Текст книги "Без твоей любви этот мир не для меня (СИ)"
Автор книги: Мара Евгеника
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)
Глава 22Приговор
Савва
Я снова опаздываю на судебное заседание.
Чёртовы пробки, чёртов больница вместе со врачами, чёртова жизнь.
Мой адвокат уже на месте – прислал сообщение: «Судья ждёт. Гоните».
Паркуюсь у суда, вылетаю из машины, бегу по ступенькам.
В коридоре – она.
Марина.
Стоит у окна, бледная, худая, волосы стянуты в тугой пучок. В чёрном деловом костюме, который мы долго выбирали ей в прошлом году, потому что она после очередного скандала решила пойти работать. Костюм сидит на моей малышке мешком – похудела сильно. Под глазами – круги. По ее внешнему виду понимаю, что она не спит.
Я это знаю точно, потому что тоже не сплю.
Не могу без нее. Каждую ночь представляю её рядом с собой. Трогаю ладонью простыню – холодную, пустую, – словно её тело должно быть там. Но его нет...
Я сам выбрал этот путь. Сам подписал бумаги на развод. Сам сказал «да» в зале суда.
Так почему же мне так больно?
Почему каждую ночь просыпаюсь от того, что кажется – она дышит рядом? Что её волосы щекочут моё плечо, что её рука лежит на моей груди, что она шепчет: «Савва, мне холодно».
И я просыпаюсь. Но…
Рядом пустота. Только я. Только тишина. Только эта проклятая одинокая кровать.
Переворачиваю подушку. Вдыхаю запах, который просто помню. Задерживаю дыхание, чтобы не выдохнуть. Чтобы этот фантом остался во мне. Чтобы не исчез окончательно.
Смотрю в потолок. В голове – Маришка.
Вытаскиваю телефон. Смотрю на её фотографию – ту, где она смеётся. Машка на руках, море, солнце, прошлое лето. Мы были счастливы. Или мне только кажется?
Марина оборачивается, смотрит на меня.
Вижу, как её взгляд цепляется за моё лицо. За синяки – под левым глазом и на скуле. За руку в гипсе. За то, как я держусь за бок – сквозь боль, сквозь усталость.
В любимых глазах – испуг. Напряжение.
На секунду – только на секунду – мне кажется, что она сейчас подойдёт, дотронется, спросит: «Что с тобой?». Но…
Марина не подходит. Она поджимает свои красивые губы, и из ее рта вылетает плевок яда:
– Ну что, герой-любовник? Всё же нашёлся тот, кто обломал твои шаловливые ручонки?
Голос – колючий, язвительный. Но…
Я все равно слышу в нем дрожь. Знаю, что кукла моя дрожит от злости и от страха. От того, что не знает, как ещё спрятать свою боль.
– Не угадала, – отвечаю спокойно, хотя внутри всё кипит. – Но… это не важно. Опоздал, потому что Ваня заболел.
Марина вздрагивает. Ее прямо передергивает, когда слышит имя мальчишки.
Ванька на самом деле оказался ужасно «чахлым». Я устроил его в детский сад, но...
Он постоянно болеет. Сегодня позвонила медсестра, сообщила, что высокая температура. Пришлось ехать за ним, потом вызывать врача, потом няню...
Хочу об этом рассказать Маришке и говорю, но только мысленно.
Пока произношу свой невысказанный вслух монолог, вижу, как меняется лицо Марины. По нему понимаю, сейчас «крышечку сорвет».
– Ты бы лучше о своих детях думал! – голос жены срывается на высокие ноты. – Тебе на нас... ладно, на меня наплевать. Но ведь и на детей тоже... Ты же об этом... об этом нагуляше думаешь! Он же тебе дороже родных детей! Родитель хренов!
Делаю глубокий вдох. Считаю до трёх. Вспоминаю, что она – мать моих детей. Что ей больно. Что она не спит ночами. Что она не в себе...
– Марина, – произношу тихо. – Я с детьми вижусь почти каждый день. Вчера только со всеми ездил на развлекаловку. А Ваня... он просто слабый. Маленький же. Его любить некому...
– Да плевать я хотела на твоего Ваньку! – выплёвывает она. – Пусть бы сдох он! Всем бы легче стало...
