Текст книги "Без твоей любви этот мир не для меня (СИ)"

Автор книги: Мара Евгеника

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 28Трясина тишины и боли

Марина

Известие о том, что Савва улетел, становится для меня громом среди ясного неба.

– Улетели? – переспрашиваю, не веря своим ушам. – Куда?

– Не знаю, Марина Вадимовна. Билеты заказывал Савва Андреевич.

– Ужас, – выдыхаю, прислоняясь к стене, потому что тело ватное и голова кружится.

Экономка смотрит на меня с сожалением.

– А дети? Дети как могли? – спрашиваю сама у себя, чувствуя себя преданной и обманутой.

– Дети? Детвора нормально. Вещи резво собирали, – добавляет экономка, пожимая плечами.

У меня ноги подкашиваются.

В голове каша из мыслей и вопросов.

Савва улетел вместе с детьми, не сказав ни слова и не предупредив.

В записке написано: «Уехал к детям».

Не с детьми, а к детям…

Но почему не спросил меня?

Почему с собой забрал всех? Почему не оставил хотя бы одного? Машу. Она же маленькая. Ей мама нужна.

– Спасибо, Нина Петровна, – выдавливаю я из себя. – А…

Хочу спросить еще и про Ваню, но останавливаюсь, потому что давлю этим вопросом.

– Вы свободны сегодня. Завтра тоже отдыхайте. Я позвоню, как будете нужны…

Экономка смотрит на меня озадаченно.

– Марина Вадимовна, вы уверены, что можете в доме быть одна. А если вам помощь потребуется, – уточняет экономка, вглядываясь в мое лицо. – Я могу остаться. Савва Андреевич мне заплатил вперед за две недели.

– Нет.., – выдыхаю, зажимая внутренний нерв. – Сама справлюсь. Мне надо побыть одной…

Нина Петровна кивает, собирается и уходит.

Я остаюсь одна в пустом доме.

Прохожу в гостиную, сажусь на диван.

В доме тихо – так тихо, что звенит в ушах. Включаю телевизор – просто чтобы был звук. Белый шум. Заглушает пустоту.

Достаю телефон. Набираю номер Саввы.

Абонент недоступен.

Славы, Ии, Платона, Марка – все недоступны.

Он отключил все телефоны. Все. Намеренно.

Смотрю на экран. На фото Саввы с детворой, которую я сделала год назад, когда мы ездили во Вьетнам на серфинг.

Снова думаю. Мамонтов уехал. Увёз детей. Не сказал куда. Не сказал надолго. Оставил меня одну.

Сначала приходит растерянность. Потом – страх. А потом – паника. Настоящая, животная паника, которая поднимается изнутри, захватывает горло, сжимает сердце.

Я знаю, что если дети с Саввой, то с ними будет всё в порядке.

Мамонтов – хороший отец. Он никогда не даст их в обиду.

Будет их кормить, поить, укладывать спать, читать сказки.

Будет заботиться о них так же, как я. Даже лучше. Потому что он спокойный, уравновешенный, он не срывается, не кричит, не бьёт посуду.

Но...

В голову лезут мысли. Одна страшнее другой. Самолёт мог упасть. Машина могла попасть в автоаварию. Дети могли заболеть. Кто-то мог потеряться. Савва мог...

– Нет. Не надо. Господи, да где же они! Пусть все будет хорошо. Пусть все будут здоровы. И даже нагуляш, – стону, запрещая себе думать о плохом.

Но… Мысли всё равно лезут. Они просачиваются сквозь запреты, сквозь самоуспокоение, сквозь попытки занять себя чем-то. Они жгут изнутри.

Сижу на диване, сжимаю телефон в руке и чувствую, как нервы натягиваются до предела. Ещё немного – и лопнут.

Вспоминаю нашу жизнь.

Не ту, что сейчас – больную, разорванную, полную слёз и обид.

А ту, что была раньше, когда мы были счастливы.

Пытаюсь себя отвлечь хорошими мыслями. Счастье. Какое оно было?

