Текст книги "Без твоей любви этот мир не для меня (СИ)"
Автор книги: Мара Евгеника
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)
Глава 9Исповедь
Савва
– Марин, – выдыхаю. – Нам надо серьёзно поговорить.
Голос садится, как перед сложным восхождением.
Маринка стоит у плиты, разливает чай. Домашняя, в моей старой футболке, волосы собраны в пучок. Такая родная, что сердце заходится. И такая беззащитная сейчас, сама не зная, каким ножом я в неё всажу через минуту.
Машка уже спит, старшие разбежались по комнатам.
Закрываю за собой дверь в гостиную. На всякий случай. Потому что знаю: этот разговор не будет тихим.
Мариха оборачивается.
В её глазах – привычное раздражение, но я вижу: что-то её царапает. Моё лицо, наверное.
– Если ты сейчас скажешь, что завтра летишь на свои гребаные соревнования, а я остаюсь с детьми, разносом каши и тремя килограммами грязных носков, я тебя убью, – отшучивается моя «овниха», но я слышу в голосе тревогу.
Молчу. Встаю напротив.
Беру её ладони в свои. Они такие холодные и маленькие.
Как и ее сердце, которое я сейчас разобью.
Марина смотрит на меня.
Чувствую её сканирующий взгляд, но поднять глаза не могу.
Смотрю на наши переплетённые пальцы.
– Это из-за Казакова и раздела бизнеса? Или из-за мужика, что с крыши кувыркнулся? – спрашивает жена, и ее в голосе появляется напряжение.
– Нет, – отвечаю, вздыхая.
И тут же делаю еще один глубокий вдох, как перед прыжком в ледяную воду.
– Помнишь, четыре года назад я уезжал на Алтай на две недели?
Маринка замирает.
Ощущаю, как напряглись её пальцы в моих.
– Помню, – произносит она тихо.
Слишком тихо…
Я сглатываю. Кадык дергается. Слова застревают в горле. Но…
Я выталкиваю их силой.
– Там была женщина. Короткая связь. Ошибка. Глупость. Это ничего не значило. Это было один раз, – выпаливаю разом все, в надежде, что услышит главное.
Но… Повисает такая тишина, что я слышу, как наверху в своей комнате Слава разговаривает.
И вдруг…
Руки жены выскальзывают из моих.
– Что ты сказал? – голос Маринки сел, стал чужим.
– Мариш, я всё тебе рассказываю сам, – говорю я, поднимая глаза. – Потому что не хочу врать. Потому что... потому что она умерла. Рак. Скоротечный…
Маринка сначала плюхается на стул, словно ее как птицу подрезали в полете, а через секунду вскакивает.
Стул летит на пол с грохотом, от которого, наверное, вздрагивает весь дом.
– Как ты мог? – ее голос набирает высоту, срывается штопор визга. – Подонок! Подлец! Ты предал нашу любовь! Нашу семью!
Я встаю, протягиваю руки, чтобы её удержать, остановить. Но…
Она бьёт меня по рукам, отшатывается, смотрит так, будто перед ней не муж, а черт.
– Как это случилось? – она мечется по кухне, хватается за столешницу. – Где? Когда? Ты всё это время с ней встречался? Вы трахались все эти годы, пока я дома… пока детей растила… пока Машку рожала?!
– Нет, Марина! Это был один раз!
Я иду за ней, пытаюсь поймать её взгляд.
– Один! На Алтае! Я больше никогда с ней не виделся!
– Ты мне сейчас об этом говоришь.., – она резко оборачивается.
Я вижу её лицо – бледное, с красными пятнами. И глаза огромные, дикие.
– Ребёнок?! У неё от тебя ребёнок?! Да?! Ты сказал, она умерла!
Я молчу. Не могу сказать. Слова вязнут в горле, как камни.
– Отвечай! – она хватает меня за грудки, трясёт.
– Да, – выдыхаю я. – Мальчик. Ему три года. Его зовут Ваня.
– Ребёнок твой?!
Маринка смотрит на меня.
И я вижу в её глазах, как рушится её мир. Наш мир…
Тот самый, который мы строили столько лет.
Этот мир падает, осыпается и рассыпается на осколки и пиксели
– Как ты мог? – шепчет Марина. – Как ты мог, Савва… Подонок… Мерзавец…
Внутри меня что-то взрывается. Но…
Я держусь.