От ее слов у меня внутри что-то обрывается и падает планка.
Чувствую, как кровь приливает к лицу, как сжимаются челюсти и пальцы в кулаки.
Резко хватаю Маринку за руки – она взвизгивает, дёргается, но я держу крепко. Трясу.
– Как ты можешь?!
Мой голос срывается на рык.
– Ты мать пятерых детей! Ваня – человек, ребёнок, малыш! Что значит – пусть сдохнет?!
В её глазах – страх. Настоящий. Она не ожидала. Она никогда не видела меня таким, потому что я сам себя не узнаю.
– Отпусти! – шепчет она.
В ее голосе – слёзы.
– Отпусти, больно...
– Тебе больно? – продолжаю рычать, не отпуская ее. – А ему, Марина? Ему не больно? Мать умерла… У него есть тетка с мужем алкашом и пятью парнями. Он им не нужен… Он никому не нужен… кроме меня… А ты желаешь ему смерти? Как ты можешь?!
За моей спиной раздаётся голос – спокойный и ледяной.
– Савва Андреевич, отпустите свою жену.
Судья. Стоит и смотрит на нас поверх очков. Лицо непроницаемое.
– Свои конфликты решайте вне здания суда. Но.., – она делает паузу, – я всё услышала и поняла.
Отпускаю Марину. Она отступает на шаг, трёт плечи. Смотрит на меня – с ненавистью, с болью, с чем-то ещё. С тем, чего я не могу прочитать.
Поворачиваюсь к судье. Сглатываю. Киваю.
– Извините, Александра Павловна, – произношу тихо. – Это больше не повторится (история судьи живет в книге «Резонансная измена. Не заплачу и не закричу»).
– Пройдёмте в зал, – говорит судья безэмоционально. – У нас заседание.
Мы заходим в зал. Марина садится на свою сторону, я – на свою.
Адвокаты раскладывают бумаги.
Судья листает дело.
Тишина такая, что слышно, как тикают часы на стене.
Я смотрю на Марину. Она сидит прямо, руки на коленях, взгляд – в стену.
На меня не смотрит. С тех пор как мы вошли, она ни разу не посмотрела в мою сторону.
Судья поднимает голову.
– Уважаемые стороны, – говорит она. – Я изучила все материалы дела, выслушала обе стороны, ознакомилась с заключением органов опеки и результатами психологической экспертизы.
Марина замирает. Вижу, как напряглись её плечи.
– Суд постановляет, – продолжает судья, – расторгнуть брак между Мамонтовым Саввой Андреевичем и Мамонтовой Мариной Михайловна, зарегистрированный...
Слова падают в тишину, как камни.
Чувствую, как внутри меня о ребра колотится сердце, словно хочет вырваться наружу. Оно стучит так громко и больно, что мне нечем дышать.
– Место жительства несовершеннолетних детей – Мамонтова Вячеслава, Мамонтовой Ии, Мамонтова Платона, Мамонтова Ильи, Мамонтовой Марии – определить совместное. Стороны осуществляют воспитание и содержание детей в равной степени, с правом проживания детей с матерью.
Судья делает паузу и смотрит на нас, словно еще ждет, что кто-то из нас скажет «нет».
– Отец имеет право видеть детей в любое удобное время, предварительно согласовав график с матерью. Алименты на содержание детей взыскиваются с отца в размере... – судья называет сумму, но я уже не слышу. Да и мне все равно, я своим детям отдам все…
Смотрю на Марину. Она сидит, не двигаясь. Лицо бледное, губы сжаты. Она выиграла. Она получила то, что хотела. Развод. Свободу.
Почему же она не радуется?
– Решение суда может быть обжаловано в апелляционном порядке в течение месяца, – заканчивает судья. – Заседание закрыто.
Все встают. Адвокаты собирают бумаги.
Марина поднимается – медленно, как будто ей тяжело.
Я подхожу к ней.
– Марина.
Она поднимает голову. Смотрит на меня. В её глазах – слёзы. Но…
Она их не проливает.
– Ты получила что хотела, – говорю тихо. – Довольна?
– Да, – отвечает она. – Получила и довольна…
– Почему тогда не улыбаешься?
Она молчит. Долго.