Закрываю глаза, и картинки накатывают одна за другой.

...Мне двадцать. Мы живём в съёмной квартире, едим макароны с тушёнкой, считаем копейки до зарплаты. Но…

Вечером Савва обнимает меня, и я чувствую себя королевой.

Любимый говорит: «Мариш, мы всё построим. Я тебе обещаю».

И я верю, потому что он никогда не обманывал.

...Мне двадцать восемь. Мы строим дом. Я в каске, с рулеткой, ругаюсь с прорабом.

Савва смеётся, говорит, что я страшнее любого надзирателя. Но потом приносит мне чай и целует в макушку. «Ты у меня самая лучшая», – говорит.

…Платон родился. Савва держит его на руках, и слёзы текут по его щекам. Я вижу, как муж плачет. «Спасибо тебе, Маринка, за сына», – шепчет. А потом идёт покупать шампанское и цветы, и возвращается с огромным букетом и игрушечным мишкой. Мишка до сих пор стоит на полке в детской, выцветший, с оторванным ухом. Я не разрешаю его выкидывать.

...Мне тридцать три. Машка смеётся, сидя на шее у Саввы, дёргает его за волосы. Мамонтов терпит, только улыбается. «Папина принцесса», – говорит он, и они бегут наперегонки с Платоном по пляжу. Я снимаю их на телефон. Это видео до сих пор у меня сохранено.

...Мы в горах. Я боюсь высоты, но лезу за Саввой и детьми. Муж меня подбадривает: «Не бойся, я здесь», – говорит он. Я смотрю вниз, и земля кажется далёкой. Но… Савва касается меня рукой. Она – тёплая, сильная – не отпускает. Никогда не отпускала.

...Мы на море. Машка шесть месяцев. Она первый раз видит волны и боится. Савва берёт её на руки, заходит в воду. «Смотри, дочка, это море. Оно большое, как наша любовь». Машка смеётся, плескается, брызгается. А я смотрю на них и чувствую, что счастливее меня нет никого на свете.

Открываю глаза. В комнате темно.

По телевизору реклама – яркая, весёлая, чужая. А я здесь, одна, в пустом доме, и мои дети где-то далеко, с отцом, который решил не брать меня с собой.

Подлец! Мерзавец! Подонок!

Страх сменяется злостью. Истеричной, неконтролируемой.

Начинаю писать Мамонтову сообщения.

На волне адреналина пальцы дрожат.

Печатаю с ошибками, перечитываю, перепечатываю:

«Подлец! Как ты мог украсть у меня детей?! Ты не имел права! Ты не спросил меня!»

«Я в полицию заявление напишу! Тебя посадят!»

«Так только подонки поступают! Ты мерзавец!»

Отправляю. Жду. Ничего.

Статус сообщения «не доставлено».

Мамонтов – скот отключил телефон. Наверное, вынул сим-карту. Или вообще выбросил.

«Савва, где вы?» – пишу следующее. – «Пожалуйста, позвони мне или хотя бы напиши. Я схожу с ума».

То же самое. Не доставлено.

«Савва, я умоляю тебя. Ответь. Скажи, что вы в порядке. Я больше не буду... я ничего не буду. Просто ответь».

Тишина.

«Савва, если ты сейчас не ответишь, я... я не знаю, что я сделаю. Я полечу за вами. Найду. Обязательно найду».

Ничего.

«Савва, ты меня слышишь? Ты меня вообще слышишь?»

Не доставлено.

Бросаю телефон на диван. Он отскакивает, падает на пол. Мне плевать. Пусть хоть разобьется.

Встаю, начинаю ходить по гостиной. Туда-сюда. Туда-сюда. Шаги гулко отдаются в пустоте.

– Ну почему он так поступил? – спрашиваю вслух чужим голосом. – Почему он не сказал? Почему не предупредил? Почему просто взял и уехал?

Может, он никогда не собирался отдавать мне детей? Может, сразу решил оставить их себе? Может суд – это фарс? Может, он сейчас где-то далеко, в другой стране, строит новую жизнь без меня? Может с новой бабой?!

