Текст книги "Осколки тени и света (СИ)"
Автор книги: Мара Вересень
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)
Его крылья – паутинный контур серебром, мрак и раскаленная сталь, хищное горячее железо с алыми шипами. То, что толкает меня за грань, поет за его спиной, как ветер в хрустальных осколках. Это я – ветер, я пою внутри него тишиной и расту-прорастаю золотом по рукам, груди, лицу и тянущимся во мрак крыльям, по сердцу, по сути, насквозь-навсегда.
Я – в нем, а он – во мне.
Так было, когда он меня поймал. Так будет.
Глава 12
Когда я вновь ощутила под ногами твердь, мы находились так высоко в горах, что на горизонте еще можно было различить розоватую поволоку рассвета. Воздух, тугой и звонкий, пустой, и такой холодный что я, часто задышав, мгновенно замерзла и казалась себе прозрачной и крохкой, как кружево утренней наледи в оставленном на ночь на крыльце ведре с водой. А жаркая нега того, что произошло между нами в мерцающей пустоте пряталась на самом донце еще одним моим сокровищем. Нереальное и такое настоящее. Но до чего же холодно! Сейчас прижмусь к горячему и растаю. Уже таю, но дышать все еще никак и вовсе не от поводка, просто высоко очень.
Ине, самый обычный, сероглазый, с чуть помятым лицом и красными от недосыпа веками, растрепанный, с колким подбородком и щеками, поймал мои губы и поделился. Воздухом, теплом, завернул в плащ и обнял руками и невидимыми теперь крыльями. Может просто согревающий полог поставил, но мне приятнее было думать, что крылья.
Холод выходил дрожью, зубы клацали.
– И... И... К... К…
– Что? – он пытался и в лицо мне смотреть, и прижать потеснее, чтоб не дрожала, но только за волосы щетиной зацепился и принялся дергать вверх подбородком, чтоб те отстали. А все, поздно, попался.
– К-красиво. Только х-х-холодно, – вздрагивая еще и от смеха, ответила я и зарылась носом в грудь, пробираясь к коже между полами куртки и краями рубашки, а добравшись до вожделенного теплого, довольно засопела.
– Ты меня сожрать решила? Что принюхиваешься?
– П-пахнет х-х-хорощо, ж-ж-железом и л-л-л…
– Лавандой?
– Люблю тебя.
– Ну и д... Делать тебе нечего.
Знаем-знаем, ворчи-ворчи, так вкуснее.
Я, будто пьяная от его запаха и силы, которой он поделился вместе с воздухом, прижалась сильнее, сунула руки под куртку, обнимая, потерлась носом, лизнула. Кожа Ине покрылась пупырками, запах железа стал гуще, а внутри меня щекоткой разбегался смех.
– Зачем тогда ловил? – улыбаясь в ответ, спросила я и, не удержавшись, опять лизнула. Попробовала кончиком языка.
– Надо, – многозначительно проговорил Ине, снова покрываясь пупырышками под рубашкой и… везде. – Надо было перед выходом поесть, а не тащить сейчас в рот всякое… Хотя, хорошо, что не ела. Вот было бы зрелище если бы я тебя не удержал, и мы эпично пропахали бы склон моими лопатками или твоей ж-ж-ж перед толпой на обрыве. Я не эти новые летучие магмобили, мне как-то не доводилось прежде пассажиров возить.
– И чудесно, что ты не летучий магмобиль, меня в них укачивает. А еще хорошо, что ты одежки не теряешь, когда обратно оборачиваешься. Это было бы конечно интересно, но не всегда прилично.
– И откуда, позволь спросить, у тебя такой занятный опыт?
– Папа-ведьма. У него второй облик – ворон. И он вечно что-то терял при обороте, то рубашку, то носки. Мама всегда смеялась, что ему одежды нужно, как столичной кокетке. Тогда он ухмылялся, а потом курьер приносил очередное неприличное платье, и родители принимались ругаться и выяснять, прилично ли принимать неприличные платья от мужа, курьер мялся в дверях, соседи любопытствовали…
– Весело у вас было.
– Да, было, пока мама не заболела. Она будто таяла, и отец стал гаснуть вместе с ней. Они не хотели, чтобы я видела, как все случится, хотели, чтобы у них было немного больше времени, потому уехали сюда. Четыре года. Еще долгих четыре года я прожила в Нодлуте одна, зная, что они есть. Потом их не стало и...
