Текст книги "Без твоей любви этот мир не для меня (СИ)"

Автор книги: Мара Евгеника

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 35Взлетая над суетой

Марина

Всё ещё стою на коленях посреди комнаты, обнимаю Ваню и Машулю.

Глажу малышне спинки, целую макушки, но никак не могу успокоиться.

Слёзы текут сами, я даже не вытираю их.

Ванечка прижимается ко мне, его маленькие пальцы вцепились в мою футболку и не отпускают. Он шепчет мне на ухо: «Мама, я так ждал... так ждал...» – и эти слова разрывают моё сердце на куски.

Машуня тоже гладит меня и бубнит: «Не пачь! Не пачь!»

На шум выходит няня. Женщина с тёмной кожей, тёплой улыбкой и встревоженными глазами. Филиппинка. Она что-то быстро говорит на своём языке, потом переходит на английский:

– Madam, why are you crying? What happened? Who are you? («Мадам, почему вы плачете? Что случилось? Кто вы?»)

Вытираю слёзы, встаю с колен. Беру себя в руки. Объясняю на неплохом английском – спасибо Савве, который когда-то убедил меня учить язык вместе с детьми.

Мамонтов тогда сказал твердо: «Мариша, ты будешь путешествовать со мной, с детьми, тебе это надо».

Я долго сопротивлялась, упиралась, говорила, что мне и так хорошо. Но..

Савка настоял на своем.

И теперь я благодарна ему за это. За каждое выученное слово. За каждую фразу, которую я могу произнести без страха.

– I am the mother of these children, – говорю я твёрдо. – Their father's wife. I came to be with them. («Я мать этих детей, – говорю я твёрдо. – Жена их отца. Я пришла, чтобы быть с ними».)

Няня смотрит на меня, на Ваню, который кивает, подтверждая мои слова, на Машку, которая уже успела вернуться к крепости Вани и теперь сидит на полу и тычет пальцем в стены. Потом улыбается, расслабляется.

– Прошу прощения, мэм. Дети не одни, я была на кухне, – тараторит няня. – Мистер не говорил, что вы можете прийти. Сказал, что вы далеко…

– Всё в порядке, – отвечаю спокойно. – Я просто... я очень соскучилась по детям и приехала.

Няня кивает, забирает Машку – та не сопротивляется, только болтает ногами и мычит что-то про «папу» и «мо-море».

Я беру Ваню за руку. Он сжимает мои пальцы, крепко-крепко, будто боится, что я исчезну.

– Пойдём, Ванечка, – говорю тихо. – Расскажешь мне всё. Покажешь, где как ты живешь, где твоя комната.

Мальчишка кивает и ведёт меня по коридору. Рассказывает. Про пальмы, про песок, про то, что видел рыбок – «прямо в воде, мама, они разноцветные!».

Про то, как папа учил его стоять на доске – «но я ещё маленький, у меня не получилось, я упал, а папа смеялся, но не ругался».

Про то, что у него есть своя комната – «маленькая, но там много игрушек, папа купил». Про то, что он спать один боится, а Машка иногда приходит к нему под одеяло – «она маленькая, она не знает, что это моя комната».

Про то, что он ждал меня. «Каждый вечер выходил на веранду и смотрел на ворота. Вдруг ты придёшь».

Моё горло снова перехватывает невидимая петля материнской боли.

Я мягко сжимаю его руку, делаю глубокий вдох.

– Я здесь, маленький. Я здесь.

Няня предлагает пойти на пляж: «Мистер и старшие дети там, катаются на серфинге».

Я соглашаюсь. Мы идём вместе – няня с Машкой на руках, я с Ваней за руку. Он всё время поглядывает на меня, проверяет, не исчезла ли я. Улыбается робко, неуверенно, как будто боится поверить в своё счастье.

А потом происходит то, от чего моё сердце останавливается, а после бьётся в два раза быстрее.

Ваня отпускает мою руку, подбегает к Машке, которая уже сползла с рук няни и теперь ковыляет по песку сама, и берёт её за руку.

– Маш, тут камешек, – говорит он. – Остоложно, не упади.

Машуня смотрит на него, серьёзно кивает и выдаёт что-то вроде «а-а-а-а».

Ваня терпеливо ведёт её вперёд, обходя острые ракушки и влажный песок.