И тут её рука взлетает, и пощёчина врезается в мою щеку с таким звоном, будто лопнула струна. Голова дергается в сторону, во рту – привкус крови.
Принимаю пощечину со смирением. Понимаю, что заслужил все это.
– Так ты с ней всё это время, мерзавец! – орёт Марина, и слёзы уже текут по её щекам, но она их не замечает. – Вы встречались? Ты ей звонил? Ты мне врал всё это время?!
– Нет! – рявкаю я, чувствуя, как во мне самом закипает что-то чёрное. – Я с ней не виделся! Я не знал про ребёнка! Мне сказали только после её смерти!
– И ты поверил?! – она замахивается снова, но я перехватываю её руку. – А тест?! Тест делали?!
– Делали, – говорю глухо. – Он подтвердил – 99,9%
– Значит, ты мне всё это время изменял! – она вырывает руку, отступает к стене. – Я рожала тебе детей, а ты в это время... с другой… с другими… Скотина…. Мерзкий… похотливый козел
– Марина...
– Молчи! Ублюдок…
Голос жены срывается на визг такой силы, что, наверное, слышно на втором этаже.
Я быстро иду к двери, закрываю её на замок. Потом вторую дверь, в гостиную.
Не хочу, чтобы дети это слышали.
Не хочу, чтобы они видели нас такими.
– Ты закрываешь двери?
Марина истерично смеётся. И смех этот страшнее крика.
– Боишься, что дети узнают, какой их отец подлец?
– Нет… Боюсь, что они услышат, как их мать сходит с ума, – говорю я жёстко и зло. – Не хочу, чтобы они стали участниками этого цирка.
– Я схожу с ума?!
Марина подлетает ко мне, тычет пальцем в грудь и пихает со всей злости.
– Это ты! Ты устроил цирк! Ты разрушил нашу семью! И теперь... теперь я должна жить с этим? Еще вероятно, и принять твоего ублюдка?!
– Не называй его так, – рычу, и в голосе появляется металл. – Он мой сын. И он будет жить с нами.
– Нет!
Взвизгивает и отшатывается Марина, будто я её ударил.
– Этого не будет никогда!
– Ах, никогда? – рявкаю, и во мне поднимается такая волна ярости, что я едва её сдерживаю себя. – Дорогая, не говори «гоп», пока не перепрыгнешь. Моему терпению может наступить конец. Ты сумасбродная «змея особой ядовитости». Я устал терпеть твои забубоны!
– Мои забубоны?
Марина смотрит на меня с такой ненавистью, что я на секунду перестаю дышать.
– Это, значит, я виновата? Ты сунул в чужую бабу, потому что я тебя допекла?!
– Я тебе во всём честно сознался! – рычу, срываясь на крик. – Искренне признался, что виноват, что поступил глупо, что накосорезил! А ты?
– А я? Что я? – её голос дрожит, но она держится. – А я, значит, теперь должна умыться твоей правдой? Принять… переварить… сказать спасибо за честность… и простить? Нет... Этого не будет... Ни–ког–да...
Жена смотрит на меня, и в её глазах – боль, обида, ярость и что-то ещё.
То, что я боюсь увидеть. Безысходность.
– Ты всё это время с ней, – шепчет она. – Ты мне врал. Ты говорил, что любишь, а сам...сам… мерзавец… говнюк…подлый трус… молчал столько лет…
– Я не врал!
Подхожу к ней, хватаю за плечи, встряхиваю.
– Я люблю тебя! Только тебя! Это была ошибка, глупость, я ничего к ней не чувствовал! Ты – моя жизнь!
– Не чувствовал ничего и трахал? Целовал… Вылизывал… Тфью… Между ног ей смотрел… В глаза… Мерзавец… Гореть тебе в аду…
– Хватит херню пороть, – рявкаю и снова дергаю ее.
– А твой сын?
Марина смотрит мне в глаза, и я вижу в них бездну.
– Он – твоя жизнь?
Я молчу. Не могу ответить. Потому что все мои дети – моя жизнь. И этот ответ разорвёт мою Маринку окончательно.
– То молчишь, подонок? Убирайся, – тихо выдыхает Марина. – Убирайся из нашей жизни. Моим детям отец-предатель не нужен. И байстрюк его не нужен…
Она вырывается, отходит к двери. Спина прямая, как струна. Сплошная – гордость и боль.