Потом без слов разворачивается и уходит. Смотрю ей вслед. Прямая спина, тугой пучок, тонкая шея. Моя жена. Нет…
По документам уже не моя.
– Марина, – окликаю я.
Она останавливается, но не оборачивается.
– Я всё равно буду рядом, – говорю. – С детьми. С тобой. Если захочешь.
Она молчит. Потом тихо, так, что я едва слышу:
– Не хочу.
И уходит.
Я остаюсь в пустом зале. Сажусь на скамью. Смотрю на свои руки. Левая в гипсе. Ладонь правой забинтована, потому что кожа содрана до мяса. Но…
На безымянном пальце обручальное кольцо, которое так и не снял.
И никогда не сниму!
Потому что я безнадёжно и навсегда женат на невозможно любимой женщине!
Достаю телефон. Снова смотрю на экран, где Марина с Машкой на руках, смеётся.
И тут раздается звонок. Няня Вани.
– Савва Андреевич, мальчик плачет. Температура не спадает. Он зовёт вас. Когда вы приедете?
– Скоро, – говорю на тяжелом вздохе. – Скоро буду.
Выхожу из здания суда. На улице – серое небо, мелкий дождь. Сажусь в машину, смотрю на здание. Там, за окнами, только что моя жена стала мне бывшей.
Завожу мотор. Еду к Ване. Маленькому, больному, который зовёт папу. Который остался совсем один.
В зеркале заднего вида – здание суда удаляется, становится маленьким, исчезает.
Еду вперёд. Не знаю, что ждёт меня там. Но…
Я еду, потому что останавливаться нельзя.
Потому что если остановлюсь – рассыплюсь.
И я не знаю, как потом собрать себя из трухи.
Еду и вспоминаю вчерашнее. Объект, подрядчик, упавшая балка, и мой альпинис полетевши следом за ней.
Я прыгнул за ним, потому что его страховочный трос оторвался. Успел схватить его в последний момент. Но...
Руки – не уберёг. Еще и лицом – об угол.
Марина сказала: «Герой-любовник».
Она не спросила, что случилось. Не спросила, больно ли. Не спросила, нужна ли помощь.
Она сказала: «Пусть сдохнет».
Закрываю глаза. Передо мной – Ванька. Маленький, худенький, бледный. Он лежит с температурой, зовёт маму.
И я не могу. Не могу его бросить.
Как не смог бросить Марину.
Как не смогу бросить своих детей. Даже если они меня ненавидят.
Я люблю их. Всех. Даже свою дурынду. Особенно её.
Потому что без неё я – никто. Пустое место. Человек, который обещал быть с ней всегда.
И я буду. Даже если она не хочет. Даже если она будет гнать меня всю жизнь.
Я все равно буду рядом. Потому что это – любовь. А может и безумие. Для меня это неважно…
Глава 23Глоток свободы
Марина
Утром открываю глаза с ощущением, что не спала от слова совсем.
Я живу с таким чувством с момента моего возвращения из больницы. Нет…
Нормально сна у меня не было после того, как Савва окатил меня дерьмом своей измены, превратив мою жизнь в ад. Да…
Именно с того вечера я нахожусь в состоянии какого-то бесконечного бодрствования – тело устало, но мозг не выключается. Ни на минуту.
Ложусь на постель. Трогаю его подушку – пустую, холодную. Утыкаюсь в неё лицом, вдыхаю. Ещё остался его запах – слабый, едва уловимый. Но… Мне хватает. Трогаю пальцами простынь и наволочку – с ощущением, что Савва лежит рядом.
Закрываю глаза – и он здесь.
Провожу пальцами по его плечу, по его руке. Перехожу на грудь – широкую, мощную. Трогаю волоски, ощупываю кожу. Спускаюсь ниже – чувствую кубики пресса, твёрдые, как камень. Ещё ниже.
Прижимаюсь лицом к его груди – воображаемой, но такой реальной. Слышу сердцебиение. Его запах. Мой любимый запах. Запах мужчины. Запах дома. Я бы так и дышала им. Вечно.
Пальчики скользят ниже. Трогаю глубокий пупок. Дохожу до резинки трусов – Савва всегда носит сатиновые. Я помню, как они скользят под моими пальцами. Проскальзываю под резинку. Иду ниже. Касаюсь.