Он маленький, почти такого же роста, как и моя дочуринка, но держится как взрослый – заботливо, нежно, по-настоящему.

Это умиляет меня до слёз. Потому что этой тихой заботой, этим умением быть опорой, этой готовностью защищать – Ваня так похож на Савву. Тот же взгляд, та же серьёзность, то же трепетное сердце.

А потом я вижу их. Свою семью.

Море – бирюзовое, бесконечное, с белыми барашками волн.

Небо – яркое, солнечное, без единого облачка. Белый песок, который хрустит под ногами. И они – мои старшие дети.

Слава на доске – серьёзный, сосредоточенный, ловит волну.

Ия смеётся, размахивает руками, почти падает, но удерживает равновесие.

Платон и Марк носятся по мелководью, поднимая тучи брызг.

Все они загорелые, счастливые, живые.

А в центре всего этого – Мамонтов. Он стоит на доске, широко расставив ноги и раскинув руки.

Савка ловит волну, оседлывает её, как выныривающего кита, и летит по гребню, рассекая воду.

Его светлые волосы мокрые, прилипли ко лбу. Мышцы играют под загорелой кожей.

Он смеётся – громко, свободно, как мальчишка. Совсем не похож на того усталого, измотанного человека, которого я видела в палате больницы.

Он счастлив. Они все счастливы.

И сердце моё тает.

Я понимаю – окончательно, бесповоротно – что моя жизнь с ними. На этом берегу. В бирюзе этого моря. В этом безумии, которое устроил этот мужчина, похитивший моих детей и прилетевший на край света.

Я делаю шаг вперёд. Песок хрустит под моими ногами. И тут Маркуша замечает меня.

– Мама! – кричит громко сын.

Он бросает доску, выскакивает из воды, как пробка.

Бежит ко мне, шлёпая ступнями по мокрому песку. Его глаза распахнуты от счастья и неверия.

– Мама! Мамочка! Ты приехала! Ты правда приехала!

Маркуша бросается мне на шею, обнимает, прижимается. Поджарый, загорелый, мокрый, пахнет солёной водой и солнцем.

– Маркушенька, – глажу его по голове. – Я здесь, милый! Ужасно соскучилась по вам и по тебе…

– И я тебя люблю и скучал ужасно!

Платон тоже уже рядом. Он не бежал, он шёл быстро-быстро, важно, по-взрослому. Но…

Когда приблизился, я увидела, что его глаза блестят.

– Привет, мам, – говорит Плат солидно, как настоящий мужчина. – А мы тебя ждали…

– Спасибо, родной!

Я притягиваю сына к себе.

– Ты у меня молодец! Настоящий рыбак!

– Я две штуки поймал, – напоминает Плат.

– А я ни одной! – возмущается Марк, высовываясь из-за моего плеча. – Потому что они у меня в воде уплыли.

– Ты, Морковка, просто не умеешь ловить, – парирует Платон.

– Сам ты – Платон – батон, не умеешь!

– Парни, вы же братья…

Улыбаюсь и глажу их мокрые волосы.

– Давайте не будем ссориться.

Сыновья смотрят на меня. Потом Платон вдруг говорит:

– Мам, а ты с папой помиришься?

Ответить не успеваю, потому что к нам бежит Ия. Волосы мокрые, загорелая, улыбка до ушей.

– Мамочка! Родная моя!

Дочь обнимает меня, и я чувствую, какая она стала взрослая.

– Мамочка, я так скучала! Ты себе даже не представляешь! Тут всё хорошо, но без тебя... без тебя было не то. Папа старался, но...

– Но… Что – но? – спрашиваю аккуратно, чтобы не спугнуть детскую честность.

– Но… папа сам был не свой, – шепчет она. – Он всё время на телефон смотрел. Ждал, что ты ответишь. Ты не отвечала?

– Не отвечала, – говорю правду.

Ия вздыхает. Смотрит на меня долгим, понимающим взглядом.

– Ты на него злишься? И на нас сердишься?

– Злюсь на отца и чуточку сержусь на вас…

– Правильно, – она кивает. – Я бы тоже злилась и сердилась. Но…

Дочурина снова обнимает меня.

– Я так рада, что ты здесь. Так рада.

Из воды выходит Слава.