Он потянулся, путаясь в волосах, поскребся колючим подбородком, обжег поцелуем, когда я потянулась навстречу, привстав на цыпочки, и алыми искрами в тёмной глубине, когда посмотрела. Горячо и щекотно дохнул на ресницы.
– И я тебя поймал.
– Это я тебя поймала.
– Ладно, сдаюсь, мы в одну лужу сели.
– Купание в одной луже еще ничего не дока…
– Поздно, ты без меня за пределы общины и шагу сделать не сможешь.
– Это подло. Ты – злобный демон.
– Даэмейн.
– Одно и то же. – И добавила: – Бесь…
– Будешь так себя вести, брошу здесь.
– Не бросишь. Я знаю.
– Ну еще бы…
– А здесь – это где? – я уже достаточно согрелась, а потому, повозившись, повернулась к нему спиной, а лицом наружу.
– Это Долина забытых голосов. Здесь самое долгое эхо.
– Почему его не слышно, мы здесь уже давно?
– Не достаточно. И тебе так важно услышать свое “и-и-и-к-к-к”?
– Нет, я хотела услышать свое “люблю тебя”.
– Можешь просто так повторить, или, знаешь, давай я побуду твоим эхо и мы уже спустимся, а то я ужасно есть хочу и уши мерзнут. Разве что ты хочешь избавить меня от этого неудобства каким-нибудь иным, кроме отрывания образом.
– Здесь? Здесь же холодно и снег вон лежит.
– Совсем немного, – дразнился паразит, рисуя у меня по животу пальцами, – снежников больше и они мягенькие, – шершавый подбородок потерся о шею, – а вон там, – кивок, – где островок хрустальных слезок, шнырек сидит. М потом совсем недавно тебя не беспокоило отсутствие вообще какой-либо поверхности кроме меня.
К концу тирады мне было уже не до странной растительности долины, с края которой в пропасть невообразимой высоты сыпалась водяной пылью, на лету превращаясь в снег, серебряная лента водопада. Общины отсюда и видно не было, а озеро казалось размером с ладошку. Где-то за частоколом вершин, скрытая туманом и мороками магических аномалий, простиралась земля Нодлута. Но Ине был прав, от танца его рук по моему телу все поверхности, кроме него самого, меня уже не беспокоили. Как и холод.
* * *
– Давай никуда отсюда не уйдем? – я гудела мухой расплющив нос, о грудь Ине уже прикрытую рубашкой.
– Давай, – тут же согласился он. – Только давай потом? А то теперь кушать хочется еще больше, а мне тебя вниз тащить.
– Там шнырек есть.
– Был. Ты его испугала своими воплями.
– Нечего было заставлять меня вопить.
– Зато не было слышно “и-и-и-к-к-к”.
– А “люблю тебя”? – я приподняла голову заглядывая в оба глаза по очереди.
– Эхо здесь не только долгое, но и избирательное, так что это как раз было. Много, громко. Шнырек же сбежал. – Лицо серьезное, а левая бровь ехидно на лоб уехала, будто знак вопроса.
– Придурок.
– Точно. Это он зря. Теперь бедному даэмейн перекусить нечем.
– То есть ты поэтому меня зубищами хватал за… везде?
– М-м-м… возможно. Возможно даже, что не я или не только я, – лениво ответил некромант.
Мягкие снежники – трава с мохнатыми шарами соцветий – уже не были такими мягкими, основательно примявшись, но это была проблема лопаток Ине, потому что я развалилась на нем сверху. Мерцал, жемчужно переливаясь, согревающий полог, поддуваемые ветром острые с твердыми радужными капельками на концах слезки тыкались в него, пуская по поверхности круги, как дождь по воде. Просунулась шоколадная бусинка носа с дрожащими усами, шерсть сливалась с травой, только краешки не то перьев, не то ушей, не то и того и другого настороженно топорщились поверх. Я не стала его выдавать.
Покосилась на жмурящегося на свет темного. И вот как ему такому обо всем сказать?..
– Как есть. Скажи, как есть, хватит маяться. Что там ночью стряслось такого, что у меня едва сердце не встало, а тебя всей общиной на край провожали? Отвлекал тебя отвлекал, а ты опять вся… гаснешь.
