Текст книги "Без твоей любви этот мир не для меня (СИ)"

Автор книги: Мара Евгеника

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 12Точка не возврата

Савва

Открываю глаза. Смотрю в окно – рассвет только начался. Небо серое, мутное, как будто само не знает, чего хочет.

Не могу понять, спал я или не спал.

В голове – вата, в теле – тяжесть.

Мне снились какие-то ужасы. Маленькая плачущая Маринка на ступеньках подъезда. Маленький плачущий Ванька, который тянет ко мне руки.

И я между ними, и я не знаю, к кому подойти первым.

Знаю, что должен разрешить эту ситуацию. Но…

Как – пока не знаю.

Одно решил точно: Ваня будет жить с нами.

Мне некуда девать мальца.

В детский дом ребёнка, даже не своего, не отдам. Мальчишка ни в чём не виноват.

Понимаю, что надо предпринять еще одну попытку поговорить с Мариной.

Надеюсь, за ночь она немного пришла в себя.

Встаю и без верхней одежды только трусах иду в нашу спальню. Коридор пустой. В детских тихо. Детвора спит – это хорошо.

Открываю дверь спальни.

На полу валяются мои вещи, которые Маринка не успела запихать в мешки. Рубашки, носки, ремень. Всё разбросано, будто здесь прошёл ураган. Маринка одетая лежит на кровати, свернувшись калачиком. Спит.

Лицо бледное, под глазами круги, нос и губы распухшие, ресницы мокрые.

Подхожу, накрываю её покрывалом.

Она тут же открывает глаза.

Секунда – и я вижу, как в них нарастает ужас.

Марина шарахается от меня, как от больного, отползает к стенке, хватает подушку, выставляет её перед собой, будто это может её защитить.

– Уйди от меня! – орет она хриплым, сорванным голосом. – Уйди!

Хватаю её, притягиваю к себе.

Она бьётся, царапается. Но…

Я держу свою кошку крепко. Прижимаю к груди, шепчу на ухо:

– Не ори. Детей разбудишь. Подумай хоть о ком-нибудь, кроме себя и своих истерик.

– Уйди! – шипит она. – Ненавижу! Ненавижу тебя! Подлец! Подонок! Мразь! Как ты мог!

Всё становится на круги своя.

Марина повторяет то же самое, что вечером.

Те же слова, те же интонации, та же боль. Но…

Уже не орёт. Голос садится, срывается на шёпот.

Дёргаю её к себе. Желание одно трахнуть ее так, чтобы у нее не осталось сил думать.

Маринка взвизгивает, закрывается руками, словно я хочу её ударить.

– Очумела, что ли, совсем? – говорю спокойно и тихо. – Рот закрой.., – приказываю жёстко, как никогда раньше.

Марина напрягается. Но…

Замолкает.

– Мариша, я прошу тебя, не ори… Не буди детей.

Она смотрит на меня. В глазах – ненависть и страх.

– С чего это не буди детей? Пусть знают, что их отец подонок, – начинает она верещать громким шепотом.

– Тихо, я сказал. Закрой рот. У меня заканчивается терпение, – рявкаю с рыком снова.

Говорю и злюсь на себя, потому что я никогда такого по отношению к ней не позволял.

Никогда на неё не кричал, не ругался матом.

А тут из меня маты сыпятся – пятиэтажные.

Хоть и шепчу, но сам понимаю: звучит это ужасно. Маринка напрягается, натягивает на себя покрывало, сжимается в комок.

– Теперь слушай меня сюда, – цежу сквозь зубы. – Я сегодня привезу Ивана. Мне некуда деть ребёнка. Мой сын, как бы ты не думала, не будет жить в детском доме. Поняла?

Марина молча смотрит на меня. В любимых глазах – слёзы, но она держится.

– Всё детям расскажу, – произносит она угрожающим тоном.

– Я знаю. Как и то, что будешь настраивать их против меня. И то, что они встанут на твою сторону, – говорю спокойно. – Но ты не забывай: я их отец…

Маринка дёргается, пытается вырваться из моих рук.

– Марина, не дури. Все вопросы можно просто решить.

– Я не собираюсь с тобой ничего решать, – голос её становится жёстче. – Я уже все для себя решила.

– Я привезу Ивана. Будем разговаривать. Где мои вещи?

– На улице. Всё. Иди ищи там…

– Ты очумела, Марин?

– Нет… я охуела, – она ругается матом и смотрит мне в глаза, наблюдая за моей реакцией. – И я с тобой развожусь. Я так решила.

