Текст книги "Без твоей любви этот мир не для меня (СИ)"

Автор книги: Мара Евгеника

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Мара Евгеника. Без твоей любви этот мир не для меня

Пролог

– Мариша, нам нужно поговорить, – выдыхает Савка, входя на кухню не с улыбкой, а с лицом человека, который идет на эшафот.

– Если ты сейчас скажешь, что завтра летишь на свои гребаные соревнования, а я остаюсь с детьми, с разносом каши и тремя килограммами грязных носков, я тебя убью, – отшучиваюсь, но внутри уже завывает сирена.

Муж молчит. Садится напротив. Берет мои руки в свои.

Я смотрю на Савву. Его руки держали меня, когда мне было пять, и ставили на коньки. Они поднимали меня на вершины счастья, таскали на закорках наших пятерых детей.

Эти руки – мои! Как и Савва!

Он мой муж! Мой и только мой!

Я в этом уверена двадцать пять лет. С моего пятилетия, когда я первый раз пошла с ним на каток. Но…

Как говорится: «Не буди лихо, пока оно тихо!»

– Это из-за Казакова и раздела бизнеса. Или из-за мужика, что с крыши навернулся? – уточняю, чтобы понять, чего бояться больше.

– Нет… Не об этом.., – произносит Савва задумчиво и замолкает.

Мне хочется закричать: «Не тяни. Я уже и так боюсь!» Но…

Я держу себя в руках. От страха.

– Ты помнишь, где-то года четыре назад я уезжал на Алтай, – выдавливает Савка, – на недели две?

Помню ли я? Я считала дни.

Я проклинала каждую скалу, к которой он прикасался.

Я ненавидела каждую бабу, которая могла на него смотреть.

– Помню.

Савва сглатывает. У него дергается кадык.

И в этот момент мой мир дает первую трещину.

– Там была женщина. Это ничего не значило. Это было один раз…

Я моргаю.

Слова доходят до меня, словно сквозь вату.

Звук собственного пульса бьет по перепонкам. Слышу, как в гостиной упала Машкина игрушка, но не могу пошевелиться.

– Что ты сказал? – выдыхаю сипло.

– Мариш, я всё рассказываю сам. Потому что не хочу врать. Потому что... потому что она умерла. Неделю назад. Рак…

Вот сейчас. Остановите плёнку.

Пусть Мамонтов заткнётся.

Пусть я ослышалась. Но…

Савва не затыкается. Он продолжает говорить.

У меня в лёгких заканчивается воздух. Я вскакиваю, опрокидывая стул.

– Как ты мог? Подонок… подлец… Ты предал нашу любовь! Нашу семью!

Савва встаёт, пытается меня обнять, но я бью его.

Внутри меня что-то взрывается. Рука живёт своей жизнью.

Пощёчина врезается в его щеку с таким звоном, будто лопнула струна.

На его коже проступает красный след. Глаза Саввы темнеют, но он сдерживается.

Мамонтов всегда сдерживается. У него нордический, твою мать, характер.

– Ну, что ж, убирайся из нашей жизни. Моим детям отец-предатель не нужен.

– Ты в своём уме, жена моя – мать моих детей? – рявкает Савка, и в его голосе впервые проскальзывает металл. – Я тебе во всём честно сознался. Искренне признался, что виноват, что поступил глупо, что накосорезил. А ты?

– Ты сунул в чужую бабу… А я? Что я? А я, значит, теперь должна умыться твоей правдой, да? Принять? Переварить? Сказать спасибо за честность? Простить? Нет…Нет… Нет… Этого не будет… Ни–ког–да…

– Ах, никогда? – рявкает Савка.

В голосе мужа появляется то, чего я никогда не слышала. Угроза? Усталость?

– И моему терпению может наступить конец, дорогая моя!..

Услышав его слова, держу слезы и руки.

Гордость – вот что спасает меня от падения в пропасть.

Поджимаю губы, смотрю на него с высоты своего унижения и цежу сквозь зубы:

– Не надо пугать ежа голой жопой…

Разворачиваюсь и ухожу. Спина прямая, как струна. В груди бушует ад. Я слышу, как напряженно молчит Савва. Но…

В этот раз муж не бежит за мной. Не хватает меня за руку.

И в моей груди что-то обрывается. Мой мир с грохотом рушится, рассыпаясь на миллион осколков.

Самое страшное…

Я еще не знаю, что произошедшее – это только цветочки. И все еще только начинается…

Глава 1Не буди лихо...

Марина

Суечусь на кухне в ожидании Савки.

Ужин давно готов, дышит под крышкой, я уже три раза попробовала – пересолила? Недосолила? Плевать.

Муж всё равно скажет, что вкусно, даже если я подам ему подошву.