Святые небеса…
Когда я понимаю, чего касаюсь, стону от ощущения полноты в руке – воображаемой, но до дрожи реальной.
Облизываю губы, потому что хочу коснуться губами. Взять в рот. Проскользить от головки до самого основания.
Снова стону. Но…
Теперь от понимая, что мне плохо без него – и физически, и душевно.
Я тоскую. Хочу его. Хоть на пять минут. Хоть на несколько секунд, чтобы быть кожа к коже.
Чёрт, хоть объявляй перемирие.
Не могу без него. Этот гад мне нужен – как кислород
Делаю глубокий вдох. Утыкаюсь лицом в подушку. Приоткрываю глаза – за окном утро.
А я всё с этим фантомом предателя, без которого не могу жить.
Еле собираю себя в кучу.
За завтраком даю распоряжения экономике Нине, двум няням и детворе.
С полным отсутствием настроения еду в офис к управляющему Ивану, который теперь по настоянию Мамонтова рулит всем.
Не могу не отметить, что решение Саввы было правильным.
Теперь, с появлением Ивана, моё каждодневное присутствие в фирме не требуется. Все вопросы решает протеже Савки.
Я так номинально, если только подписать документы.
Карпов пока ещё работает в компании.
Выйдя из лифта, я сразу сталкиваюсь с Карпом.
Он смотрит на меня волком.
– Ну что… Привет, разведёнка с пятью прицепами, – язвит Славка.
– Мои прицепы тебя не касаются, – отвечаю холодно. – Со своими разберись...
– Ну да, ну да…
Карп криво улыбается.
– Думаешь, ты кому-то нужна с детьми? Да… еще и с таким выводком… Подумала бы о том, как дальше жить, и начала бы устраивать свою личную жизнь. Правда, такой хомут на шею мало кто захочет взвалить…
– Зачем мне это? – бросаю на ходу по инерции.
– Ну например, потому что вдруг бог не поможет в очередной раз твоему Мамонтову – и останешься ты вдовой. Хотя, может, вдовой лучше, чем разведёнкой? – снова зло язвит Карпов.
– В смысле – бог не поможет?
От слов Славки физически ощущаю холод, что пробегает по меня спине.
– Подожди. Ты что, не знаешь, что ли?
Удивляется Карп.
– На стройке же произошло ЧП, – небрежно бросает он. – Упала балка. Альпинист сорвался – страховочный трос оборвался, он полетел вниз. Мамонтов сразу же прыгнул за ним, потому что ещё не успел снять экипировку. Чудом поймал этого долбоеба. Сломал руку, разодрал ладонь и мордой шваркнулся об угол. Подробностей не знаю. Мамонт мне сам не докладывал. Презирает.
Последнее слово Карпов не говорит, а выплевывает через губу.
Меня дергает и от информации и от его тона.
– Ты у Ваньки спроси. Он сейчас вроде на больничном ещё. Еще у него этот выебок чужой болеет…
Услышав про нагуляша, чувствую, как сердце колотится в глотке, как слова застревают на кончике языка. Но…
Карпу отвечаю сухо:
– Тебя не касается. Со своими проблемами разбирайся.
У самой в голове целый водоворот мыслей, потому что мне на самом деле становится страшно.
Правда страшно.
А если бы с Савкой что-то случилось?
А если бы он убился?
И ведь гад ничего не сказал – только про Ваньку, что тот заболел.
А я ещё, дура, ляпнула: «Пусть сдохнет мальчишка». Нет…
Не надо, чтобы мальчишка сд... Дитя божье... Господи, какой грех.
Дура. Я дура.
После суда приехала домой.
Всё время думала о своих словах.
Увидев свою детвору, чуть не разрыдалась. Еле сдержала себя.
Бесило меня все. И даже то, что нас развели. Сказав об этом детям, я ушла в свою комнату, закрыла дверь.
Славка не прокомментировал мои слова. Не показал своего отношения. Но…
Вечером уехал в свою квартиру.
После отъезда моей матери старший сын снова стал жить с нами. Но…
Ненадолго. Теперь он снова отодвинулся от нас. Вернее, от меня.
Я звонила Славе несколько раз.
Сын сказал, что у него сейчас много дел, ему надо побыть одному и подумать.