Сын не бежит. Идёт спокойно, с доской под мышкой. Но…

Я вижу – он улыбается. Изо всех сил пытается быть взрослым, серьёзным, но улыбка всё равно прорывается.

– Привет, мамуль, – говорит он. – Долетела?

– Долетела.

– Молодец…

Слава подходит, обнимает меня одной рукой – второй держит доску.

– А мы тут... в общем, ты видишь. Живём...

– Вижу…

Глажу своего первенца по мокрой спине.

– Я рада, что вы... счастливы.

– Ну… без тебя не очень, – тихо говорит сын. – Но мы справлялись.

Я смотрю на них. На своих детей. На их загорелые лица, на их улыбки, на их сияющие глаза.

Как я могла жить без них все эти дни?

Да… никак. Они – мое все.

Слава отходит, прячет глаза. Старший не любит показывать чувства. Но…

Я знаю – он тоже скучал. Просто не умеет говорить об этом.

– Слава, – зову я.

– Ммм?

– Спасибо тебе, что ты смотрел за малышней.

Он кивает, делает вид, что поправляет доску. А я вижу – уши красные. Папина порода.

Савва вылетает на доске на пляж. Он смотрит на волны, на небо, на детей. Улыбается. Спрыгивает в воду по пояс, подхватывает доску, идёт, как Нептун, к берегу.

– Мам, – шепчет Марк, – а ты сейчас с папой ругаться будешь?

– Не знаю, – отвечаю честно.

– Не ругайтесь, – просит Платон. – Мы устали, что вы ругаетесь.

Напрягаюсь от слов сына и обещаю:

– Мы постараемся.

Увидев отца, дети сразу, дружно, отходят в сторону. Оставляют нас одних.

Савва поднимает голову. Видит меня. Замирает.

Я не выдерживаю. Иду на него.

– Мерзавец! – кричу, теряя контроль. – Подлец! Как ты мог?!

Мамонтов смотрит на меня. На его лице – облегчение, радость и открытая мальчишеская улыбка. Словно он всё это время ждал этого момента. Ждал меня.

– Я знаю, милая...

Смеется Савка.

– Всё знаю, любимая. Ты совершенно права. Во всем права!

Я замахиваюсь, ударяю его в грудь.

Мамонтов не уворачивается. Стоит, смотрит на меня спокойно.

– Ты меня бросил, гаденыш!

– Нет…

Савва качает головой.

– Я дал тебе время остыть и подумать.

– Ты мне изменил!

– Да, – тяжело вздыхает Савва. – Я виноват. Очень. Признаю это. И готов искупать свою вину всю жизнь.

После этих слов он делает шаг ко мне.

Я отступаю. Не потому, что боюсь.

Потому что внутри всё горит.

– Но ты же с другой.., – осекаюсь, вспоминая слова сыновей и психолога: «Сделайте вдох. Посчитайте медленно до десяти…»

– Не любил…

Говоря, Савва делает шаг на меня.

– Я люблю только тебя, моя заноза!

– Врёшь! – восклицаю и отступаю назад.

– Нет… Не вру.

Савва делает ещё шаг на меня.

– Мариша, дай мне возможность. Дай шанс…

Мамонтов смотрит на меня.

Его синие глаза – такие же, как у Вани – ласкают в моё лицо, губы, рук, сжатые в кулаки.

Савва не защищается и не оправдывается. Соглашается со всем, что я ему кричу.

Делает шаг за шагом навстречу.

Я кричу, бью его в грудь, обзываю последними словами. А он улыбается и ловит меня в объятия.

– Ненавижу тебя! – кричу шёпотом, задыхаясь от слёз.

– Это ты врешь, любимая, – отвечает он спокойно. – В тебе нет ни капли ненависти…

С этими словами Савка наклоняется и накрывает мой рот поцелуем.

В этот момент нашу идиллию разрывает крик Машки.

Наша малыха сидит на песке и с ужасом смотрит на свою мокрую пижаму.

– Па-а-апа! – орёт на весь пляж Машка. – Я абкакалась!

Савва отрывается от моих губ, смотрит на дочь, на меня, снова на дочь. И начинает смеяться – громко, раскатисто, запрокинув голову.