– Марина...
– Я сказала, убирайся! – она оборачивается, и в её глазах – слёзы, которым она не даёт пролиться.
– Не заигрывайся, дорогая моя! Мое терпение не бесконечно, – рычу, думая, как быть дальше. – Ваня будет жить с нами…
– Не будет… И не надо пугать ежа голой жопой. Я подаю на развод…
– Ты в своём уме, жена моя – мать моих детей?
– В своем… Я, наконец-то, в своем уме…
Марина открывает дверь и уходит с прямой, как струна, спиной.
Впервые я не бегу за ней. Не хватаю за руку.
По шагам понимаю, что она идет по лестнице, в нашу спальню.
Слышу, как хлопает дверь. Как щёлкает замок.
Остаюсь на кухне один. Смотрю на опрокинутый стул, на разлитый чай.
В ушах – её голос и слова. В щеке – огонь от пощёчины.
И внутри, где-то глубоко, я понимаю: она не простит. Не сейчас. И может быть, никогда.
Сажусь за стол, закрываю лицо руками.
И впервые за много лет чувствую, как глаза щиплет. Не от ветра, не от холода.
А оттого, что я только что разрушил всё, что строил двадцать пять лет.
Сверху доносится глухой звук – что-то упало. Потом ещё.
Знаю, Маринка вышвыривает из шкафа мои вещи.
Я не иду к ней, потому что знаю: сейчас мои слова только сделают больнее.
Достаю телефон. Смотрю на уведомление, которое пришло сегодня утром: «Савва Андреевич, документы на опеку готовы. Мальчика можно забирать».
Закрываю глаза. И понимаю, что либо Марина примет Ваню, либо я потеряю её навсегда. Третьего не дано…
Глава 10Вышвырнуть из сердца
Марина
Лечу в спальню, как пуля. Ноги несут сами.
Сердце колотится на кончике языка.
Перед глазами – красная пелена.
Я не вижу ничего кроме Савкиных вещей.
Его проклятых вещей, которые пахнут им, его одеколоном, его потом – его предательством.
Я на таком взводе, что в легких заканчивается воздух.
Хватаю ртом кислород, но его нет.
В груди – огонь. В голове – его слова.
Они бьются, как птицы в клетке, вырываются наружу:
«Там была женщина. Ошибка. Ребёнок. Мой сын».
– А-а-а! – вырывается из меня диким, звериным воем.
Открываю дверь гардеробной.
Хватаю первую попавшуюся рубашку – белая, любимая.
Я покупала её Савке на день рождения.
Выбирала часа три, перебрала все, какие были в магазине.
Продавщица смеялась: «Вы такую дорогую вещь берёте, а переживаете, как за себя».
Я тогда ответила: «Это для мужа. Он у меня особенный».
А потом Савва, обнимая шептал мне: «Маришка, ты моя – самая лучшая».
– А-а-а! – снова крик. – Самая лучшая… Потому что другие… Нет… Так другая была не лучше…
Дергаю ворот рубашки в разные стороны.
Слышу треск ткани. Чувствую, как лопаются нитки.
Мне становится легче.
Рву на куски, швыряю на пол, топчу ногами. Кусочки белой материи разлетаются по комнате, как снег. Как тот снег на катке, когда Савка впервые взял меня за руку.
– Мерзавец! – ору я, и голос срывается. – Подлец! Козёл! Чтоб ты сдох!..
Выдергиваю с вешалки его джинсы.
Хватаю дорожную сумку. Скидываю в нее футболки, свитера, куртки – всё летит в одну кучу. Я не разбираю, не складываю, не жалею.
Хочу, чтобы здесь, в моем доме, не осталось ничего от предателя.
Ни единой вещи. Ни единой зацепки. Ни капельки памяти о нем.
Я вышвыриваю его не из дома, а из сердца. Из жизни. Из моей души, которая теперь дырявая, как решето.
Пусть всё горит. Пусть всё превратится в пепел, как наша любовь.
Пусть он исчезнет из моей жизни, чтобы мне не было так больно.
От мыслей своих я рыдаю.
Слёзы застилают глаза. Растираю их рукавом, но они становятся только сильнее.
Текут по щекам, падают на пол, на его вещи.
Я даже не успеваю их смахивать. Они льются рекой, горячей, солёной, выжигающей всё внутри.