У меня внутри всё обрывается. Развод. Она повторила слово, которое я боялся услышать больше всего.

– Марин, не трави жизнь всем. Не поступай так, как было в твоём детстве. Я прошу тебя. Я очень тебя люблю. Но… Моё терпение на самом деле не безгранично.

– Ах-ха-х… Так это я отравила тебе жизнь? – она взвизгивает, и в голосе снова появляется истерика.

– Ты не отравила, – говорю устало. – Но сейчас не надо травить.

– Может, мне самой отравиться?

– Блядь, успокоительное лучше пей, – говорю, не зная, что скоро пожалею о своих словах.

Вместо ответа Марина запускает в меня стаканом. Он влетает в стену и разбивается.

Я машу рукой и выхожу из спальни.

Иду в гостевую, одеваюсь в то, в чём был вчера. На кухне выпиваю стакан воды, смотрю на пустые грязные чашки с мутным чаем.

В отвратительном настроении выхожу на улицу, сажусь в машину.

Еду в офис, надеясь, что все устаканится.

До обеда мечусь в делах.

Заезжаю в офис, разбираю бумаги.

Потом – к нотариусу, подписываю какие-то документы.

Встречаюсь с юристом, который объясняет, как теперь делить бизнес с Карповым. Слушаю вполуха. Мысли – о другом.

Думаю о том, как мне вечером везти Ваню.

Как привести малыша в дом, где его заранее ненавидят.

Как сказать ему: «Это твоя семья».

Как быть с Маринкой, которая будет орать как припадочная. Но…

Днем пиздец становится глобальнее, чем я мог представить.

Звонок Славки выбывает из меня воздух и останавливает «мотор».

– Пап, мама таблеток напилась. Ей стало плохо. Мы в больнице.

У меня холодеет внутри.

Сердце пропускает удар, потом начинает колотиться где-то в горле.

– Слава, что врачи говорят?

– Мать антидепрессантов наглоталась. Из-за тебя…

В голосе сына впервые появляются хамские нотки. Такого раньше я не слышал никогда.

– Сын...

– Мы с Ией в больнице, – обрывает он меня

Бросаю всё. Лечу, нарушая все правила.

В больнице меня встречают Слава и Ия.

Дети сидят на скамейке в коридоре, сжавшись, бледные, с красными глазами.

Смотрят на меня, как два волчонка, которые готовы рвать глотку любому, кто подойдёт к их матери.

– Папа, как ты мог? – голос Ия дрожащим голосом.

Дочь смотрит на меня, и в её глазах – боль, которой я никогда не видел.

– Мать нам всё рассказала, – произносит Слава. – Всё.

– Она под капельницей, – добавляет Ия. – К ней пока не пускают.

Сажусь рядом с ними. Молчу. Не знаю, что сказать.

– Вы взрослые, – начинаю, подумав. – Я виноват. Так произошло. Один раз. Это некрасиво. Мне стыдно. Но… Есть мальчик – Ваня…

– Да… Мама сказала, что у тебя есть сын, – голос Ии срывается. – И что ты нас больше не любишь.

– Не ерунди, дочь? – поворачиваюсь к Ие. – Я вас очень люблю. Вы мои дети.

– Папа, как ты мог? – она смотрит мне в глаза, и я вижу в них ту же боль, что и у Маринки вчера. – Ну как ты мог?

– Ия...

– Я виноват, – повторяю снова. – Я знаю. Но Ваня не виноват. Ему три года. Он на год старше Маши. И у него больше никого нет.

– Мама сказала: пусть отдает в детский дом, – Слава смотрит в пол. – И она с тобой разводится.

Слушая сына, молчу и сжимаю кулаки.

– Пап, я не хочу с тобой ссорится, – говорит Слава. – Но… Я на стороне мамы...

Он поднимает глаза. В них – вызов и боль.

Смотрю на своего первенца, которого я носил на руках, которого учил стоять на доске, которому рассказывал сказки. Он вырос. И он выбирает мать.

Опускаю глаза, морщась.

– Я хочу, чтобы мы были все вместе, – тихо говорит Ия. – Даже с этим мальчиком. Ваней. Мы же семья. Но… Маму жалко. Очень…

Хлюпает носом дочь.

– Я поговорю с матерью, – обещаю, не чувствуя уверенности.

Увидеться с Мариной мне удаётся только следующий день.

Зайдя в палату, вижу мою кроху.

Она сидит на кровати, бледная с капельницей в руке.

Смотрит на меня пустыми глазами.