– Я всегда знал, что эта бестия – твоя копия, – говорит он, подхватывая Машку на руки. – Ни одному мужику покоя не даст. Вся в мать. Душу вывернет и мозг наизнанку. Ни один мужик на ней зубы обломает.

И тут раздается тихий голосок Ванечки, который резко и решительно подходит к отцу:

– Нет. Маша хорошая. Не лугай ее. Меня налугай, а Машу нет…

Савка гладит Ваню по голове и оснований сына: «Молодец – Ванюша! Женщины всегда правы, потому что они женщины!»

С этими словами Савка идёт с Машкой в воде – смывать страхи дочуринки.

А я подхватываю Ваню на руки и остаюсь на берегу.

Смотрю вслед мужу без приставки «бывший».

Смотрю на его сильную спину, на мокрые волосы, на дочку, которая обнимает его за шею и что-то лепечет на своём детском языке.

В моей голове – тишина. Внутри – пустота. Но не та, от которой хочется выть. Та, которая ждёт, чтобы её заполнили. Чем-то новым. Чем-то живым. Может быть, новой любовью.

Перевожу взгляд на Ваню. Он смотрит на меня. В его глазах – надежда.

– Ну, что, сыночек?

– Ты не уйдёшь? – снова мне шепчет на ухо Ванечка.

– Нет, – отвечаю я. – Никогда.

– Обещаешь?

– Обещаю. – шепчу в ответ и глажу его по светлой макушке. – Никогда тебя не брошу, малыш. Никогда. Ты с нами. Навсегда.

Поднимаю голову. Смотрю на океан. На детей. На мужчину, который стоит по пояс в воде, держит на руках нашу дочь и смотрит на меня.

– Я здесь, – шепчу я. – Я с вами. И никуда, и никогда не уйду…

Глава 36Откровенный разговор

Савва

Вечер опускается, как мягкое одеяло. Солнце садится в океан, окрашивая небо в розовый, фиолетовый, золотой.

Дети уже спят – убаюканные морем, уставшие от беготни и счастья от приезда мамы.

В доме тихо, только цикады стрекочут за окном.

Я смотрю на свою любимую Маришку.

Моя кукла сидит на веранде, обняв колени, и смотрит в темноту.

У неё усталое лицо, но глаза блестят. Она здесь. Она приехала.

Моё сердце колотится так, будто у нас наш первый раз. Нет…

Все же, я впервые веду свою занозу на каток.

– Пойдём.., – выдыхаю, как можно мягче и ровнее. – Прогуляемся…

Маринка поднимает на меня глаза. Молчит. Потом кивает.

Мы выходим из дома.

Я беру её за руку.

Она не вырывается, но и не сжимает мою ладонь в ответ.

Просто позволяет мне держать ее пальцы и идёт рядом, глядя под ноги.

Песок тёплый, ещё хранит дневное солнце.

Волны лижут берег – шумно, ритмично, успокаивающе.

Чувствую её пальцы в своей руке – тонкие, дрожащие. Моя девочка. Моя Маришка.

– Хорошо здесь, – говорит она тихо. Голос её звучит отстранённо, будто она не здесь, не со мной, а где-то далеко.

– Хорошо, – соглашаюсь, невольно вздыхая.

Мы идём по кромке воды.

Я смотрю на Маришку – на её профиль, на волосы, которые треплет ветер, на то, как она кусает губу.

Знаю, волнуется. Я тоже.

Слова застревают в горле, как камни.

Я тысячу раз прокручивал этот разговор в голове. Тысячу раз. И каждый раз боялся, что не смогу сказать главное.

– Садись, – говорю я, останавливаясь.

Маринка смотрит на меня удивлённо.

– На песок?

– На песок.

Она пожимает плечами, но садится.

Я ложусь, протягиваю руку, укладываю её рядом. Марина не сопротивляется. Кладёт голову мне на плечо.

Обнимаю её. Чувствую запах – тот самый, который снился мне каждую ночь.

Тот, от которого у меня всё внутри переворачивается, сердце колотится так, словно готово пробить рёбра и выскочить наружу.

– Я очень виноват перед тобой, Мариша, – говорю в темноту после паузы. – Ужасно...

Она молчит. Не перебивает. Но…

Я чувствую: она напряжена, ждёт.

Её пальцы сжимают край моей рубашки.

Она вся словно натянутая струна.