– Я убила Драгона Холина.
Ине сел. Расслабленность слетела с него так же быстро, как осыпался искрами свернутый полог. Ледяной ветер тут же стеганул по голой шее, но тяжелый плащ укутал плечи, а большая ладонь накрыла обе мои. Темные глаза смотрели на дно души.
– Я ждала тебя, открыла, а пришел он, и я позвала пламя. Он там, во дворе остался, кажется.
Я посмотрела на руки. Их я мыла тщательнее всего. Щипучим мылом и жесткой щеткой, до красноты, но сейчас мне снова мерещились бурые следы на коже, тлеющие по краю, словно хлопья пепла отброшенные порывом.
– Ничего, огонек. Ничего… Эверн?..
– Утром пришел. Уже после. Сказал – нужен…
– Некромант. Конечно. Это обязательно. Эленар, мне необходим точный текст твоего договора. Неприятная процедура и для обученного мага, когда случается вытаскивать через метку, а она даже не проявлена у тебя на теле, только на сути, но тебе придется…
– Я знаю. Я потерплю. Ромис уже пробовал, только у него не вышло, сказал… скользит и добавил много всяких других слов.
– Значит, спрошу у противной стороны. Идем. Нет, стой…
Ветер качнул траву, отозвавшуюся перезвоном, и над долиной пронесся тихий стон, мой, и шелестящее, как угли в камине “люблю тебя” в ответ.
Ине коснулся губами макушки и подхватил меня на руки, укутывая мраком и поющими тишиной крыльями из инея и огня.
* * *
Мы крались задами. Не моя была идея, но я поверила авторитетному мнению знатока душ о том, что вся община так и таращится с обрыва на озеро, ожидая либо узреть наше возвращение, либо порыдать над костями, и пойти с песнями и корзинками эти кости по склону собирать.
Я все замедляла шаг, но мы все равно приближались к дому. Ладони позорно взмокли, да и вся я под плащом Ине была мокрой от липкого холодного пота. Не помогали ни поддразнивания, ни уговоры с уверениями, что имея под рукой некроманта, соваться в дом с мертвецами бывает не только не страшно, а иногда познавательно и интересно.
– Может там его уже и нет, – привел последний аргумент Ине.
– Есть, – отозвалась прозрачная тень от едва начавших проклевываться листьями кустов мелкой дикой сирени в сотне метрах от дома и разродилась вампиром.
– Эверн, бездной тебя в… э-э-э. Так и крышкой можно хлопнуть, – как-то уж слишком охотно испугался опытный некромант.
– Было бы там чем хлопать, – криво оскалился Ромис, разглядывая меня, как диковинное блюдо, поданное на стол вместо ожидаемого и привычного. – Безопаснее было там, прямо на месте, охранок навертеть, на их счастье даже стационарные печати упокоения нашлись. Целитель из Верхнего города, что с отрядом Касы прибыл, ждет в охоронце с набором для посмертной экспертизы, помещение готово тоже.
– Где все? – беззаботно поинтересовался каланча, словно пропустил все сказанное мимо ушей. Да и выглядел он непривычно. Словно не хватало чего-то. В Долине мне некогда было об этом думать, зато теперь… Лопата! Ее не было. Как и неизменного рюкзака, неизменно полного гадостей и сокровищ.
Еще одна ухмылка в ответ от Эверна, “Я же говорил” – от Ине и предложение прогуляться через парадное крылечко от обоих. Я нашла в себе щепотку мужества отклеиться от руки, за которую хваталась, и кивнула.
– Что ты с ней такое делал, что она едва дышит? – послышалось позади тихо, но не настолько, чтобы не разобрать.
– Ее просто от летучих магмобилей укачивает.
– Фу-у-у, не напоминай.
Странно, ощущение, будто они таились, но сказано было все равно, чтобы меня отвлечь. Дальше я не вслушивалась. Стоило коснуться гладких деревянных перил, дом принялся урчать, подпевая ступеньками лестницы, приоткрыл дверь щелочкой, как раз чтобы я проскользнула, чуть касаясь плечами створки.
Мам, пап, я дома, и мой Ине пришел.