Падаю на колени посреди разбросанных вещей. Хватаю его свитер – тот самый, серый, кашемировый, который он надевает, когда мы смотрим кино.
Подношу к лицу. Нюхаю. Пахнет Савкой. Его потом. Моим любимым запахом. Тем, который стал моим еще в детстве!
Я втягиваю носом его запах, понимая, что больше никогда не почувствую его.
– Чтоб ты сдох! – шепчу я, и вдруг замираю, потому что в голове раздается голос матери.
Ее слова матери. Те самые, что она кричала отцу много лет назад.
Я замираю. Прямо посреди спальни, сжимая в руках свитер Савки, и вдруг – проваливаюсь. Проваливаюсь в детство, в тот день, который разделил мою жизнь на «до» и «после».
*** Мне семь лет.
Стою в дверях спальни, маленькая, худая, в розовой пижаме в горох, которую сшила бабушка. Родители не видят меня.
Я прижалась к косяку, боюсь дышать.
Мать мечется по комнате, собирает отцовские вещи.
Она рыдает, кричит, швыряет их на пол.
Отец стоит у окна, молчит.
Он всегда молчит. Спина прямая, руки в карманах, лицо – каменная маска. Но…
Я вижу: ему больно.
Я чувствую это кожей, горящих щек и подушечками, пульсирующих пальцев.
– Чтоб ты сдох! – орет мать. – Мерзавец! Предатель!
И я вздрагиваю всем телом.
– Никогда не прощу! Никогда! Ты слышишь меня, подонок?! Никогда!
Я не понимаю, что случилось.
Только знаю, что папа пришёл домой поздно, что от мамы пахнет незнакомыми духамт, что я была у бабушки три дня, а когда я вернулась – всё изменилось.
Исчезла улыбка мамы, исчез папин смех, исчезло то тёплое, что жило в нашей квартире.
А потом я узнала про папину машину и женщину в гараже.
И мамины слова, которые она кричала на весь подъезд так, что соседи вышли на лестничные площадки.
Мама выгнала отца. Кидала его вещи с пятого этажа вниз. И еще из окна.
Полгода я жила в какофонии материнской истерики.
Она плакала, кричала, била посуду, обвиняла всех вокруг.
Орала, что все мужики – козлы, что любви не бывает, что я вырасту и тоже буду страдать. Что я повторю её судьбу.
Я любила отца. И он меня тоже.
Папа приходил по субботам, приносил мне шоколад, водил в парк.
Я видела, как он грустит, как хочет вернуться, как смотрит на наши окна снизу вверх, когда провожает меня. Но…
Мать не пускала. Она вышвырнула его из сердца. Как мне казалось – навсегда.
И теперь я делаю то же самое.
Выныриваю из воспоминаний, смотрю на свои пальцы. Они дрожат.
В руках – любимая куртка Савки, та самая, которую он всегда брал в горы.
Помню, как мы выбирали её.
Савва тогда сказал: «С этой курткой я вернусь к тебе живым». И возвращался. Всегда возвращался.
А теперь Мамонтов вернулся с чужой кровью.
С чужим ребёнком. С чужой женщиной в сердце.
Сжимаю куртку, прижимаю к лицу. Вдыхаю.
Пахнет горами.
Может даже тем Алтаем, когда он изменил мне.
Вдыхаю этот запах еще раз и чувствую, как внутри всё переворачивается. Меня выворачивает наизнанку.
– Ненавижу! – ору и швыряю куртку на пол.
Дергаю сверху очередную сумку. Начинаю запихивать в него вещи – носки, трусы, майки. Всё в одну кучу. Мне плевать.
Хочу, чтобы в моем доме ничего не осталось от предателя. Ни шмоток. Ни запаха. Ни воспоминания.
Выхожу в коридор, тащу сумки и пакеты волоком. Руки ноют, спина болит, я сбила костяшки пальцев, но боли не чувствую.
Ощущаю только пустоту, гнев, отчаяние.
Слышу, как наверху перешептываются дети. Поднимаю голову вверх.
Вижу Славу и Ию.
Они вышли из своих комнат, смотрят на меня с напряжением.
– Мам… – говорит дочь, дрожащим голосом. – Мам, что случилось? Что с папой?
– Идите к себе! – рявкаю в ответ.
«Ваш отец предатель и подонок!» – мысленно добавляю слова своей матери.
Дочь шарахается, захлопывает дверь.