Понимаю он не хочет со мной общаться.
Вот так в жизни бывает. Растишь детей, растишь, а они – за отца-предателя.
С этой мыслью захожу в сторону кабинета генерального.
И тут же сама себя одёргиваю: «А ты вспомни, как сама убивалась по отцу. Как ненавидела мать за то, что она его выгнала из дома. Так и дети. Всё то же самое. Ты, Маринка, идёшь тем же путём, наступаешь на те же грабли. Хотя когда-то себе обещала, что не будешь такой, как мать, и не будешь поступать так, как она. Но… Всё вышло наоборот».
Заходя в приёмную, гоню от себя этот деструктив.
– Свободен? – спрашиваю секретаря.
– Да… Савва Андреевич недавно уехал, – зачем-то уточнил секретарь.
Киваю и открываю дверь кабинета.
Первым делом спрашиваю:
– Что случилось с Саввой?
Иван рассказывает. Фирма, которую постоянно нанимал Карпов, снова недобросовестно выполнила свои обязанности – балка оторвалась. Ну и дальше всё, как объяснил Славка.
– И что теперь с Карповым?
– Будем расставаться. Сегодня у Саввы со Славкой был тяжёлый разговор. Савва опять чуть не сорвался и не дал ему в морду. Хотя, конечно, надо было – редкостный подонок этот Карпов.
– Так, теперь что?
Слушая, пытаюсь взять себя в руки.
– Теперь будем судиться с фирмой подрядчика? Расторгать договоры? Все договоры, которые заключал Карпов?
– Да, – сухо подтверждает Иван.
– А с тем мужиком, который упал? Кто за него будет нести ответственность?
– Ну, на самом деле Савва несёт ответственность за всё, потому что он всё-таки хозяин компании.
– Это я, – напоминаю я. – Хозяйка компании.
– Ну, это номинально пока ещё. На тот момент за всё отвечал Савва. Пока мы выплачиваем штрафы, следствие завершено, адвокаты работают.
– И что будет? Суд?
– Ну, заказчик настаивает. Работаем над этим, – говоря, Иван пожимает плечами.
Смотрю на него и понимаю: с одной стороны, мне всё равно, с другой – я не хочу, чтобы мой муж, хоть и бывший, загремел в тюрьму.
Завершив дела и подписав документы, еду на встречу с приятельницей по учебе в институте.
За годы брака я растеряла всех подруг, которые у меня были.
Да в принципе, их у меня и не было, потому что с Саввой мне никто не был нужен.
С Ириной мы нашлись случайно – в инсте.
Она оказалась свободна – тоже недавно развелась с мужем.
Мы решили встретиться в приятном итальянском ресторанчике.
Обед проходит непринуждённо, весело.
Я на самом деле даже и не помню, когда я куда-то ходила одна. Без детей и без Саввы.
В нашей семье это было как-то не принято – мы всегда были вместе.
И прежде всего этого требовала я сама, потому что для меня было важно, что мы вместе, что мы семья, что мы с Саввой.
И Савка тоже никогда без нас никуда не ходил. Такая договорённость у нас появилась с самого начала.
Если бы не чертов Алтай, то и сейчас…
Нет. Сейчас у меня появилось ощущение жизни и воздуха.
Ирка щебечет о своём разводе. Рассказывает в подробностях, как они с мужем, как делили имущество, как он пытался её всё время обдурить. Спрашивает меня, почему мы развелись.
И тут я понимаю, что не хочу вообще ни о чём говорить. Не хочу рассказывать правду, откровенничать. Не хочу. Потому что моё – это только моё.
Машу рукой:
– Потом как-нибудь расскажу. Пока не готова.
Ирка пожимает плечами и рассказывает о том, что буквально сразу после развода она пустилась во все тяжкие.
– Ой, знаешь, Маринка, у меня сейчас столько любовников! Я вообще нарасхват, оказывается. Так здорово быть не замужем и быть свободной. И быть с мужчиной тогда, когда ты захочешь.
Смотрю на неё с некоторым сомнением.
– Ой, а давай пойдём в клуб! – восклицает она. – У меня есть подружки хорошие, весёлые. Пойдём, оторвёмся! Как раз отметим твоё освобождение.