– Я подаю на развод, – выдыхает, не здороваясь. – Я не буду с тобой жить. Я не буду воспитывать твоего ребёнка.

– Марина, ты зачем таблеток нажралась? – спрашиваю резко. – Ты понимаешь, что могла детей сиротами оставить. Дура...

– Я не нажиралась, – отвечает она равнодушно. – Мне было плохо. Меня трясло. Я выпила антидепрессанты.

– Всю банку?

– Не всю, – отвечая, она отворачивается. – Это неважно. Тебя это не касается.

– Если бы я сдохла, тебе было бы легче, – добавляет тихо. – Трахайся, с кем хочешь…

– Мне легче не было бы, – говорю жестко. – Не было бы, Марина.

– Я подаю на развод, – повторяет она. – Я тебя ненавижу...

Смотрю на неё. На эту женщину, которую люблю с пяти лет. На мать моих детей.

На ту, без которой я не представляю жизни. И понимаю: она не отступит.

– Хорошо, – отвечаю, вздыхая. – Хочешь развод – будет развод.

Выхожу в коридор. Прислоняюсь к стене, закрываю глаза.

Слышу шаги. Открываю глаза.

Передо мной – Маринкина мать. Та самая, что когда-то выкидывала вещи мужа с пятого этажа. Та, которая орала на весь двор и проклинала предателя. Та, чья дочь сейчас повторяет её судьбу.

Теща смотрит на меня с ненавистью.

– Как ты мог с ней так поступить? – голос её дрожит. – Ты же знаешь! Ты же знаешь, она до сих пор не может пережить предательство отца!

– Я всё знаю, – отвечаю спокойно. – Но только вы помните, к чему привела ваша история. Я не хочу, чтобы мои дети так же страдали.

Теща поджимает губы, глаза – мокрые.

– Поговорите с дочерью, – прошу примирительно. – Марина требует развода.

– А ты? – она смотрит на меня.

– Если Марина хочет развод – она его получит, – отвечаю коротко и иду по коридору.

Спиной чувствую её взгляд. Слышу, как она всхлипывает. Не оборачиваюсь.

Выхожу на улицу. Сажусь в машину. Смотрю на серое небо, на мокрый асфальт, на больничные окна.

Где-то там, за одним из них, лежит моя жена, которая больше не хочет быть со мной.

Закрываю глаза и вижу Ваню. Маленького, худенького, печального, который ждёт, когда его заберут.

Мальчишка ни в чём не виноват. Ни в чём.

Как и Маринка когда-то. Как и мои дети сейчас.

Завожу машину и еду. Не знаю куда. Просто еду…

Глава 13Диагноз

Савва

Выхожу из палаты Марины. Иду по коридору, мимо медсестёр, мимо капельниц, мимо людей, которые смотрят в одну точку.

В голове – каша.

Маринкины слова, её глаза, её «ненавижу».

И этот взгляд, когда я встал перед ней на колени. Она отвернулась. Отвернулась, как от прокажённого.

В коридоре меня перехватывает терапевт. Невысокий, в очках, с усталыми глазами.

– Савва Андреевич?

Мужчина протягивает руку.

– Я хотел с вами поговорить. О состоянии вашей жены.

Слушаю, – выдыхаю сипло.

– Пройдёмте в мой кабинет.

Заходим в небольшое помещение. Врач садится напротив, листает какие-то бумаги.

Смотрю на его руки – спокойные, уверенные.

Мне бы такую уверенность сейчас.

– Савва Андреевич, должен вам сказать прямо… Врач поднимает глаза.

– Вашей жене необходима психологическая помощь. Но даже больше – требуется помощь психиатра.

– Психиатра? – переспрашиваю удивленно. – Она же просто...

– У вашей жены определённое расстройство психики, – перебивает он. – Я не психиатр, но даже я вижу: то, что происходит внутри её головы, требует коррекции.

– Расстройство?

Не верю своим ушам.

– Какое расстройство?

– Точно не могу вам сказать. Но… Знаю точно, что этим нужно заниматься. Нужен хороший специалист, который смог бы скорректировать состояние вашей жены.

– Она просто переживает, – говорю я. – У нас пятеро детей, большая ответственность...

– Савва Андреевич…

Врач смотрит на меня поверх очков.

– Дело не в детях. И не в ответственности. Это лежит глубже. Гораздо глубже. Я сейчас дам вам номер телефона нашего психиатра. Вы сможете с ним переговорить. Я уже выписал направление на консультацию.

– Невропатолог? – уточняю я.