Глава 13
Если встать у края окна в моем “скворечнике” и прижаться к стеклу, можно немного видеть калитку, ведущую на задний двор с улицы. Так что я стояла и смотрела. Там отирался Олька. Он явился к дому, раскрасневшийся, без жилетки, с крыльями врастопырку. Рюкзак Ольгерт, перегнувшись, кинул через ограду, а лопату воткнул у столбика калитки, предварительно оглядевшись по сторонам с невероятно шкодливым выражением на лице. Отошел, полюбовался. Вернулся и перевоткнул чуть иначе. Дрогнул, присел, приподняв крылья домиком вслед за плечами, будто на него прикрикнули, отскочил и с видом “меня тут не было, а если и был, то не я”, расхлябанной походкой удалился прочь, кажется, даже насвистывая – слишком уж характерно губы сложил.
Вот и все. Я не видела ни Ине, ни Ромиса, ни тем более тела Драгона. Только ощущение, что кусок картинки вырезали. Вот стояла “золотко” у калитки, бдила, и нет. Зато за следующие пару часов у дома прогулялся едва не весь посёлок. Даже плечистые парни из военного лагеря. Все будто-бы по делам, а сами зырк в окошко. В кухонное смотрели чаще всего, оно ниже.
Чтобы отвлечься, я взялась готовить обед. Не то чтобы из рук все валилось, но я то и дело замирала, прислушиваясь к звукам снаружи, которыми дом гудел в трубе над очагом: птицы, ветер, шелесты и шорох, потрескивание, отголоски разговоров, осторожные шаги очередного любопытного…
Меня качнуло и оказалось, что под щекой – куртка, а под ней тихонько стучит мое теплое. Я постаралась разлепить глаза, но угольки зашептали что-то на ухо, а руки мягко опустили на кровать.
Ине…
– Спи, огонек, – сказал он, потерся прохладным носом о щеку, выпутал что-то у меня из волос, должно быть петрушку, пробормотал о хозяйках, ведьмах, способностях и голодных некромантах и добавил свое “лит’маре”.
От его волос, перебивая запах горячего железа, пахло сырым ветром и землей, тяжелым терпким дымом итой стороной.Тамничем не пахнет. Это отсутствие запахов совершенно особенное, как итатишина. Но мне было спокойно. Даже когда он ушел, небрежно набросив край покрывала мне на ноги.
Снилась Долина и играющие в снежниках зверьки, качающиеся над головой хрустальные слезки, солнце в бездне синевы, на которое можно было смотреть не щурясь, белая комната с белой, привязанной к потолку плетеной колыбелью и висящим над ней черно-красным ловцом с гранатовой бусиной в центре, той, что я отдала Ине вместе со своим сердцем. А еще колыбельная. Без слов, только музыка. Флейта.
Проснувшись, долго не могла понять, уже раннее утро следующего дня или еще вечер сегодняшнего. Жемчужные сумерки смотрели в окно. Какой-то торопыга сиганул на крыльях над улицей, хотя в поселке летать было не принято. Тень задела краем стекло.
Шевелиться не хотелось, но сбившаяся невестина хламида обернулась вокруг бедер и комком собралась под спиной. Пришлось вставать. Каждую косточку ломило, будто это я Ине ловила под обрывом, а не он меня.
Прижалась к окну – “золотко” караулила у входа во двор. Чья-то шаловливая ручонка повязала на черенок алую ленту с хвостиками вербеницы и колокольчиком. И я даже догадываюсь – чья. Впрочем, тут могли быть варианты, мимохожих проходимов было более, чем достаточно.
В кухне говорили. Дом, был бы собакой, хвостом бы вилял от усердия, изо всех сил старался мне угодить. Голоса просочились в щель бесшумно приоткрывшейся двери вместе с до крайности аппетитным запахом. В животе завыло гулем, даже самой неловко стало, но я не торопилась бежать утолять голод, любопытство оказалось сильнее. Да и знала, появлюсь – замолкнут, заговорщики.
– Основополагающий принцип любого статичного защитного контура – непроницаемость, – немного занудно бухтел некромант, и я представила его расхаживающим вдоль стола с ложкой в руках, за которой он поднялся, потому что сразу взять забыл, а теперь забыл, что к тарелке шел. – С динамическими все немного иначе, и проницаемость может быть избирательной или, если это система контуров, как в боевых щитах… Да что я тебе, как младенцу, на пальцах?..
