подругами, проводила время только с ним и его друзьями. Жила его интересами, соглашалась на то, как он хотел провести выходные, куда пойти поужинать, на какие мероприятия сходить. Все – его выбор. Его решение.
То, что он этого требовал, должно было стать первым тревожным сигналом. Но, увы, единственным «сигналом» стало то, как мое сердце разбилось в пыль, когда я застала его за сексом с девушкой из нашей компании. И он даже не удосужился остановиться, когда я вошла.
А потом, когда я в слезах и в ярости потребовала объяснений, он просто сказал, что устал ждать, пока я пересплю с ним. И что просто нашел это «с другой».
Всю жизнь меня учили хранить себя до брака. Как дар для мужа, что он должен беречь.
Теперь я понимаю, насколько все это было до смешного глупо и устарело. И кольцо-обещание от родителей, и сама идея беречь себя… ради вот такого.
Ради «хорошего парня» вроде Чендлера, который выкинул меня, как мусор. Который предал, изменил, не подумал о моих чувствах ни на секунду.
Именно ради этого я себя берегла. И в тот момент я поняла – все, я больше себя ни для кого беречь не буду.
После расставания все стало разваливаться – медленно, но неотвратимо. Я пересмотрела весь свой взгляд на отношения. Дорога в ад вымощена такими, как Чендлер.
С виду идеальные, но за маской – яд.
Да, это было больно. Но это открыло мне глаза. Знаки были всегда. И чем больше я смотрела вокруг, тем яснее видела: мир моего отца полон таких же, как он.
А я никогда больше не встречусь с мужчиной такого типа.
И вот, несмотря на шум музыки и голосов, каждое слово разносится ясно. Отец подходит ближе, его ладонь сжимает мой локоть.
– Ты не будешь устраивать сцену, Леннон. Здесь и сейчас – неподходящее время и место.
Я собираю все свое мужество, ощущая, как гнев кипит во мне, и резко выдергиваю руку, отступая от них обоих.
– Как раз подходящее, раз ты привел его сюда… зная. Как ты мог так со мной поступить? – слова рвутся наружу сквозь ком в горле и жгучие слезы, подступающие к глазам. – Он изменил мне, папа. Ты знаешь, что я застала его в постели с моей подругой, и ему было плевать!
Когда я рассказала об этом родителям, мама хотя бы сжалилась за то, что мне пришлось пережить. А отец… усмехнулся и сказал, что иногда ради общего блага стоит закрыть глаза на ошибки человека.
«Общее благо».
То есть альянс наших семей.
Вот что было для него важно. Его имидж. Его репутация.
Его бизнес.
Конечно, ничего не изменилось. Мне не терпится услышать, чем он оправдает то, что внезапно снова вталкивает Чендлера прямо передо мной. Я жду, затаив дыхание.
– Леннон... – мой отец тяжело вздыхает, словно я единственная проблема во всей этой истории. – Пожалуйста, хватит драматизировать. Мы уже это обсуждали. Чендлер хочет поговорить с тобой лично и извиниться за свою ошибку.
Из моих губ вырывается горькая, безмолвная усмешка как раз в тот момент, когда по щекам катится первая слеза. Я быстро поднимаю руку и смахиваю ее.
– Ошибка – это забыть про мой день рождения, а не переспать с моей подругой.
Чендлер открывает рот, чтобы что-то сказать, но я качаю головой и поднимаю руку, чтобы остановить его прежде, чем он успеет произнести хоть слово.
Я не хочу больше ничего от него слышать, и, кажется, я дала это понять, когда выбросила все, что у меня было от него, прямо на его газон, и сказала ему это в лицо.
– Ты ничего не сможешь сказать или сделать, чтобы изменить факт того, что ты меня использовал и не уважал. Если вдруг забыл, что произошло... Иди на хуй, Чендлер. Понял теперь? Это больше не повторится – несмотря на то, что мой отец закрывает глаза на твои измены и лживую чушь.
Я поворачиваюсь к человеку, которого начинаю видеть совсем иначе.
– От Чендлера я такого ожидала, – я делаю жест в его сторону, – а от тебя? Никогда в жизни я не была так разочарована.
Мой отец полностью игнорирует мои чувства, желания и потребности, ради чего угодно – лишь бы ему было удобно.
И я больше не могу.
Я больше не могу.
Выставлять передо мной того, кто предал меня, и настаивать на примирении, несмотря на измену, – вот, видимо, мой предел.
Это не я.
Это не та жизнь, которую я хочу.
Я прекрасно понимаю, насколько мне повезло с образованием, жильем и всем, что родители давали мне, и я благодарна за это. Но все это стоит цены, и я устала платить цену за любовь родителей.
Никто не должен чувствовать, что задыхается.
Никто не должен стоять один в комнате, полной людей, ощущая, что все смотрят именно на него.
Никто не должен чувствовать себя в клетке жизни, которую не выбирал.
А я так долго все это терпела. Я шла по проторенной дорожке и делала все, что мне говорили, потому что, несмотря на это удушье, я ненавижу ощущать груз ожиданий родителей.
Я хочу, чтобы они гордились, хочу стать такой, какой они мечтают. Но я истощена и измотана.
Больше не могу.
И не буду.