– Нет…

Терапевт качает головой.

– Невропатолог – это другое. Нервы здесь имеют малое отношение. То, что у вашей жены – это не нервы, а психика.

Слушаю терапевта и понимаю: он прав.

Всё, что я видел годами. Всё, от чего уставал. Всё, что списывал на характер, на ревность, на «вся в мать». Это не просто «такая натура».

Это что-то, что нужно лечить. Или хотя бы корректировать.

– Посмотрите, – продолжает терапевт. – Она нервозная, тревожная, всего боится. Ревнивая до патологии. Откуда столько деструктива? Это из детства, Савва Андреевич. Такие вещи не появляются на пустом месте.

Киваю. Вспоминаю маленькую Маринку на ступеньках подъезда. Вспоминаю её мать, которая орала на весь двор и выкидывала вещи с пятого этажа. Вспоминаю, как моя мама качала головой: «Вся в мать».

– Я дам вам телефон, – говорит терапевт. – Позвоните, договоритесь. И ещё...

Он замолкает, смотрит на меня.

– Что?

– Во время развода, о котором говорит ваша жена, при таком нестабильном состоянии, я бы ей детей не оставил.

Оставляю слова врача без комментариев, потому у меня холодеет внутри.

Беру телефон. Смотрю на номер психиатра. Сохраняю. Выхожу из кабинета.

Звоню. Договариваюсь.

Психиатр принимает через час.

Я поднимаюсь в отделение, нахожу его кабинет. Объясняю картину.

Рассказываю про Маринкину ревность, про истерики, про то, как она мечется, как не может остановиться, как готова разрушить всё вокруг себя.

Рассказываю про детство. Про мать, которая выкидывала вещи с балкона. Про отца, который ушёл и не вернулся.

– Понимаю, – психиатр кивает. – Типичная картина тревожно-депрессивного расстройства с элементами обсессивно-компульсивного поведения. На фоне детской травмы. Я пообщаюсь с пациенткой, назначу препараты. Но это не быстро.

– А как же дети? – спрашиваю я. – Развод? Если она подаст на развод...

– На основании заключения специалиста вы можете ходатайствовать.., – психиатр говорит прямо, как есть, я думаю о Маринке. – Если будет нужно, я дам заключение.

Обещаю подумать. Закрываю глаза. Голова идёт кругом.

Спускаюсь обратно в отделение.

В коридоре – стоит теща, прислонившись к стене, смотрит на меня.

Сегодня уже не волком, а скорее – затравленно.

– Выпьем кофе? – предлагаю примирительно.

Она кивает.

Идём в кафе на первом этаже. Садимся у окна. Заказываю кофе, она – чай.

Молчим.

Наконец, я начинаю:

– Марина хочет развода.

– Знаю…

Теща смотрит в чашку.

– Да, у меня были отношения с женщиной. Это было один раз. Я скрывать не буду. И от этих отношений появился ребёнок. Ребёнок мой. Текст ДНК подтвердил.

Теща молчит. Губы сжаты.

– Мне ребёнка девать некуда, – продолжаю. – Вы сами знаете – у меня мать больная, Альцгеймер. Отец смотреть за внуком не будет. Я могу нанять няню, но...

– Отдай его в детский дом, – перебивает теща – категорично и жёстко.

Смотрю на неё. Вспоминаю тот балкон. Ту самую, в которой она орала на весь двор. Вижу, как вышвырнула вещи мужа и его самого из жизни. Знаю, что это она сделала свою дочь такой же.

– Я в детский дом не отдал бы даже чужого ребёнка, – говорю спокойно. – Не говоря уже о своём сыне.

– Марина не будет воспитывать твоего ребёнка, – теща качает головой. – Она не сможет его принять. Так же, как не может принять твою измену.

– Вы зря со мной разговариваете, – рявкаю тихо. – У Марины проблемы с детства. Я сейчас разговаривал с психиатром.

Она поднимает голову.

– Психиатр?

– Да. Он пообщается с Мариной, назначит препараты. Чтобы она была менее нервозной. Чтобы её тревожность хоть как-то пригасилась. Потому что я уже начинаю переживать – могу ли я вообще оставить с ней детей.

– С Мариной? – теща подскакивает. – Ты очумел, совсем? Как ты можешь? Маринка прекрасная мать…

– Я знаю, – отвечаю устало.

– Дети для неё всё! – продолжает шипит теща, дрожащим голосом.