– Мерзавец, чтобы тебе…

Фразу не договариваются, вспоминая, что он с детьми.

Душу, пытаясь взять себя в руки.

Как учил психотерапевт стараюсь думать позитивно: «Нет. Не может быть. Он же обещал: «Я всё равно буду рядом». Он написал в записке: «Люблю». Он не может просто взять и исчезнуть».

Или может?

Падаю на колени посреди гостиной.

Смотрю на паркет, на пылинки, которые кружатся в луче света от окна.

Смотрю и не вижу ничего.

Я рыдаю и истошно ору.

Мне надо выорать из себя страх, который начинает пожирать меня.

Наоравшись чувствую себя пустой оболочкой.

В голове – пустота. И в сердце – пустота.

Он забрал с собой не только детей. Он забрал и меня. Всю, целиком, без остатка. Потому что без них я не я.

Поднимаюсь. Иду в детскую. Сажусь в кресло рядом с Машкиной кроваткой, трогаю её подушку – мягкую, маленькую, пахнущую детством и молоком.

Беру плюшевого зайца, которого она никогда не выпускает из рук. Забыла. Торопилась, наверное. Или Савка специально оставил – чтобы я знала, что она вернётся.

Прижимаю зайца к лицу. Вдыхаю. Машка. Её запах. Её тепло. Её маленькие пальчики, которыми она всегда хватается за мои волосы.

– Машенька, – шепчу. – Мамочка скоро приедет. Я найду вас. Обязательно найду.

Зайца беру с собой. Иду к себе в спальню, ложусь на кровать. Обнимаю его подушку и Машкину игрушку. Закрываю глаза.

Перед глазами – лица детей.

Слава, который ушёл первым – потому что не мог выбирать между нами.

Ия, которая обнимает меня по ночам, когда мне плохо.

Платон, который сказал: «Может, пусть лучше папа с нами посидит?»

Марк, который смотрит на меня с укором.

И Машулька – маленькая, тёплая, которая тянет руки к отцу и кричит «папа, папа».

Я не выдержу без них. Не выдержу.

Пишу ещё одно сообщение. Уже не злое. Беспомощное.

«Савва, я прошу тебя. Дай мне знак. Что угодно. Смс. Звонок. Что-нибудь. Я не могу так. Я с ума схожу».

Не доставлено.

Смотрю на экран, смахивая слезы, кладу телефон на тумбочку.

– Всё, – говорю сама себе. – Ты сделала, что могла. Теперь остаётся только ждать. И надеяться, что все будет хорошо, и мерзавец всё-таки объявится.

Поворачиваюсь на бок, сворачиваюсь калачиком. Обнимаю подушку. Зайца прижимаю к груди.

– Машенька, – шепчу в темноту. – Я найду вас. Честно.

Сон не идёт.

Лежу, смотрю на стену, на часы, на мерцающий экран телевизора. Время тянется медленно. Каждая минута – вечность.

Думаю о том, что если дети с Саввой, то с ними будет всё в порядке. Я знаю это. Верю в это. Он хороший отец. Он заботливый, внимательный, любящий. Он не причинит им вреда. Но...

В голову снова лезут страхи. Что, если они попали в аварию? Что, если самолёт упал? Что, если их похитили? Что, если Савва потерял сознание, и дети остались одни?

Гоню эти мысли. Они не имеют права быть. Они разрушают меня.

– С ними всё хорошо, – шепчу я. – С ними всё хорошо. С ними всё хорошо.

Повторяю, как мантру. Как заклинание. Как молитву.

За окном ночь. Потом светает.

Я не сплю. Не могу.

Телефон молчит. Сообщения не доставляются.

Я одна в этом большом доме. И я не знаю, что будет дальше.

Знаю только, что не сдамся. Буду ждать. Искать. Надеяться.

Потому что они – моя жизнь. И без них я не я…

Глава 29Мои мысли – мои скакуны

Марина

Сплю как в сказке про принцессу Будур – то–ли сон то–ли не сон.