Слышу, как она всхлипывает, и мне хочется разорвать себя на части. Но..
Не могу остановиться.
Тащу пакеты к входной двери. Швыряю их в прихожую. Руки ноют, спина болит, но я не останавливаюсь.
Иду обратно.
Хватаю следующую партию. И так несколько раз.
Я мечусь, как та мать в моем детстве.
Ненавижу себя за это. Но…
Остановиться не могу. Не могу. Потому что если остановлюсь – лопну от злости и боли.
На одном из витков в моем мозгу пролетает мысль: «Дети... Что я скажу детям?»
Слава уже взрослый – девятнадцать. Он поймёт. Наверное. Но…
Ия? Ей пятнадцать, она всё чувствует острее, чем Славка.
А Платон с Ильей? Они в отце души не чают…
Как объяснить им, что их отец – предатель? Что он трахал другую? Что у него есть сын от другой?
Дети любят Савку. Нет…
Они обожают его.
Для них папа – герой. Тот, кто покоряет горы, кто учит их стоять на доске, кто рассказывает сказки на ночь, кто лечит ссадины и собирает самолётики, носит их на закорках.
И теперь я должна сказать им: ваш герой – подлец.
Ваш папа – не тот, за кого вы его принимали.
И вспоминаю себя в семь лет. Как я ждала отца по субботам.
Как смотрела на мать и не понимала, почему она такая злая.
Как мечтала, чтобы они помирились.
И как плакала по ночам, когда поняла, что этого не случится никогда.
Я пережила до головной боли и носовых кровотечений. И меня тогда спасал мой Савка.
И я выросла со своей болью и его помощью. Построила свою семью. Поклялась себе, что у моих детей будет всё, чего не было у меня.
Мать и отец. Любовь. Дом. Полная семья.
И теперь я должна сказать своим детям: простите, ваша семья разрушена. Потому что ваш отец – мудак. Потому что он не смог удержать штаны. Потому что его любви ко мне оказалось недостаточно, чтобы оставаться верным.
Выхожу на крыльцо с последним пакетом. На улице темно, фонарь мигает, как в тот вечер, когда мать вышвырнула вещи моего отца.
В моей груди снова обрывается.
Ставлю пакет рядом с остальными.
Смотрю на эту гору его вещей.
Там его любимый свитер, который я ему вязала сама. Там его шапка, в которой он похож на мальчишку. Там его ремень, которым он шуточно подшлёпывал Илью, когда тот баловался.
И понимаю: я вышвырнула его.
Вышвырнула из дома. Из сердца. Из жизни. Но…
Внутри – пустота. Не облегчение, не свобода. Не победа. Только холодная, выжженная пустота. Такая, какая была у матери после развода.
Такая, которой я боялась всю жизнь.
Стою на пороге, смотрю на гору Савкиных вещей. Ветер поднимает край пакета, он шелестит, как прощальный шёпот.
– Забери, – шепчу в пустоту. – Забери всё. И проваливай.
Я пережила. Тогда, в детстве. Мои дети тоже переживут. Они сильные. Они справятся.
А если нет?
Если Ия возненавидит всех мужчин, как моя мать? Если Слава станет таким же, как отец? Если Платон и Илья вырастут без отца, а Машка... Машка вообще не запомнит его?
Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной. Сползаю вниз, сажусь на пол, обхватываю колени руками.
В доме тихо. Слишком тихо.
Дети затаились, не дышат.
В нашей спальне, на кровати – пустое место, где он всегда лежал, раскинувшись в и озе звезды.
На кухне – остывший чай и две наших чашки. Две. Потому что мы всегда пили чай вместе.
Поднимаюсь, бреду на кухню.
Беру чашку, подношу к носу.
Пахнет его губами. Пахнет той жизнью, которой больше нет.
Швыряю чашку на пол. Фарфор разлетается на осколки, и мне становится легче. На секунду. Всего на секунду.
Спускаюсь вниз, в подвал. Прохожу мимо спортзала, где Савва тягал железо. Тренажёры стоят, ждут его. Мимо бассейна, где он плавал с Машкой на руках, где мы занимались любовью в воде, пока дети не слышали.
Везде Мамонтов. Везде его запах, его след, его присутствие.
Чувствую его кожей, волосами, каждой клеткой своего тела, которое помнит его лучше, чем я хочу.