Рука поднялась, ложка была замечена, опознана и донесена наконец до стола. Скрипнул стул.
– Я понял, – вальяжный голос Эверна был, как у разомлевшего в тепле кота. – От трещины не рухнет, но будет…
– Сквозить, – сквозь зубы и с набитым ртом.
– Я хотел сказать – подтекать.
– Не суть. Она в доме, то есть внутри контура – никто не слышит, и я тоже. Только эхо очень тихо, а у меня в голове бывает… по-разному.
Некоторое время были только звуки приема пищи. Суп какой-то… Живот снова напомнил о себе, но я шикнула на него, на цыпочках, будто меня там, внизу, может быть слышно, прокралась за одеждой в соседнюю комнату, а потом чуть дальше – в ванную. Звуки следовали за мной.
– Холин? – вдруг спросил Ромис так отчетливо, будто стоял рядом, и я, вздрогнув, просыпала большую часть банки с пенным порошком. От лаванды защипало в носу, а вода сделалась лиловой, как синяк.
– Я сделал, что нужно, – коротко, жестко ответил Ине.
– Не встанет?
– Нет. Он сам ушел. На призыв явился, но говорить не стал.
– А заставить?
Короткий смешок и:
– Не мне его заставлять. Я бы его к порогу не вытянул, если б ему самому не захотелось на меня посмотреть.
– А поводок? Я видел – остался. На сути, телом она свободна.
От зябкой дрожи я спряталась в горячую воду. Помогало слабо. Шнурки, стягивающие края рукавов наряда невесты оставили розоватые, вдавленные в кожу следы запястьях после сна. У Драгона следы на руках были куда страшнее этих моих. До дна проело горящим железом. Теперь не больно.Там– не бывает. Только память о том, что может болеть.
– Он и хотел бы отпустить, но не может, сам как на цепи. Это… страшно быть прикованнымтак.
– Не передумает? – Эверн говорил спокойно, но дом слышал его и я слышала его, будто смотрела в глаза. Там было столько… Злоба, сытое удовлетворение, омерзение. Страх.
– Очень вряд ли. Его старший брат учил меня. Они похожи. Сутью. Только этот как… лист бумаги, сначала смятый в комок, а потом расправленный. Только заломы остались. Оба – упрямые темные сволочи, которым не повезло с совестью.
– Ее у них нет, – усмехнулся Эверн.
– Как раз есть, а это очень неудобно там, в их мире.
– Ты тоже темный.
– Именно, у меня как раз совести нет только необходимость и обязанности, вместо совести у меня глупый сполох, привязанный поводком на сути и силе к искореженной тени за гранью.
Ине отодвинул тарелку дальше, потер лицо ладонями, сжал виски, выдохнул. Потом оперся на скрипнувшую спинку стула, качнулся, поднял голову вверх, почти запрокинул, и прямо сквозь перекрытие этажа и стены – посмотрел. Так, что мне тут же сделалось жарко в остывающей воде. Голова клонилась к плечу – потереться, словно там лежала его рука.
Наар’ти… Лит’наре’ин…
Запело, вспыхнуло, побежало огнем под кожей, раскатываясь обжигающими бусинами.
– Но как она?.. – заговорил Эверн, и Ине отвел взгляд.
Хрупнул стул, встав на все четыре ножки. Разжались стиснутые пальцы. Мои. На ногах тоже. Ныла прикушенная губа. Успокаивалось колотящееся сердце, огненные бусины таяли. Довольная своей проделкой тьма, обдав волной мурашек напоследок, спряталась.
От воды парило, одуряющий запах лаванды снова щипал в носу, но пена уже осела синюшно-серыми хлопьями. Я потянулась за полотенцем, выбралась, расплюхав воду, торопливо вытерлась и так же торопливо принялась натягивать на влажную кожу сопротивляющуюся натягиванию одежду. Мерцающие огненно-рыжим волосы лезли под воротник, цеплялись за пуговицы, пока я не скрутила их пучком на затылка примотав шнурком от рукава. Красным. Вот мы с “душечкой” теперь как сестрички. Осталось только вербеницы натыкать.