– Не знаю… У меня же дети, – произношу неуверенно, думая о том, что Мамонтову это явно не понравится.
Но… Именно мысль про «не понравится Савве» занозой засядет в моем мозгу.
– А ну да, – спохватывается она. – Я помню, что у тебя много детей. Ну ничего страшного – есть же няни, бабушку в конце концов пригласишь. Ну мы потусим, может, не допоздна – и вернёшься.
– Да я не знаю... – я сомневаюсь. – Подумаю.
После ресторана я еду к косметологу.
Решаю наконец привести себя в порядок. Делаю уколы красоты, немножко подкачиваю губы. Мне нравится.
Косметолог говорит:
– Ну, результат появится чуть позже, но уже и так прекрасно выглядите. У вас хорошая кожа, тургор. Немножко уставшее лицо, но ничего страшного. Мы всё поправим. Так что вы будете куколкой.
Смотрю на себя в зеркало и думаю: «Да, я ещё так куколка. Совсем исхудала. Ну ладно, уж как есть».
И тут мне в голову приходят мысли: «Почему я думаю о Савве? Какая мне разница понравится ему или не понравится? Почему бы мне самом деле с девчонками не сходить в клуб?
Почему бы и нет? Я свободна. Я больше не замужем. Я никому ничего не должна. Дети – с няней. Мать свою позову на вечерок, надо бы к ней съездить. Если что, то старшие побудут с малышами. Слава не откажется. Да и Ия дома».
Кидаю на себя в зеркало взгляд ещё раз. Поправляю волосы.
– Да… давайте, – говорю косметологу. – Делайте всё, чтобы я была куколкой.
Она улыбается.
– Уже делаю.
Достаю телефон. Пишу Ирке: «Давай в пятницу. В клуб. Я согласна».
Она отвечает мгновенно: «Ура!!!! Я тебя записываю!!!!»
Я убираю телефон.
Смотрю в зеркальное отражение на женщину, которая когда-то была женой, матерью, хранительницей очага. А теперь – разведёнка с пятью прицепами, как сказал Карпов.
– Ничего, – говорю своему отражению. – Мы ещё покажем.
Но внутри – пустота. И страх. И почему-то – Савва. Его глаза в зале суда. Его слова: «Я всё равно буду рядом».
Зажмуриваюсь, гоню мысли о Характера прочь.
Выхожу от косметолога, сажусь в машину. Водитель, открывая дверь, уточняет:
– Домой?
– Домой, – киваю довольно.
Едем. Смотрю в окно. Дома, деревья, люди. Всё как обычно. Но…
У меня внутри – азарт от начала новой жизни.
Глава 24Материнский урок
Марина
Накануне похода с девочками в клуб, думаю, как быть с детворой. Нахожу решение…
В пятницу утром после завтрака собираю детей.
Платон стоит в коридоре с кислым лицом, как нахохлившийся воробей.
Ия помогает Машке застегнуть куртку.
Слава уже уехал к себе – отмазался, сказав, что дел много и вечером будет занят.
Марк смотрит мультики, пока его не трогают.
– Мы не поедем, – заявляет категорично Платон, скрещивая руки на груди.
– Поедете, – отвечаю спокойно.
– Бабушка злая, – добавляет Марк. – Она на нас орёт. И еще дерётся…
– Бабушка устаёт, – говорю примирительно, хотя сама знаю – мама действительно может накричать и даже отвесить подзатыльник. – Побудете один день. Ну пожалуйста, ребят, мне очень нужно.
– Куда? – Платон смотрит на меня подозрительно.
– По делам, – отвечаю уклончиво. – Взрослые дела.
– Опять на работу? – Марк морщится.
– Да. На работу.
Платон вздыхает, смотрит на брата.
Они переглядываются, и я вижу – сдаются.
– Ладно, – бурчит Платон. – Но только на один день.
– На один, – киваю я. – Обещаю.
В машине Марк и Платон канючат всю дорогу. То им неудобно, то хотят есть, то Машка дышит на них.
Радует, что Ия сидит в наушниках, не слышит никого, а Маруська быстро и сладко засыпает в кресле.
– Я не буду у бабушки оставаться, – твердит Платон. – Она нас уложит спать в восемь.
– И заставит кашу есть, – подхватывает Марк.