– Честно… До сих пор не могу понять, – продолжаю я. – Почему так произошло. Понимаешь? Сижу, вспоминаю, прокручиваю в голове... и не могу. Не понимаю.

Голос срывается на сип. Я делаю паузу. Откашливаюсь. Собираюсь с мыслями.

– Мы разговаривали, пили чай, ничего не было. Ни флирта, ни намёков. А потом... потом меня как будто выдернули из реальности. Как затмение нашло. Я не искал этого, не хотел. Просто... случилось. Не могу это объяснить. И это самое страшное.

Снова молчу, пытаясь протолкнуть нервный ком, что перекрыл горло и не дает даже дышать нормально.

Марина переводит ладонь в область сердце, словно пытается успокоить его бешеный ритм.

– Все время чувствовал себя предателем, – продолжаю говорить. – Потому что вовремя не остановился. Оказался слабаком. А потом...

Марина молчит. Я чувствую, как её пальцы сжимают мою футболку. Сильно, до боли.

Моя малышка не плачет. Но…

Я знаю – она на грани.

– А утром... – голос мой срывается снова на сип. – Утром мне было так стыдно, что мне хотелось провалиться. Я не знал, куда девать глаза. Стыдно за свою слабость, за свою глупость. За то, что не смог удержать себя. Стыдно перед тобой, Маришка. И перед ней тоже стыдно...

Шумно сглатываю и прижимаюсь сильнее к ней, словно ищу укрытия, защиты, поддержки.

– Я как идиот кутался в простынь, оделся и ушёл. Нет… Не ушел, а трусливо сбежал… Даже не попрощался нормально. Извинился в коридоре, как мальчишка, и сбежал.

Снова замолкаю, дышу в ее макушку.

– Помнишь, я тогда в больницу попал с сердцем? – спрашиваю.

– Помню, – тихо отвечает моя куколка. – Я с ума сходила. Думала, ты на соревнованиях перегрузился.

– Соревнования были ни при чем…

Качаю головой, снова чувствуя боль за грудиной. – Просто я не знал, как жить дальше. Рвал себя на части. Сказать тебе? Промолчать? Решил промолчать. Мучился полгода. Ел себя поедом. И сердце не выдержало. Это не горы, Мариш. Это я сам себя загнал.

– Ты мог умереть, – голос её срывается на шёпот. – Ты мог умереть, я бы и не знала почему.

– Я боялся, – признаюсь я. – Боялся, что ты узнаешь. Боялся, что ты уйдёшь. Боялся, что я потеряю тебя навсегда.

Вокруг шумит океан, и в этом шуме мне слышится что-то успокаивающее.

– А потом?

Вдруг раздается голос Маришки – тихий и дрожащий. Словно она боится спрашивать. Но… И боится, что я не стану дальше говорить.

– А потом я вытравил её из своей памяти. Просто вычеркнул. Не вспоминал, не думал. До звонка её сестры.

Марина поднимает голову, смотрит на меня. В её глазах – боль, которую я никогда не смогу измерить.

– И не вспоминал?

– Ни разу, – говорю я честно. – Как это ни цинично и чудовищно прозвучит, я жил своей прежней жизнью. С тобой. С детьми. Я был счастлив. И эта ночь... она как будто случилась не со мной. Как страшный сон, который забывается сразу после пробуждения.

– А когда сестра позвонила?

После вопроса морщусь, потому что говорить обо всем этом мне на самом деле ужасно не приятно. Нет… Даже просто противно…

– Когда сестра позвонила…

Делаю глубокий вдох, словно собираюсь нырнуть в ледяную воду.

– Мой мир рухнул. Я понял, что дурной сон был реальностью. Известие про Ваню прибило меня, как скала.

Марина садится, обхватывает колени. Смотрит на океан. Но…

Я вижу – она внутри себя, там, где ее боль.

Сажусь рядом.

– Узнав про Ваню, мне стало страшно так, что было легче сдохнуть, чем сказать тебе, – признаюсь честно.

Она молчит. Потом вдруг спрашивает:

– А сейчас? Почему сказал?

– Потому что больше не могу молчать, – выдыхаю тяжело. – Устал бояться. Мариш, честно я не мог бросить мальчика. Вот хоть режь…

Снова молчу. Недолго.