– У меня в голове не укладывается, – снова Эверн, – она же…
– Потянула через меня по связи, – как ни в чем ни бывало продолжил Ине, а что у меня ванна вскипела, так это исключительно мое воображение. – Тень к тени, огонь к огню. Иначе не вышло бы. Она латентный маг и ее никто не учил, не рискнули, только минимум. Ведущий – природный, стихийный по огню, второстепенный – слабый темный. Ее отец ведьмак и, как сказала Эленар, – вечное пламя, феникс, а мать, хоть и нола, тоже из темных.
– Ходили слухи, что бывший глава надзора – бастард Крево, носителей сути огневрана, выходит, правда. Теперь ясно, с чего Холины так в не вцепились. Впрочем, ее сложно отдать, она такая… теплая. О-о-о, серьезно? Мне тебе говорить, чтоб когти подобрал?
– Оно само, – буркнул Ине и наверное, когти убрал быстро, а ощущение обернувшегося вокруг меня кокона отпускало медленно.
Надо же, собственник какой, а в Светлом лесу чуть за несколько литров сомнительных жидкостей не продал.
– Поверь, я понимаю, – отозвался вампир пристукнул по столу пальцами. – А так же понимаю, что все, что мы нагородили и напридумали, теперь никуда не годится. Я тебе здесь не помощник, у меня нет власти над тем, что уже не живет, а ты не знаешь, как избавить Эленар от привязки. Знал бы – уже сделал бы. Вариантов нет.
– Есть, – ответил некромант, улыбаясь, широко и немного безумно. – Как говорил наставник, у таких как мывсегдаесть еще вариант.
Глава 14
Дверь в охоронце, видимо, специально такой сделали – чтобы она никогда плотно не закрывалась и можно было в удовольствие послушать, что происходит. Ольгерт, как истинный ириец, пропустил даму вперед, так что мы с ним вдвоем совершенно случайно мимо проходили и остановились поздороваться, а здороваться в общине было принято долго, чтобы успеть все новости обсудить.
– И вы утверждаете, что это не ири Пешт убила? – раздувался индюком Каса и его пестрые крылья с широкими округлыми маховыми перьями возмущенно подергивались. В последние дни вой все чаще расхаживал с крыльями напоказ, хотя сразу по приезду носил сложенными в компактные валики за спиной и драпировал плащом. Совсем тут обескультурился у нас и одичал. Так, глядишь, и летать начнет по хотению, а не по надобности.
– Нет, не она. Я в отчете изложил все очень доступно и очень понятно, чтобы даже умственно никуда не спешащие и далекие от темной магии индивидуумы могли понять, что сработала защита, которую я лично лично на ири Пешт настраивал. Ничего запрещенного, все в рамках. Послойная схема приложена к отчету.
– Какая еще защита? Как? Это был огонь, а вы…
– Я сильномогучий некромант. Показать?
– Что показать?
– Могущество.
Ольгерт всхрюкнул и я на него зашикала, хотя у само внутри щекоткой прыскало. Ине я не видела, но точно могла сказать – лыбится, и препохабно.
– Холин вне категории! – вспылил Каса. Ине в совершенстве умел выводить из себя окружающих, прикидываясь придурком. Уж я-то знаю.
– Я может тоже вне категории, – самодовольно надулся некромант. В щелку мне было немного видно как он развернул плечики по всю ширь. – Некогда мне в за границу карантина мотаться аттестацию проходить.
– Попросим эксперта.
– Это кого это? Мальчишку инквизитора? У него допуска нет.
– Откуда вы знаете.
Ухмылка. А на языке так и вертелось про сильномогучего некроманта.
Инквизитора я видела. Он и Лодвейн были в поселке. Вампир остался в охоронце с Касой, а инквизитор ходил куда-то с Ине. Наверняка к месту захоронения. Ирийцы своих хоронили очень редко. Только старейшин или сильных магов-целителей. А в землю не закапывали вообще. В горах особенно не покопаешь. Обряженные в вышитые саваны тела со сложенными на груди крестом руками, над которыми помешался крылатый оберег из серебра, меди или глины, укладывали в плетеные из лозы и травы колыбели и прятали в естественных пещерах высоко в горах. Обычных жителей сжигали так же уложив в колыбель, а прах развеивали с обрыва над водой, чтобы и ветру и земле.