Забираюсь в самый дальний угол, сажусь на пол, обхватываю колени руками. Здесь сейчас темно, и холодно. И хорошо.
Пусть будет холодно. Холод отступает жар боли.
Я снова плачу. Тихо, чтобы дети не слышали. Всхлипы вырываются из груди, рвут горло, выжигают глаза.
В голове стучит: «Никогда не прощу. Никогда. Никогда».
Мамины слова. Мои слова.
И я не знаю, как мне теперь жить без него. Понимаю, что иду по материнским следам.
Полгода истерик, потом годы пустоты, годы одиночества, годы, когда она смотрела на чужие семьи и плакала по ночам.
Не хочу быть как мать. Но…
Я уже стала.
Сижу в темноте, смотрю на свои дрожащие руки, на ободранные костяшки, на слёзы, которые капают на колени. И думаю о том, где он сейчас… На улице, стоит среди своих вещей. Или уехал. Или...
Чертыхаюсь и матерюсь…
Называю себя ноющей слабачкой: «Не ной, Марина, ты вышвырнула его. Вышвырнула из сердца…»
Но… сердце болит. Оно кровоточит, оно рвётся на части, оно хочет к нему.
Потому что тридцать лет любви не стереть одним пальцем. Не выжечь пощёчиной. Не перекрыть криком.
Поднимаюсь, иду в спальню. Сажусь на кровать, где мы спали вместе. Смотрю на пустую половину. На подушку, которая хранит запах Савки. Провожу рукой по простыне – холодно. Он ушёл. Правда ушёл.
Достаю телефон. Смотрю на его номер. Палец замирает над кнопкой вызова.
Не звоню.
Не могу. Не должна. Не прощу.
Я вышвырнула его из сердца. И теперь я должна научиться жить с этим.
А дети... Они тоже переживут.
Если смогут. Если я смогу.
Ложусь на его половину, сворачиваюсь калачиком, вдыхаю его запах. Закрываю глаза и чувствую, как что-то во мне обрывается окончательно. Навсегда.
Как та струна, которая лопнула внутри меня от моей пощёчины.
Не знаю, как собрать эти осколки. Не знаю, смогу ли.
Знаю только одно, что сейчас мне больно.
Больно, как раненому зверю, что хочется выть.
И я вою. В подушку, чтобы дети не слышали.
И в этом мое вое – вся моя боль.
Вся моя любовь. И его предательство, которое меня убивает...
Глава 11Переждать ураган
Савва
Сижу на кухне.
Тихо. Слышно, как часы тикают. Как холодильник гудит. Как в спальне ревет и беснуется Маринка.
От звуков и понимания происходящего меня рвет на части. Но…
Я сижу, сцепив руки на столе, и слушаю.
Дверь гардеробной хлопает – раз.
Вещи летят на пол – два.
Маринкины шаги – туда-обратно, туда-обратно. Представляю эту картину: кошка моя мечется, хватает рубашки, рвёт их, швыряет.
Я знаю её тридцать лет.
Знаю, как она выглядит в ярости – волосы растрёпаны, глаза горят, пятна на шее, на груди.
И голос... голос, который может стекла выбить.
Мне хочется пойти туда. Прижать её к себе. Завалить на кровать, лечь сверху и держать. Держать, как сумасшедшую, пока не выбьется из сил. Пока не устанет. Пока не перестанет истерить. Но…
Это я сейчас не сделаю, потому что будет только хуже.
Если я подойду, Маринка окончательно выйдет из себя.
Истерика новой волной захлестнёт её с головой.
Она перепугает детей, разбудит Машку.
Потом моя вина судорожно на наших детей, потому что мы ей все жизнь испортили, потому что она для нас все, а мы только в душу ее гадим.
Это я слышал много раз. Но, слава Богу, только я.
Зная Марину тридцать лет, я понимаю: ей надо пройти через шторм.
Как урагану снести дома. Сорвать и разрушить всё внутри себя. Выдохнуться, ослабнуть, устать.
И только тогда, когда она рухнет без сил, с ней можно будет разговаривать.
Терпеливо жду...
Слышу, как жена носится взад-вперёд.
Как открывается дверь в коридор. Как выволакивает мои вещи к лестнице.
Шаги – вперед – назад.
И вдруг детские голоса.
Ия вышла.
– Мам…
– Иди к себе!