– Полностью согласен с вами, – киваю, думая, как завершить разговор. – И не умаляю достоинств Марины. Она великолепная мать, отличная жена, любящая. Я безумно люблю вашу дочь. Очень. И я никогда её не оставлю. И я постараюсь вообще не довести всё до развода. Если она не будет упираться.

– Марина сказала, что всё равно с тобой разведётся, – теща смотрит на меня.

И вдруг её прорывает:

– И вообще, как ты мог так с моей дочерью? Она тебе всю жизнь отдала! Она тебе пятерых детей родила! А ты... а ты мерзавец!

– Давайте договоримся, – голос мой становится жёстче. – Вы свои умозаключения оставьте при себе. Даже если я и мерзавец – не надо мне об этом говорить. Это вас не касается. Мы сейчас говорим про вашу дочь.

Она замолкает. Глаза – мокрые, но держится.

Наш разговор особо ни к чему не приводит.

Теща повторяет своё, я – своё.

Мы ходим по кругу, как два боксёра, которые не могут нанести решающий удар.

Звонит телефон. Смотрю на экран – няня Вани.

– Слушаю.

– Савва Андреевич, тут такое... – голос у няни растерянный. – Иван заболел. Температура высокая. Я не знаю, что делать. Вызывать врача?

– Хорошо, я вас услышал. Сейчас подъеду.

Отключаюсь. Смотрю на тещу.

– Мне с вами сейчас разговаривать не о чем и некогда. У меня другие проблемы.

Встаю, выхожу из кафе. Перед тем, как уехать поднимаюсь в палату Марины.

Кошка моя сидит на кровати, набычившись, смотрит на меня волком. Руки сжаты, губы поджаты.

– Уходи, – говорит. – Ненавижу тебя.

Подхожу к кровати.

Она напрягается, но я не останавливаюсь.

Снова становлюсь перед ней на колени.

– Марин, прости меня.

Она отворачивается.

– Я знаю, что я очень перед тобой виноват.

– Я никогда тебя не прощу, – голос её дрожит. – Я никогда с тобой не буду.

– Марин...

– Я вот теперь всё время думаю, – перебивает она, и я вижу, как её снова затягивает воронка. – Когда ты вернулся с Алтая... мы неделю спали, как чужие... Ты всё знал.

– Марин...

– И наверное, ещё какую-нибудь заразу там принёс, – голос её становится всё громче. – Подцепил от неё. И вообще, как ты там... с ней... мало того, что трахался... ещё и гондон на хер не натянул...

– Марина...

– Я могла чем-нибудь заболеть! – она уже кричит. – Ты мне мог принести какую-нибудь заразу… сифилис!

– Марин, остановись, – говорю тихо, но жёстко. – У нас всё это время не было секса. Не потому, что я проверял себя на венерические заболевания. Не потому, что я что-то выжидал.

Она замолкает. Смотрит на меня.

– Я был совершенно здоров. Я заранее всё сдал. Еще на Алтае. Перед тем, как приехать домой.

– Тогда почему? – голос её падает до шёпота.

– Не было секса, потому что мне было стыдно, – говорю я. – Я сам себе места не находил. Ты можешь меня обвинять в чём угодно. Но… Я сам себе самый большой судья.

Маринка молчит. Смотрит на свои руки.

– Ты заметила, – продолжаю я, – что все эти четыре года я фактически никуда не ездил? Или только с тобой. Несмотря на то, что у нас неоднократно заводились скандалы по поводу поездок. Я ждал, когда ты успокоишься. Я... я виноват, Марин. Я очень виноват.

– А если бы я так поступила?

Марина поднимает глаза.

– Если бы я завела интрижку с мужиком и ещё и родила от него? – голос её срывается на истерику.

– Марин, не говори чепухи, – произношу устало. – Пожалуйста, приходи в себя.

– Я в себе!

– Мне нужно быть с детьми, – перевожу я разговор. – Сейчас, пока ты в больнице.

– Вот-вот, – она кривит губы. – Повозись с детьми, посмотри, что это такое.

– Я всё на себя возьму. Слава поможет, экономка будет на подхвате.

– Да, да…

Кивает Марина невпопад, думая о чем-то своем.

– Ага… ещё двух нянь найми. И проволоки наш дом... своё отродье.

– Не называй его мальчишку, – говорю категорично. – Ваня не виноват ни в чём. И он маленький и болен…

– Что значит – болен? – вдруг перебивает она. В ее голосе – вспышка. Материнская тревога перебивает всё остальное.

– Чем он заболел? Ты что, его простудил? Или он вообще больной? Он что, больной? Инвалид?