О похоронных традициях меня просветил Олька, я в отместку рассказала ему про скитавшихся над миром демонах и продавших свою суть за возможность пройти, а инквизитор оказался мне знаком. Я словно наяву слышала голос Драгона, говорящего мне, тогда еще действительной жене, об Арен-Фесе, его юном ученике и обязателном кураторе от инквизиции для всех темных вне категории. Имени Драгон тогда не назвал, но я слышала как кивнувший мне Лодвейн обращался к худощавому парню
Арен-Тан. Странная прическа с выбритым на виске знаком, тусклые как старое зеркало глаза. Узнал? Миг и скользнувший по мне взгляд выбил мир из-под ног и придавил одновременно, а потом Ине вышел и встал между ним и мной. А вечером лекцию читал как некрасиво подслушивать и шпионить, что Ольгерт плохо на меня влияет и чтобы я с ним не водилась. И с Ромисом тоже. Особенно – с Ромисом.
– Я с ним не вожусь, теперь ты с ним водишься. И вообще он сам приходит.
Но если Ромиса, как истосковавшегося по теплу пса, всегда тянуло на кухню, то Ине словно кот неизменно отирался рядом с большим камином в холле. Никаких кресел. Он просто разваливался на ковре. Мог еще и подушек с пледами натащить.
– Что за ужас! Вдруг кто придет, а тут посреди зала гнездо?
– Здешний народ должен понимать толк в гнездах. Их исконное жилище – углубление в скале, оплетенное изнутри по стенам прутьями, называется хнежд, прямо как их похоронные корыта, и там нет никакой мебели только очаг, циновки и подушки. И потом, в этих игрушечных креслах мне тесно.
– Откуда ты столько знаешь об Ирии? Когда мы только сюда шли, ты говорил, что никогда здесь не был, и тут вдруг – Долина, гнезда…
– Не все предки такие, как дедушка Хелл, некоторые из не таких тут бывали, некоторые из некоторых иногда делятся или просто вспоминают громко, а мне слышно.
Я привычно собирала с тесных кресел его плащ, куртку и еще что-нибудь из одежды, что в данный момент времени казалось ему лишним. Сапоги вообще могли прятаться по разным углах. Иногда в одном из кресел обнаруживалось “золотко”, а в другом – уложенный рюкзак, и тогда это означало, что мой Ине уйдет вечером.
– Обязательно оповещать всю общину о том, что мы собираемся делать ночью? – по случаю спросила я, немного ревнуя к блестящей от осознания своей незаменимости лопате.
– Или днем…
– Или днем.
– Или утром…
– Или у… Ине!
– Да?
Мой возмущеный взгляд против его игриво-ехидного. Без вариантов. Я в проигрыше.
– Я так не могу.
– Можешь, – таинственно улыбнулся он. – Не веришь?
– Золотко сейчас сама к калитке побежит? Или ты метнешься?
– Ты невероятно прекрасна, когда искришь, сердечко мое, – умиротворенно зашуршал некромант. – Пусть и другим радость будет. Лучше обсуждать лопату у ворот ири Пешт, чем очередной темный всплеск и погибших. И пироги лучше испечь на всякий случай, а не по случаю. И потом, пока “душечка” бдит никто в гости не сунется. Разве что ба или твой настырный хранитель.
– Это правда, что он хочет уйти?
На Ине было невероятно приятно смотреть сверху, очень уютно и тепло, даже когда камин не горел. Но чаще всего – горел, и в темных глазах мерцало по такому же камину, а подсвеченная огнем кожа становилась цвета местного красноватого меда. Так и тянуло попробовать. Но “золотко” сегодня коротала вечер с нами, а значит – нечего и представлять.
– Откуда знаешь, что хочет? – спросил Ине.
– Ну, – я пожала плечами, – слышала.
– Он еще сам не решил, но Лодвейн его назойливо и решительно соблазняет размером королевского бонуса для добровольцев и величиной памятника, который ему за эти чары отгрохают, если вдруг что. Однако хладен анФеррато пока что реально заинтересован только в чистом личном деле и нетленной славе, с которой это новое личное дело начнется.
– Посмертно?
Ине хохотнул, цапнул меня за щиколотку, дернул, и я оказалась низвергнута в подушки и поймана в капкан его рук.
– Посмертная слава Эверну до бездны, – урчал котом некромант. – Как тебе в гнезде?
– Приятно.
– Вот и отлично. Мне осталось несколько дней, и я смогу все бросить там.