– Ты же знаешь меня, – добавляю тише. – Я не умею бросать. Ни детей, ни тебя. Даже когда ты меня выгоняешь.

Марина смотрит на меня внимательно. Ее губы вдруг сократить в улыбку, а глаза хитро прищуриваются.

– Я тебя и выгнала, – напоминает заноза со смехом. – Вещи на улицу. Развод. Все как обещала…

– А я всё равно пришёл. Потому что ты – моя жизнь. Я без тебя не могу.

– А Ваня? – тут же спрашивает Маринка, и ее голос срывается на хрип. – Ты сможешь без него?

– Нет, – отвечаю твердо. – Не смогу. Как без других детей… И без тебя...

Говоря, прижимаю свою занозу к себе крепче. Радует, что она не подвиг и не сопротивляется.

– Я люблю тебя, Мариша, – продолжаю откровенничать. – Люблю детей. Люблю Ваню. Я не знаю, как быть, как сделать так, чтобы всем было хорошо. Я боюсь, что кто-то пострадает. Боюсь, что ты меня бросишь. Боюсь, что Ваня будет чувствовать себя чужим. Я боюсь, Мариша. Ужасно боюсь.

Мы сидим в темноте. Волны шумят. Где-то кричит ночная птица.

– Расскажи про фирмы, – вдруг резко меняет тему Маринка.

Голос её уже не дрожит – в нём появилась решимость.

– Про виллу. Про Карпова.

Киваю. Делаю глоток воздуха.

– Года полтора назад я узнал от посторонних, что Карпов готовит раздел нашей компании. Мариша, нашей, а не его, – рычу, потому что сам до сих пор не могу прийти в себя. – Он пришёл к нам с пустыми руками. Ни копейки не вложил. Просто был партнёром номинальным.

– Ну, ты же его взял, хотя я была против. Как чувствовала, – язвительно комментирует Маринка.

Оставляю ее слова без ответа и продолжаю объяснять:

– Потом Карп стал борзеть. Решил, что может меня подмять. Новые схемы и фирмы. Все это тихий рейдерский захват. Я это понял и начал играть на опережение.

– Новую компанию переписал на родителей? – спрашивает она. – И эту виллу?

– Да. И виллу. Все новое оформлено на отца. И фирмы – тоже. Часть на мать. Чтобы Карпов не добрался. Славка, конечно, почувствовал и начал суетиться, но уже без толку. Я закрыл все пути…

– А на меня зачем переписывал? – в её голосе – горечь.

– Причины две. Первая – запутать Карпа. Вторая – защитить вас, – объясняю спокойно. – Жизнь – штука конечная. Сегодня живешь, а завтра может и не быть. Я хотел, чтобы у тебя и детей было всё. Чтобы вы никогда ни в чём не нуждались.

– Даже после развода?

Марина смотрит на меня пристально. В её глазах – недоверие и надежда.

– Даже после развода…

Морщась киваю и продолжаю говорить твердо:

– Не хочу это обсуждать...

Марина молчит. Долго. Потом заглядывает в глаза.

– А Ваню?

Ее голос дрожит и срывается.

– Ты уже оформил его на себя? Усыновил?

Воздух застывает между нами.

Смотрю на неё – на эту женщину, которую люблю больше жизни.

На ту, которая родила мне пятерых детей.

На ту, которая вышвырнула меня из жизни, но всё равно приехала.

На ту, без которой я не могу дышать.

– Нет, – говорю честно. – Я ждал тебя и твоего решения…

Глаза Маришки расширяются. Вижу в них боль, удивление, надежду. И радость.

И от этой радости внутри меня становится тепло.

– Вместе? – переспрашивает Маришка тихо.

– Вместе, – повторяю я. – Я не просто так привёз детей сюда. Я хотел, чтобы ты приехала. Хотел, чтобы ты увидела. Чтобы ты все поняла.

– Что поняла?

– Что я люблю тебя. Что я не могу без тебя. Что Ваня... Ну, если ты захочешь...

– Если захочу? – её голос срывается. – Ты ставишь всё на моё «если»?

– Я ставлю на любовь, – отвечаю твердо. – На твою любовь. К детям. Ко мне. К нам. Я очень хочу, чтобы ты меня простила. Понимаю – это нелегко. Но… Просто дай себе время. Дай нам время.