Периодически выплываю из сна и хватаюсь за телефон. Смотрю сообщения. Но…

Все отправленные Савве и детям до сих пор не активны и не прочитаны.

Зеленая галочка так и застыла серой, ненавистной.

Поморщившись, снова и снова отправляю телефон на тумбочку.

Заворачиваюсь в плед, потому что сплю не раздевшись, словно меня должны как солдата поднять по тревоге, – и проваливаюсь в марево сна.

В нем я, конечно же, со своей семьей – с детьми и с Савкой, которого сейчас мысленно то жутко ругаю, то признаюсь ему в любви.

Да как говорит психотерапевт, я все время на грани…

Сейчас на грани между ненавистью и любовью. Хотя любви больше. Потому что я люблю Савку. Люблю с самого детства. И эта любовь для меня свет моей жизни.

Муж, семья, дети, мой дом – это все мое.

Савка раньше меня часто со смехом называл «хозяйкой медной горы».

– Любимая, ты – женщина-стихия, – говорил он. – Настоящая, живая, без компромиссов. Ты очень властная, Марина. Ты хочешь, чтобы всё было по-твоему. Ты не терпишь возражений, ты гнёшь своё, даже когда не права. И это бесит.

– Бесит? – удивилась я, усмехнувшись, потому что слово «бесишь» услышала впервые.

Савка замолчал, а потом добавил тише:

– Да… подбешиваешь прямо…

Рассмеялся Савва, притягивая меня к себе и целуя.

– Марих, но без этой твоей властности ты была бы не ты. А мне нужна именно ты. Ты как ураган: сметаешь всё на своём пути, но после тебя остаётся чистый воздух. Ты моя хозяйка медной горы. Всё, что находится в этой горе, всё, что мы построили, все наши сокровища – они принадлежат только тебе. Потому что ты не просто хранишь очаг, ты создаёшь его. Ты вдыхаешь в его пламя воздух.

– Не юли, Мамонтов, – смеялась я, чувствуя, как внутри разливается тепло. – Хочешь сказать, что я – каменный цветок, да? А ты Данила-мастер, который его ваяет?

– Да, я создаю свой цветок.., – произнес с улыбкой Савка, и в его глазах светилось то, от чего моё сердце всегда замирало. – Маришка, мой цветок – это ты, наши дети и наша семья. Это то, ради чего я просыпаюсь каждое утро и ради чего готов свернуть любые горы. Даже когда ты мной командуешь. Даже когда ты не права. Даже когда я злюсь на тебя до зубовного скрежета.

– И что же тебя держит? – шептала я, желая услышать самое главное. – Хочешь сказать, что моя властность?

– И она тоже, – усмехался и целовал меня Савка. – Потому что властность – обратная сторона твоей любви. Ты командуешь, потому что боишься потерять. Ты не подчиняешься, потому что в этом неподчинении твоя любовь. И я принял это. Давно. Навсегда.

На этих словах я всегда таяла.

Даже сейчас, даже после всего, что случилось. Потому что Мамонтов умел называть меня не просто женой.

Он умел видеть во мне ту самую силу, которую я сама в себе не всегда замечала. Ту самую, которая его бесила. Ту самую, которая его держала.

Хозяйка медной горы. Не кошка, которая трётся у ног в поисках тепла, а женщина, которая держит в руках всё самое ценное. И не отпускает. Даже когда должна.

Вспоминая наш разговор, я закрыла глаза и видела Савву – молодого, влюбленного, счастливого.

Каким он был раньше.

Каким, наверное, остался и сейчас.

«Просто мы оба забыли, как быть счастливыми вместе», – родилась мысль, которая дернула меня, словно разряд тока.

Осознав это, я метально обняла Савву, поцеловала и шептала вслух:

– Не уходи. Не бросай меня. Я без тебя умру.

И я слышала, как он мне ответил: «Я здесь. Я всегда здесь. Просто открой глаза».

И я открыла.

Но… Савки нет рядом. Только пустая кровать, смятая простыня и подушка, которая, как мне все еще кажется, хранит его запах.