– Каша полезная, – объясняю оптимистично.
– Не полезная. Противная, – «бекают» парни в унисон.
Вздыхаю. Смотрю на дорогу.
Водитель ведёт машину ровно, не отвлекаясь. Спасибо ему за это. Мои нервы и так на пределе.
– Ребята, – говорю я. – У бабушки будет хорошо. Я обещаю. Она вас любит.
– Не любит, – упрямо говорит Платон. – Она на нас орёт.
– Она кричит, потому что переживает, – пытаюсь объяснить поведение матери.
– А папа не кричит, – вставляет Марк.
Я замолкаю. Папа не кричит. Папа вообще другой. Сжимаю ручку сумочку, смотрю в окно.
Водитель бросает на меня короткий взгляд в зеркало заднего вида. Ничего не говорит. Хороший водитель.
Платон вдруг оживляется, садится прямо.
– Мам, а может, пусть лучше папа с нами посидит? – говорит сын. – Или мы к нему поедем. Познакомимся с Ваней. Поиграем.
При упоминании «нагуляша» Савки меня дёргает. Внутри всё переворачивается, становится холодно и жарко одновременно.
Сжимаю подлокотник.
– Нет, – отвечаю резко, слишком резко. – Не может быть и речи.
– Почему?
Платон смотрит на меня удивлённо.
– Он же наш брат.
– Я сказала – нет, – отрезаю холодно и отворачиваюсь к окну.
Платон и Марк переглядываются.
Ия снимает наушники, смотрит на меня – в глазах у неё что-то новое. Неодобрение. Или осуждение. Не хочу в этом разбираться.
Машина едет дальше. В салоне тихо.
Манька проснулась, но молчит, чувствуя напряжение.
Мать встречает нас на пороге. Стоит, сложив руки на груди, смотрит на внуков без особой радости.
– О, прикатила орда, – произносит мама без энтузиазма в голосе. – Здравствуйте, внуки.
– Здравствуйте, бабушка, – кисло хором отвечают Платон и Марк.
Машка тянет к ней руки:
– Баба! Баба!
Мать смягчается, берёт Машу на руки.
– Ну хоть эта рада, – бормочет. – Проходите, чай пить будем.
Дети рассаживаются за столом.
Мать ставит пирог, наливает чай.
Платон и Марк пьют молча, косятся на меня.
Ия снимает наушники, вежливо благодарит.
– Ну, и? Зачем приехала? – спрашивает мать, когда дети уходят в комнату смотреть телевизор, и мы остаёмся вдвоём..
– Мам, знаешь.., – начинаю говорить, но мне трудно, потому что с матерью трудно всегда. – Мне нужно отлучиться вечером, а детей не с кем оставить.
– Что значит отлучиться? Куда?
Делаю глубокий вдох.
– В клуб.
Мать поднимает бровь.
– В клуб? С твоим-то выводком?
– С подружками, – говорю. – Хочу развлечься, потанцевать, оторваться.
Беру паузу.
– Может, себе мужика найду. Тоже хочу узнать, вдруг есть лучше, чем Савка…
Мать молчит. Долго.
Смотрю на её лицо – оно становится каким-то другим. Старым. Усталым.
– Не делай, дочь, моей ошибки, – тихо произносит мать.
В её голосе я впервые слышу обречённое сожаление.
Не понимаю. Это не очень похоже на мою маман.
– Что? Какой ошибки? – переспрашиваю, не скрывая удивления.
– Помнишь, отец вернулся домой? – говорит мать и со стуком ставит кружку на стол. – И мы вроде как помирились.
Я киваю. Конечно, помню.
Мне было тогда лет шесть уже.
Отец пришёл с чемоданом, стоял на пороге, смотрел на мать.
Она плакала.
Потом они ушли в спальню и долго говорили. И отец остался. Но…
Ненадолго.
– Я простила его, потому что любила, – продолжает мать. – Да и жить одной с ребенком было сложно. Алименты хорошо, но мало. Еще и жаба меня душила, что денежки мужа текут мимо моего кошелька. Вот...
Мама замолкает. Я жду.
– Так вот, Маринка…
Она поднимает на меня глаза.