Мягко прикасаюсь к ее губам и нежно целую. Разорвав поцелуй, продолжаю шептать:

– Ты не представляешь, как я боялся, что ты не приедешь. Я смотрел на телефон, ждал твоего звонка. Дети все время спрашивали: «Когда мама приедет?» А я не знал, что ответить. Я просто говорил: «Скоро». И надеялся.

Маринка молчит. Потом вдруг утыкается лицом мне в грудь. Я чувствую, как её плечи дрожат. Она плачет. Тихо, беззвучно, как тогда, в детстве, на ступеньках подъезда.

– Ты подлый, Савва, – шепчет она сквозь рыдания. – Ты всегда знал, что я не смогу без тебя. И знал, что я найду вас и приеду. И что прощу тоже знал...

– Не знал, – отвечаю честно. – Надеялся. Но… не знал. Ты – свободный человек, Мариша. Я не имею права решать за тебя.

– А детей украсть – имел?

– Это не кража, – улыбаюсь, острая поцелуями любимое лицо. – Это... стратегический манёвр.

– Стратегический манёвр?

Маринка поднимает на меня заплаканные глаза. Она прекрасна.

– Мамонтов, ты издеваешься?

– Немного, – признаюсь, сцеловывая слезы со щек. – Чтобы ты не так сильно плакала. Чтобы хотя бы улыбнулась.

– Ненавижу тебя, – говорит Маришка беззлобно.

– Знаю, – отвечаю мягко. – И люблю тебя. Очень. Очень сильно люблю…

– Настолько, что готов на всё?

– На всё, – говорю я. – На любую глупость. На любой подвиг. На любой квест. Но… Только вместе с тобой…

– Ты идиот, – выдыхает моя малышка, вытирая слёзы ладонью.

– Твой идиот, – поправляю я. – Всегда только твой.

Маришка вздыхает. Кладёт голову мне на плечо.

Я обнимаю её. Крепко-крепко. Боюсь отпустить. Боюсь, что исчезнет. Что это сон.

– Что теперь будет? – тихо спрашивает моя занозка.

– А что ты хочешь?

Я смотрю на неё.

– Хочу…. Хочу, чтобы мы были семьёй, – шепчет она. – Все вместе. Ты, я, дети. И…

Марина делает паузу. Понимаю, что это про Ивана…И мне на доли секунды становится страшно. Страшно до резкой боли в сердце.

– И Ваня, – продолжает говорить Марина. – И чтобы больше никогда... никогда… Никаких «не знаю, как получилось»…

– Никогда, – обещаю твердо. – Клянусь тебе. Клянусь своей жизнью. Клянусь всем, что у меня есть.

– Я хочу верить тебе, Савка. И постараюсь… Но… Если ты когда-нибудь ещё...

Марина не успевает завершить фразу. Я ей не даю.

– Не продолжай, – перебиваю, снова целуя. – Не надо. Этого не будет. Слышишь? Я сказал – не будет. Значит, так тому и быть…

Маришка смотрит на меня. В её глазах – звёзды, океан, надежда. И любовь. Такая сильная, что мне самому хочется плакать.

– Ты устроил мне квест, Савва. Самый сложный в моей жизни, – шепчет Маришка мне в губы.

– Ты справилась, – отвечаю, улыбаясь.

– Я ещё не справилась, – качает она головой. – Только начинаю. Но… Мне очень психолог Антонина Бестова помогла…

– Это здорово, любимая… А с остальным мы справимся вместе. У нас есть время. Вся жизнь впереди.

Целую свою занозу в губы. Долго, нежно, так, как целовал в юности, когда мир был простым и понятным.

– Пойдём в дом, – шепчу. – Холодает.

Она кивает. Мы встаём, идём по берегу, держась за руки. Пальцы переплетены. Она мои не отпускает. Я тоже.

Мы заходим в дом. Тихо закрываем дверь. Оставляя океан за спиной – и всё, что было раньше. Впереди – новая жизнь. Наша. Общая.

– Мариш?

– Мммм?

– Спасибо, что приехала.

Она молчит. Потом шепчет:

– Спасибо, что ждал.

Я обнимаю её. Наконец-то. Наконец-то она здесь. Наконец-то мы вместе.

И больше я её не отпущу. Никогда…