Я вздрагиваю. Даже отсюда слышно, как рявкнула. Дверь хлопает. Тишина.
Хочу подняться к Славке. Поговорить с ним.
Сын взрослый, он поймёт. Но…
Сейчас не могу. Нельзя. Всё станет гораздо хуже. Слава выйдет, попытается начать успокаивать мать.
Маринка сорвётся на него, потом на меня.
Потом снова Ия вылезет, потом парни проснутся. «Нет…Все разговоры – на утро! – убеждаю себя. – С этим надо переспать. Надо пережить эту ночь».
Снова вспоминаю Машу. В голове вопрос один: почему она? Женщин красивых рядом со мной всегда много. Но…
Никогда и ни с кем ничего у меня не было. Даже флирта. И тут «здрасте приплыли». Еще и ребенок…
Сын Ваня. Снова вижу его.
Мальчишка всё время стоит у меня перед глазами. Ваня – точная копия меня. Только очень маленький, худенький и печальный. Беззащитный!
Я не могу его бросить. Он должен быть с нами. Мальчишка ни в чём не виноват.
Понимаю: будет непросто. Маринка, как самка, может не принять чужого ребенка. И я ее где-то понимаю.
Вернее, пытаюсь понять.
Даже применяю ситуацию на себя.
А если бы она пришла ко мне с таким: Савва я случайно с мужиком трахнулась и ношу под сердцем его ребенка.
«Блядь, нет… Этого просто не может быть. Маринка только моя. И никакой хер не может ее коснуться, трахнуть и обрюхатить. Даже просто чисто зибзически этого не может быть!» – кипит в моей черепухе.
От этих деструктивных мыслей меня потряхивает.
И все же…
Ваня. Сейчас понимаю больше, чем когда-либо: я могу привезти только тогда, когда Маринка перестанет бесноваться. Когда сможет слушать. Когда сможет говорить. Когда сможет понять.
Слышу, как жена снова проносится мимо кухни, тащит очередной пакет.
Встаю, пока она пыхтит в холле, прохожу мимо спальни в гостевую половину.
У нас там – отдельный вход, чтобы не пересекаться. В ней гостях родные и друзья.
Захожу внутрь, иду к окну, смотрю на крыльцо.
Бестия сооружает пирамиду из моих вещей. Сумки, пакеты, чемоданы. Всё моё – на улице. Она вышвырнула меня. Вышвырнула из дома. Из жизни.
Поднимаю голову. Наверху, в спальне Славки, мелькнул силуэт. Свет выключен. Но…
Я вижу – сын стоит у окна, смотрит. На меня. На мать. На эту гору барахла.
Мой парень. Ему девятнадцать. Он всё видит. Всё слышит. Но…
Тоже ждет, потому что знает свою мать.
И вдруг меня накрывает. Проваливаюсь на тридцать лет назад.
*** Мне десять.
Я выглядываю из окна нашей квартиры.
Внизу, во дворе, собираются соседи. Они смотрят вверх, тычут пальцами, перешёптываются. Поднимаю голову – этажом выше, с балкона Скрябиных, летят вещи.
Рубашки, брюки, пиджак. Потом – мужские туфли. Одна, вторая. Потом – какие-то бумаги, они кружатся в воздухе, как снег.
Мать Маринки истошно орёт так, что слышно на весь двор: «Предатель. Подонок. Мразь. Чтоб ты сдох мерзавец!»
Я вижу её – растрёпанную, в халате, она всё кидает и кидает
Отец Маринки стоит внизу, собирает своё добро. Молчит.
Соседки осуждающе качают головой. Но…
Он не поднимает глаз.
Только складывает вещи в багажник машины, садится и уезжает.
А потом я слышу тонкий плач. Выхожу в подъезд.
Маринка сидит на холодных ступеньках. Маленькая, в пижаме в горох, волосы растрёпаны. Она плачет – тихо, беззвучно, только плечи дрожат.
Я подхожу, сажусь рядом. Не знаю, что сказать. Просто беру её за руку.
– Он уехал, – шепчет Маришка. – Папа уехал.
– Я знаю, – отвечаю. – Он тебя любит и приедет.
– Мама говорит, он плохой. Он с тётей... в гараже... – она всхлипывает. – Я не хочу, чтобы он был плохой. Хочу, чтобы он вернулся.
Я молчу. Обнимаю её. Она маленькая, худая, вся дрожит.