– Нет… У него просто температура поднялась, – объясняю. – Няня позвонила…

– Отвези его к своей матери, – бросает Маринка.

– Мариш, ты же знаешь, мама больна. Она не сможет за ним смотреть. У нее Альцгеймер.

– Я не знаю, куда ты его денешь, – она отворачивается. – Правильно мать моя говорит: отвези в детский дом.

– Всё, понятно, – выдыхаю, понимая, что теща опять свое жало сунула.

Смотрю на неё. На свою жену. На мать моих детей. На женщину, которую люблю больше жизни. Мне хочется прижать её к себе, обнять, сказать, что всё будет хорошо. Но…

Я знаю: если сейчас её обниму, она начнёт верещать, как больная. Или замкнётся. Или ударит.

– Я поехал, – встаю. – Я к тебе сегодня ещё заеду.

Марина молчит, отвернувшись к стене.

– Пожалуйста, – говорю я. – Не дури. Я тебя прошу. Я тебя очень люблю…

Выхожу. Иду по коридору.

В голове – любимые Маринкины глаза, когда она говорит «ненавижу». И Ваня, который лежит с температурой и ждёт, когда его папа приедет.

Я сажусь в машину. Завожу мотор. Еду.

Не знаю, как собрать всё это в одно. Но…

Ваня – мой сын. Он остался один. У него никого нет, кроме меня. И если я не сделаю его частью моей семьи – какой я после этого мужик?

Глава 14Все из детства

Марина

Савва приезжает вечером.

Слышу его шаги в коридоре еще до того, как он открывает дверь в палату. Тяжелые, медленные. Не такие, как обычно. Обычно он входит – быстрый, энергичный, с улыбкой, с шуткой. Сейчас он – как старик. Как человек, который несет на плечах невидимый груз, и этот груз сгибает его.

Измотанный. Уставший. Чужой.

Лежу, закрыв глаза. Притворяюсь спящей. Не могу смотреть на него. Не могу видеть его лицо, его глаза, его руки, которые я все еще люблю до боли в груди.

Если открою глаза, если посмотрю на него – сломаюсь.

Знаю это точно. Потому что мое тело помнит его лучше, чем моя голова.

Оно тянется к нему, несмотря ни на что.

Савка подходит.

Чувствую его запах его пота, тот, от которого у меня всегда кружилась голова. Запах гор и моря, запах дома, запах моей жизни. Сейчас от него хочется плакать.

Савва садится на пол.

Выдыхает – тяжело, протяжно, как будто только что поднялся на вершину и понял, что спускаться еще труднее.

Савка молчит.

Слышу его дыхание, слышу, как бьется его сердце – я знаю этот ритм, я спала на его груди двадцать лет.

Через время Мамонтов начинает говорить.

– Мариш, – шепчет он. – Я знаю, ты не спишь.

Молчу. Не открываю глаза. Ресницы дрожат. Чувствую, как слеза скатывается по переносице на другую щеку. Но…

Не вытираю ее.

– Я не требую, чтобы ты отвечала. Просто послушай.

Пауза. Савка набирает воздух, как перед прыжком.

– Маринка – центр моей вселенной. Всегда была. С того дня, как я впервые взял тебя за руку и повел на каток. Помнишь? Ты была такая маленькая, в белых коньках, которые тебе на Новый год подарили. Ты в них даже спать легла.

Помню. Конечно, помню.

Я помню каждую секунду того дня.

Снег, который скрипел под ногами. Савкину руку – большую, теплую, надежную. Его смех, когда мои ноги разъезжались. Его слова: «Держись за меня, я не отпущу».

И я держалась за него тридцать лет.

– Мариша, я смотрю на тебя и не могу дышать, – продолжает Савва.

Его голос дрожит, ломается на полуслове.

– Ты – эпицентр взрыва моего мозга. Ты – то, ради чего я просыпаюсь каждое утро. Ты – то, ради чего я возвращаюсь с гор, с волн, с любых вершин. Потому что без тебя всё это не имеет смысла. Горы без тебя – просто камни. Волны без тебя – просто вода. А я без тебя – просто мужик, который не знает, зачем ему все это. Ты мой воздух и мой кислород. Ты моя сумасшедшая. Но… Моя…

Савка замолкает. Шумно сглатывает. Понимаю, что у него в горле ком.

«У Саввы, у моего скалолаза, у моего серфера, у моего железного человека – ком в горле», – от этой мысли у меня во рту начинает горчить.