И тишина. Гулкая, тяжелая, беспощадная. От нее мне хочется выть. Но…

Я проваливаюсь снова в сон.

И нем снова дети, смех, море, горы, – наша жизнь – та, которая была когда-то.

Блямкает телефон.

Хватаю его дрожащими руками, смотрю на экран. Сообщение от Саввы.

«Мариша, не беспокойся. Все нормально. У нас пересадка».

С одной стороны, я выдыхаю. С облегчением.

С другой – мне снова становится обидно.

Почему улетели без меня? Почему он ничего не сказал? Какие будут объяснения?

Пальцы дрожат, когда я быстро набираю ответ:

«Срочно позвони мне».

Сообщение приходит тут же.

«Мариша, спокойно. Все нормально. Позвоню, когда будем на месте. Дети здоровы. Не переживай. Маняша не капризничает».

Последнее сообщение Саввы вызывает у меня гомерический хохот.

Значит, у них все нормально. Дети здоровы. Машка не капризничает. Савва ответил.

А то, что эти засранцы улетели без меня, и я здесь схожу с ума, это для них мелочь.

Это крайне неприятно. И меня от этого дергает. Но…

Понимаю, что сейчас – не смертельно.

Главное, что все хорошо, все здоровы.

Для меня, как для матери, это самое важное.

А со всем остальным я разберусь потом.

Потом, когда позвонит Савва.

И все же мне интересно: куда они летят?

Вскакиваю с постели. Бегу вниз к шкафу в гостиной. Хватаю фотоальбомы.

У нас с Саввой есть хорошая традиция – все свои путешествия мы снимаем, фотографии распечатываем и собираем альбомы.

Потом долгими вечерами мы с детьми садились рассматривали снимки и вспоминали, как здорово отдыхали.

Все кадры уникальные, живые, настоящие. Никаких поз, никакой ретуши, никаких фильтров.

У детей – смешные рожицы, у Саввы – неожиданные позы. Я тоже иногда с перекошенным лицом, с растрепанными волосами, с прилипшим к щеке песком. Но…

Это была наша история. Настоящая. Без прикрас. Без фальши.

И мне всегда это нравилось.

Сейчас я взяла последний альбом и стала смотреть.

Вот Марк с доской наперевес. Он тогда только учился серфить и падал в воду сотни раз, но все равно упрямо лез снова.

Вот Ия в кепке, надвинутой на глаза. Дочь показывает характер, но потом все равно улыбается, когда Савка щелкает затвором.

Вот Плат строит замок из песка. Парни тогда поссорились из-за того, чья башня выше, а Машка разнесла обе ногами.

Вот она сама – маленькая, в панамке, с вымазанным в шоколаде лицом, сидит на шее у Саввы и дёргает его за волосы.

А вот Савва и Славка. На досках, на гребне волны – сильные, красивые, неуловимые.

Море, солнце, брызги. Мамонтов улыбается, смотрит прямо в объектив. Как будто говорит: «Смотри, Маринка, я здесь. Я тебя жду».

Провожу пальцами по его лицу.

– Где ты, Савка? – шепчу в пустоту. – Куда ты увёз наших детей?

«Если такой длительный перелет с пересадкой, значит, Савка полетел куда-то далеко. На острова. Потащил детей кататься на волнах», – это первая мысль, которая выстреливает в моей голове.

Мамонтов, когда уставал и ему нужно было проветрить голову, всегда увозил нас с детьми к морю.

Чего уж там – Савка вообще готов был жить на колесах.

За годы нашей жизни бы объездили много стран и морей и добрались до океанов. Начали с Черного, потом Красное, Средиземное, Эгейское, индийский океан.

Несколько лет назад стали летать на Канарские острова. И вот…

В голове вопрос: где они могут быть?

Открываю интернет. Смотрю, где всегда хорошая волна. Вьетнам? Да…

В эту страну долго лететь, пересадка где-то в Азии. Но…

Может, Таиланд? Или Бали? Индонезия? Или Карибы? Мексика? С пересадкой – в Штатах. Возможно.