– Не плачь, – говорю. – Я с тобой. Я никуда не уеду.
Маришка поднимает на меня глаза – красные, опухшие, в них столько боли, что у меня самого ком в горле.
– Правда? – спрашивает.
– Правда.
Мы сидим так долго.
Я обнимаю её, глажу по голове. Потом тащу Маришку к нам домой.
Мама на кухне, гремит кастрюлями.
Увидев Маринку, вздыхает:
– Опять эта сирена электрички? Весь дом на уши поставила. Ребёнка жалко.
Мама ставит перед Маринкой кружку с тёплым молоком, кладёт печенье. Садится напротив, смотрит на неё.
– Не плачь, Мариша. Взрослые иногда делают глупости. Но это не значит, что папа тебя не любит.
Маринка кивает, вытирает слёзы кулаком.
Я сижу рядом, держу её за руку.
В тот вечер мы смотрели мультики. Она уснула на диване, уткнувшись мне в плечо.
Мама накрыла её пледом, покачала головой:
– Вырастет – будет такая же. Вся в мать. Глаза горят, характер – огонь. Гореть будет ярко, жечь – больно. Мне заранее жалко ее мужика...
Тогда я не понял слов матери. А теперь – понимаю.
Выныриваю из воспоминаний. Снова смотрю на крыльцо.
Гора вещей стоит как памятник моему долбоебизму.
Маринки нет – ушла в дом.
В голове опять всплывают мамины слова: «Гореть будет ярко, жечь будет больно».
И сейчас моя Маринка горит. И мне больно. Очень больно.
Снова смотрю на окно Славки. Он всё ещё там. Парень. Он переживёт этот кошмар. Но…
Каким он выйдет из него?
Отворачиваюсь. Не могу сейчас думать об этом...
Иду в гостевую спальню.
Кровать заправлена – слава богу, экономка у нас толковая. Раздеваюсь.
Рубашка летит на стул, джинсы – туда же. Падаю на кровать.
Хочется накрыться подушкой с головой. Чтобы не слышать. Чтобы не видеть. Чтобы в голове не было мыслей. Но…
Они, как растревоженные осы жалеть меня изнутри.
Снова вижу лицо Маришки. Зареванное, бледное, в пятнах. Глаза, полные ненависти. И слёзы, которые она не даёт себе пролить.
Господи...
Закрываю глаза. Мне хочется проснуться три недели назад. Нет.
Четыре года назад. И не поехать на этот чертов Алтай, а остаться дома и торжество Маришку.
О чём я думаю? О том, чтобы лучше я никуда не ехал? Чтобы ничего не случилось?
Да. Хочу, чтобы этого не было. Чтобы не приходилось сейчас разгребать это дерьмо, которое я сам наворотил. Чтобы Маринка не бесновалась.
Хотя она бы все равно бесновалась бы. По-другому, но бесновалась. Она всегда беснуется. Это её природа. Её огонь. Но…
Не из-за этого. Не из-за этого…
Думая, ворочаюсь с боку на бок. Не могу уснуть.
В голове – Маришка. Её запах. Её кожа. Её губы, которые целовали меня еще сегодня утром. И которые, возможно, больше никогда не поцелуют.
Снова закрываю глаза и представляю её рядом. Мою строптивую, психованную дурочку. Мою самую любимую на свете.
Она лежит рядом. Я прижимаю к себе её худенькое тельце. Целую плечо – там, где родинка. Провожу пальцами по руке, перехожу на спину, к бедру. Глажу талию, попку. Опускаю руку ниже.
Маришка рвано выдыхает. Дыхание сбивается. Я чувствую, как её тело расслабляется под моими руками. Как подаётся навстречу и раскрывается.
– Люблю тебя, – шепчу я. – Дурочка моя. Только тебя люблю. Жить без тебя не могу.
В тишине комнаты я слышу, как в нашей спальне хлопнула дверь. Потом – шаги. Потом – тишина.
Маринка легла.
Выдыхаю. С этой мыслью – что она рядом, что мы дышим одним воздухом – я проваливаюсь в сон.
И во сне я всё ещё держу её. Прижимаю к себе. Шепчу:
– Потерпи, Мариш. Потерпи. Я всё исправлю. Всё будет хорошо. Только не прогоняй меня. Только не прогоняй...
Но… Она не слышит. Или слышит, но молчит.
Как и я четыре года…