– Я простила, и он вернулся. Но... через время я с психу рассказала ему, что переспала с другим мужиком. Я это сделала как и, ты сейчас хочешь, назло. Хотела узнать, вдруг есть лучше.
У меня внутри всё обрывается.
Смотрю на мать – на эту женщину, которую считала просто злой, уставшей, несчастной. И вдруг вижу её по-другому.
– И что отец? – спрашиваю тихо.
Мама горько усмехается.
– Он просто спросил: «Попробовала? Понравилось?» Я ответила: нет, не понравилось. Он не сказал мне ни слова. Встал и ушёл. И больше о примирении не просил. Да и видеться со мной не захотел. Потом женился и детей родил.
Мать смотрит на меня. В её глазах – слёзы, но она их не проливает.
– Запомни, дочь, – говорит мама устало. – Мужики бабских измен не прощают. Никогда.
– Я и не изменяла, – возражаю, нахмурившись. – И мы уже разведены. Мы друг другу никто…
– Мы тоже были разведены.., – мать качает головой. – Для него ты – его женщина. Его жена. Мать его детей. И если ты сейчас пойдёшь искать утешения в постели другого мужика, и он об этом узнает – все… этого не простит никогда...
– Но мы развелись, ма.., – повторяю упрямо.
– Бумажка ничего не значит, Марина.
Мать смотрит на меня в упор.
– У тебя пятеро детей. Правильно Карпов сказал – мужика с таким прицепом найти сложно.
– Карпов – козёл, – отвечаю резко.
– Может и козёл, – соглашается мать. – Но в этом он прав. Савва твой – ещё тот дурак, но только он – отец своих детей. И лучшего для них ты не найдёшь.
Я молчу. Смотрю на свои руки. На обручальное кольцо, которое так и не сняла.
– Подумай над этим, – говорит мать. – Прежде чем делать глупости.
Договорив, мать встаёт и уходит к внукам.
Я остаюсь на кухне одна. Смотрю в окно на сад. Снова думаю про отца. Он давно женился. Родил других детей. А мать осталась одна. И все эти годы любит его и посыпает голову пеплом.
Я тоже одна…
– Подумай, – шепчу себе. – Подумай, прежде чем делать глупости.
Достаю телефон. Смотрю на сообщение от Ирки: «Всё в силе? В 22.00 у клуба».
Пальцы замирают над экраном.
Думаю о Савве. О его глазах в зале суда.
О том, как он сказал: «Я всё равно буду рядом».
О том, как прыгнул за тем альпинистом. Сломал руку. Разодрал ладонь.
Думаю о Ване. О маленьком мальчике, который болеет. Который остался без матери. Которого я назвала... нехорошим словом. И которого Платон хочет увидеть. Познакомиться. Поиграть.
«Нет, не может быть и речи», – говорю себе снова. Но…
Почему? Почему не может? Может быть, они правы? Может быть, дети умнее взрослых?
Думаю о своих детях. О Платоне, который сказал: «Папа не кричит».
О Марке, который смотрит на меня с укором.
Об Ие, которая обнимает меня по ночам.
О Машке, которая скучает за Савкой.
И о Славе, который ушёл, потому что не может выбирать между нами.
Смотрю на телефон. Потом убираю его в сумку.
– Пётр Григорьевич, – говорю, выходя на крыльцо. – Отвезите нас, пожалуйста, домой.
Собираю детвору. Мы садимся в машину.
Смотрю на дом матери. Она стоит у окна. Кивает и машет рукой.
Я тоже машу.
Выезжаем со двора. Отворачиваюсь к окну. Слежу за дорогой, серым небом, деревьями, которые только начинают желтеть.
Вспоминаю свою жизнь. Свою любовь. Свою боль.
И понимаю: пока я не готова никуда идти. Не хочу танцевать. Не хочу искать лучшего.
Я хочу домой. К тишине. К подушке, которая пахнет Саввой.
И к нему. К нему самому. Но...
Он уже не мой.
Или мой? Не знаю.
Я знаю только, что не поеду в клуб. Не сегодня.
Достаю телефон. Пишу Ирке: «Извини, в этот раз не смогу. Детвора».
Она отвечает: «Жалко. В другой раз».
Я убираю телефон. Смотрю в окно.
В другой раз. Может быть. А может, и нет.
Я ещё не решила...