«Ну ладно, засранец – Савка. Ты мне, конечно, устроил квест. Ничего страшного. Я этот квест решу и обязательно найду место, куда вы улетели», – думаю, рассматривая фотографии детворы.

Вожу пальцами по лицам своих любимых детей.

Слава. Ему девятнадцать. У него папины глаза – такие же синие, серьезные. Сын уже взрослый, но для меня он всегда будет моим первым малышом, когда я сама еще была девчонкой. Славка тот, кто научил меня быть мамой. Тот, кто плакал на моих руках, когда у него резались зубки. Он единственный из всех детей произнес первое слово «мама».

Ия. Пятнадцать. Моя гордость, моя боль, моя копия. Такая же взрывная, такая же ревнивая, такая же – вся в меня.

Иногда я смотрю на нее и вижу себя в зеркале двадцатилетней давности. Хочу защитить ее от ошибок, которые совершила сама. Но… понимаю: дочь должна пройти свой путь.

Платон. Одиннадцать. Мой серьезный мальчик. Любит читать, любит тишину. Не такой общительный, как остальные, зато вдумчивый. Смотрит на мир широко открытыми глазами и запоминает все. Он удивил меня, когда сказал: «Может, пусть папа с нами посидит?» Он уже все понял про Ваню. И принял.

Марк. Семь лет. Непоседа, хулиган, улыбка на пол-лица. «Космонавт» – мы так и называем его – обожает динозавров и космос. Говорит, что вырастет и полетит на Марс, а потом всегда добавляет: «Мы полетим всей семьей, потому что одному скучно».

Машка. Маленькая, теплая, пахнущая молоком и солнцем. Капризная, как я, и упрямая, как Савка. Она сейчас спит, наверное, прижавшись к отцу. Или требует внимания. Или кричит «папа, папа». Но Савва написал: «Машка не капризничает». Значит, она либо спит, либо слушается. Что неудивительно, потому с Саввой Маруся совсем другая.

Смотрю на фотографии, и в голове простреливает мысль: «Как же так, как дети ничего мне не написали?» Но…

И в этом вопросе, я тоже прекрасно все понимаю. Уровень доверия детей к отцу больше, чем сто процентов.

Савва для них, для всех, всегда находил слова, которые не вызывали никаких сомнений.

Он умел успокоить, убедить, объяснить.

Мамонтов то, кто ведет за собой.

Авторитет Савки дорогого стоит.

Это касается не только семьи, но и работы, бизнеса, альпинистов, серверов и всяких других экстремалов.

Мамонтова уважают все. Он – авторитет, потому что человек слова и дела. Эталон надёжности.

Я тоже всегда смотрела на Савку как на идола. Но…

Мой внутренний нерв и мое больное самолюбие не давали мне покоя.

Я всегда ревновала Савку к вниманию других людей. Для меня это было болезненным триггером.

Потому что Савва – МОЙ!

Он принадлежит только мне…

– Только мой и только мне, – шепчу, глядя на его фотографию. – Понимаешь? Только мне. Никому больше.

Закрываю альбом. Кладу на журнальный стол. Смотрю в окно – там уже светает, нежно-розовое небо, первые лучи солнца. Новый день. Новые тревоги. Новые надежды.

Достаю телефон. Пишу Савке еще одно сообщение: «Савва, я все равно вас найду. Хоть на край света полечу. Ты меня знаешь».

Статус – не доставлено. Но…

Я знаю, он прочитает. Позже. Когда будет время. Когда они прилетят на место.

Ложусь на диван, прижимаю к груди медведя Машки, которого мы подарили дочери на два года.

– Найдитесь, – шепчу. – Пожалуйста. Найдитесь скорее.

Закрываю глаза. Жду.

Телефон молчит. Но…

В душе появляется маленький огонек. Он знает, что я их найду. Я всегда нахожу то, что ищу.

Потому что я – хозяйка медной горы. И мои сокровища – это они…