– Ине… Ты сейчас себя уговариваешь или меня? Я все равно никуда отсюда не денусь. Да, я не слышу поводка рядом с тобой, но ведь невозможно быть все время настолько рядом, если уехать. Ты не сможешь никуда отойти, ни на минуту. Ты знаешь это сам. Ты все равно на месте не усидишь. Так что лучше пусть будет, как сейчас. Я – здесь. И ты, как получается и когда можешь. И “душечка” так и быть, пусть караулит, главное, в постель ее не тащи, там и так тесно.
– Ты сейчас себя уговариваешь или меня? – будто мое эхо спросил Ине.
– На постель?
– Я легко обойдусь без постели, ты же знаешь, и не пытайся меня обмануть, я слышу тебя и понимаю. Как бы ни было уютно в клетке – она останется клеткой. Даже если ты и не собиралась отсюда никуда уезжать, важно чтобы у тебя была эта возможность. Я что-нибудь придумаю, огонек. Я обязательно что-нибудь придумаю. Или останусь здесь, надоедать тебе, пока сама меня не выгонишь.
Этот разговор в разных вариациях случался не раз и не два. Несколько дней прошли, и еще несколько дней, и еще. Отряд ира Касы перебросили куда-то к границе, где становилось все хуже. В поселке стало тихо. Тише чем было, потому что с Касой ушли многие мужчины. В основном – свободные. Контракт Ине к моменту их ухода был исполнен. Теперь мое сердце куда чаще оставался со мной ночью, днем, утром. Поручал “золотку” охрану задней калитки и приходил домой, чтобы разделить со мной мою уютную клетку.
Глава 15
У Ине было еще одно место в доме, куда его тянуло с завидным постоянством – конец коридора, где опускалась лестница с мансарды и где дом прятал в стене дверь в детскую. В этот раз я обнаружила его сидящим у стены. Из-под прикрытых век просвечивало алым, голова чуть клонилась к плечу, затылок касался невидимого Ине, но прекрасно видимого мне косяка. Лестница была опущена. Он занял почти весь коридор поперек. Сложился в коленях, когда я прошла мимо и пальцами босой ноги прижал край юбки.
– И что ты там делал? – как бы между прочим спросила я, устраиваясь на лестнице воробьем, но развернулась боком и ногу вытянула так, чтобы мыском туфли касаться его. Не очень-то и тянулась. Одна нога Ине так и осталась согнутой, а вторая почти упиралась в противоположную стену.
– Проверил, хорошо ли ты спрятала мой подарок, – нараспев ответил он, словно продолжая прислушиваться к чему-то. Знакомая картина, видела неоднократно. Опять родственники решили пообщаться? Интересно, как давно он спал?
– А говорил, что не станешь смотреть, – я пошевелила ступней у него под коленкой. Страшный некромансер посмотрел одним страшным алым глазом, но я не устрашилась. Вот если бы обоими…
Цапнул меня за щиколотку и шикнул.
– Что? – я спросила беззвучно, но он услышал и снова одним глазом посмотрел, уже другим.
– Поет. И они все молчат. Ты не представляешь, как это восхитительно.
– Что именно?
– Тишина и флейта. Так чуднó… Я знаю мелодию. Впрочем, ее мог слышать и кто-то другой. Это похоже на колыбельную. Розовая заря полосой над горами, много воздуха, серебряные шпили башен, ветер на лице. Так я вижу. Еще свет. Золотой. Нездешний. Так похожий на твой, огонек.
Он погладил по ноге, и вдруго вскочил, сдернул меня с лестницы и вскинув на плечо поставил ногу на ступеньку.
– Куда! – завопила я, понимая, что мы такой конструкцией однозначно не впишемся в проем наверху.
– Посмотреть на мой подарок, ты на него давно не смотрела, – проигнорировав мой вопль, Ине зашлепал по жалобно застонавшим ступенькам.
– И сейчас не хочу, меня от него тошнит.
– Ты же еще не смотрела.
– Еще не смотрела, а уже тошнит, – ляпнула я, упираясь ногой в потолок и поняла, что да, действительно, тошнит. Ездить вниз головой животом на плече после двух чашек чая не очень-то комфортно. О чем и сообщила. Ине замер, обдумывая мои аргументы и объяснения, я продолжала изображать подпорку, сползающая по ноге юбка грозила нарушить приличия.