– Я всегда был готов положить свою жизнь за тебя…

Голос Савки становится тише, но не слабее.

– И сейчас готов. Я обожаю тебя. Я люблю тебя так, что иногда сам пугаюсь этой любви. Я боюсь ее, Мариш. Боюсь, потому что знаю: если ты уйдешь, я не смогу. Я не смогу без тебя. Не захочу.

Мамонтов делает паузу. Чувствую, как его рука ложится на мое одеяло, рядом с моей рукой. Не касается. Просто лежит рядом.

Ощущаю тепло его пальцев через ткань.

– И я прошу тебя... прости меня. Прости за всё. Даже за то, чего никогда не было. Просто прости. Потому что если ты не простишь... я не знаю, как мне жить дальше.

Слезы текут по моим щекам.

Чувствую их вкус на губах – солено–горький, как вся моя жизнь последних дней.

Не вытираю их. Пусть. Пусть они будут. Пусть он видит. Или не видит – мне всё равно.

Слушаю молча. Потому что думаю о другом. О разговоре с психиатром, который приходил днем. Тот разговор вывернул меня наизнанку, заставил смотреть в лицо тому, что я прятала внутри годами.

*** Встреча с врачом

Он вошел тихо, не как врач, а как гость, которого позвали на чай. Сел напротив, положил блокнот на колени, но не открыл его. Посмотрел на меня спокойно, безоценочно и сказал:

– Расскажите мне, Марина. Всё, что болит. Всё, что живет у вас в груди. Не выбирайте слова. Просто говорите.

И я вывалила на него всё. Про измену Саввы. Про женщину, которую я никогда не видела, но ненавидела всей душой. Про ребенка – мальчика, которого я не знала, но который уже стоял между нами. Про любовь к Савке, которая душила меня, как удавка. Про ревность, которая жгла изнутри.

– Я не могу без него, – выдохнула хрипло. – Я не могу дышать без него. Но я не могу и простить. Каждый раз, когда я смотрю на него, я вижу ее. Каждый раз, когда он говорит, что любит, я слышу, как он говорил это ей. Как он мог? Как он мог, если любил меня?

– Расскажите мне про ваше детство, – попросил врач, не комментируя мои слова.

И я рассказала. Про подъезд, в котором мы жили. Про маму, которая орала на весь двор. Про папины вещи, летящие с пятого этажа. Про то, как я сидела на ступеньках и плакала, а Савка подошел, обнял меня и сказал: «Я с тобой. Я никуда не уйду. Про то, как я верила ему. Про то, как боялась, что он тоже уедет.

– Вы понимаете, – сказал психиатр, и голос его был мягким, но слова резали, – что ваша история повторяет историю вашей матери? Тот же сценарий. Та же боль. Та же реакция.

Я не ответила. Потому что знала. Знала всегда, глубоко внутри, но боялась признаться даже себе.

– Ваша мать не смогла удержать отца, – продолжал он. – Она вышвырнула его из своей жизни первой, чтобы не ждать, когда он уйдет сам. И вы делаете то же самое. Вы боитесь, что Савва уйдет, как ушел ваш отец. И вы делаете всё, чтобы это случилось. Сами. Потому что ждать, когда уйдут, невыносимо. Легче сделать первый шаг самой. Легче сказать: «Я ухожу, я развожусь, я не хочу тебя знать». Легче, чем сидеть и ждать, когда он соберет чемодан.

Я молчала. Смотрела в окно на серое небо.

– Не хочу быть как мама, – прошептала я, глотая слезы.

– Вы уже как мама, – сказал он. – Но это можно изменить. Если вы захотите. Если вы сможете отпустить страх. Если вы сможете поверить, что вы – не ваша мать, а Савва – не ваш отец. Если вы хотите посмотреть на все другими глазами…

– Я не могу, – выдавила я, растирая слезы по щекам.

– Вы не хотите, – поправил он. – Но вы можете. Если позволите себе. Если перестанете быть той маленькой девочкой на ступеньках, которая боится, что ее бросят.

Мы еще долго разговаривали о моем детстве. И даже смеялись.

А потом он ушел.

А я осталась одна.

И слова его правильные остались со мной. Они вросли в меня, как занозы, как те коньки, которые жали, но я не снимала их, потому что мне было с ними хорошо.

И вот я лежу, слушаю Савку и понимаю: я не хочу быть как мама.

Не хочу вышвыривать его вещи. Не хочу орать на весь подъезд. Не хочу делать своих детей такими же несчастными, какой была я. Но…

Я не могу простить Савку. Не могу…

Слишком больно. Слишком страшно.

А вдруг он уйдет? А вдруг я прощу, а он снова? А вдруг я стану слабой, а он воспользуется?

Знаю, что страх живет во мне с детства. Он пульсирует в крови, он сжимает сердце, он кричит: «Не верь! Он уйдет! Все мужики уходят! Твой отец ушел, твой муж уйдет! Спасай себя сама!»

И я спасаю. Вышвыриваю. Развожусь. Ухожу первой, чтобы не ждать. Но…

Воспоминания накрывают меня снова. Я проваливаюсь в них, как в ледяную воду.

Мне пять. Зима. Снег скрипит под ногами. Савка держит меня за руку, ведет на каток.

Я в белых коньках, которые жмут, но мне плевать. Смотрю на него снизу вверх и чувствую, что ничего больше не нужно. Только его рука. Только его смех. Только его слова: «Не бойся, я тебя не уроню».

Он ставит меня на лед. Мои ноги разъезжаются, я визжу, хватаюсь за него. Он подхватывает меня, смеется. Глаза у него синие-синие, волосы светлые, он весь светится. Мой принц. Мой навсегда.

– Держись за меня, – говорит он. – Я не отпущу.

И я держусь. Держусь тридцать лет.

Но… Я не знаю тогда, что мой отец скоро уйдет. Что мама будет орать, выкидывать вещи, проклинать. Что я буду сидеть на ступеньках и плакать, а Савка придет и обнимет меня. И скажет: «Я с тобой. Я никуда не уеду».

И я поверю. Потому что он – другой. Потому что он – мой.

В себя прихожу от храпа. Савва уснул.

Сидит на полу, скрючившись, как большой уставший ребенок, и спит, положив голову на кровать рядом с моей рукой.

Лицо его расслаблено, морщины разгладились, губы чуть приоткрыты. Он выглядит младше, беззащитнее.

Мой принц устал. Вымотался. А ведь он тоже переживает. Тоже болит. Тоже боится.

Смотрю на него. Какой же он красивый. Самый любимый.

Мой. Только мой.

Моя боль и моя радость.

Мое наказание и моя награда.

Мой крест, который я несу.

Моя опора, которая держит меня.

Протягиваю руку. Пальцы дрожат.

Касаюсь Савкиных волос – мягкие, светлые, чуть влажные. Провожу по ним, медленно, боясь разбудить.

Потом по лбу, по щеке, по той самой щеке, которую ударила тогда, в кухне.

На ней еще остался след?

Смотрю – нет, уже нет. Но

Я помню звон пощечины, красный след на его коже, свои пальцы, которые горели. И боль в его глазах. Боль, которую я причинила. Сама. Своими руками.

Наклоняюсь, утыкаюсь носом в его голову, вдыхаю. Пахнет домом. Пахнет нашим домом, нашими детьми, нашими ночами. Пахнет тем, чего я боюсь лишиться. Тем, без чего я не могу дышать.

– Савва, – шепчу я. – Савва, прости меня. За все. За пощечину. За вещи. За развод.

Он не слышит. Спит.

Лежу молча.

Боюсь спугнуть.

Боюсь, что он проснется и всё закончится.

Боюсь, что он проснется и останется.

Я сама не знаю, чего боюсь больше. Быть с ним и бояться, что он уйдет? Или быть без него и знать, что он ушел?

Савка просыпается резко. Вскидывает голову, смотрит на меня. В глаза. Ищет ответ. Тот самый, который я не могу ему дать.

В его глазах – надежда. Маленький огонек, который он зажег, пока говорил, и который я могу погасить или раздуть.

Смотрю на него.

На моего мужчину, которого люблю больше жизни. На того, кто поставил меня на коньки, кто дал мне опору, когда в моей семье все рушилось.

На того, кто подарил мне пятерых детей, кто держал меня за руку в родзале, кто плакал, когда родился Слава.

На того, кто предал меня. Кто сломал во мне душевную цепь, что я не могу теперь починить.

И я произношу слова, которые режут меня изнутри. Которые убивают нас обоих. Которые я не могу не сказать, потому что страх сильнее любви.

– Мы разводимся, Савва. Я хочу развод.

Савка смотрит на меня. Долго. Бесконечно долго. Вижу, как гаснет огонек в его глазах. Как темнеет взгляд. Как сжимаются челюсти. Как он делает вдох – глубокий, тяжелый, последний.

– Хорошо, Марина, – говорит он тихо. Голос его сухой, пустой. – Хочешь развод – будет развод.