Савка вообще много чего говорит, лишь бы я замолчала и не дёргалась. Но…

Я дёргаюсь, потому что импульсивное «овно» – и иначе не могу.

А еще…

Я ужасно люблю этого гадёныша.

Нет, просто обожаю.

Обожаю ровно двадцать девять лет, пять месяцев и ещё сколько-то там дней, которые уже и считать перестала.

Моя любовь к Савке пришла ровно в тот самый день, когда он впервые вёл меня на каток.

Я помню этот момент так отчётливо, будто это было вчера.

Белые коньки. Первые в моей жизни. Мне подарили их на Новый год.

Я так мечтала о них, что проспала всю ночь в ботинках.

Представляете?

Не с плюшевым мишкой, не с куклой – в коньках. Утром мама еле стащила их с меня.

Я рыдала, потому что не хотела расставаться. Ноги были красные, в полосах от шнурков. Но…

Я была счастлива.

Ботинки жали. Но…

Мне было с ними хорошо.

И так же мне хорошо с моим Савкой уже почти тридцать лет.

Хотя меня часто жмёт ревность – ой как жмёт! – но без него я не могу. И никогда не смогу.

Сейчас стою у плиты, помешиваю в кастрюле соус и поглядываю в сторону нашей огромной гостиной. Картина, от которой у меня каждый раз наворачиваются слёзы.

Двухлетняя Машуля устроилась в отцовском кресле-качалке. Это её любимое место.

Куколка моя трёт глазки кулачками и, как маленький котёнок, пытается свернуться в клубок, чтобы уснуть.

Голова дочуринки свесилась набок, ротик приоткрыт, рука болтается.

Знаю, что ей будет неудобно. Что проснётся с затекшей шеей и будет капризничать. Но…

Не мешаю. В нашей семье дети сами выбирают, как им лечь, даже если это просто на полу.

Савка так решил когда-то: «Пусть учатся слушать своё тело».

И я согласилась.

Хотя иногда хочется подойти, укутать, переложить, поправить.

Материнские руки чешутся.

Остальная детвора залипла в новом семейном фильме.

Слава, наш первенец, развалился на диване, положив ноги на журнальный столик. Девятнадцать лет, студент, а ведёт себя как ребёнок.

Впрочем, для меня старший всегда будет ребёнком.

Помню, как впервые взяла его на руки – глупая девчонка, которая еще сама недавно в куклы играла и «Спокойно ночи малыши» смотрела, а тут живой, настоящий, мой.

Я боялась дышать.

А Савка стоял рядом и смотрел на нас с такой любовью и гордостью, будто Эверест покорил.

Вспоминая об этом, перевожу взгляд на дочь Ию. Ей только исполнилось пятнадцать.

Июша у нас коза–бодливая. Слишком независимая и свободолюбивая.

Она, уткнувшись в телефон, делает вид, что ей всё это до лампочки. Но…

Я вижу, как моя красавица краем глаза поглядывает на экран, как дёргается в особо смешных моментах, пытаясь скрыть улыбку.

Моя девочка. Такая же колючая снаружи, как и я. И такая же ранимая внутри.

Средние сыновья Платон с Ильёй устроили битву за подушку прямо на полу. Им хорошо и весело.

Смотрю на них и сердце плавится от нежности.

Мои птенцы. Мой выводок.

Мысленно всегда благодарю своего Савку. За то, что в моей жизни есть всё это.

Наши дети. Наша семья. Наша любовь.

Думая о муже, начинаю нервничать и накручивать себя, потому это мерзавец в последнее время начал часто задерживаться.

Мое беспокойство – моя проблема.

Сначала это просто лёгкая нервозность, такая привычная, что я ее почти не замечаю.

Просто посмотрела на часы – раз, второй, третий…

Потом беспокойство начинает разрастаться, щекотать изнутри, подниматься к горлу липким комом.

Да… Я всегда дёргаюсь на фоне нордического и ровного характера Мамонтова.

Савка – гранит. Спокойный, надёжный, незыблемый.

Я – огонь. С детства такая: импульсивная, вспыльчивая, взрывная.

Мне даже уголька не надо – я на ровном месте вспыхиваю, как спичка.

Чирк – и понеслось.

Знаю свой дурацкий характер. Но…

Ничего с этим поделать не могу.

Даже пыталась к психологу ходить – бесполезно. Мама моя всегда говорила: «В нашу породу, дочка. Твоя бабка такая же была, деда загоняла до инфаркта».

Страшная перспектива, конечно. Но…

Савка не дед. Савка крепче.

Он знает мою болевую точку и всегда говорит: «Люблю тебя, мой огонёк».

И гасит – терпеливо, методично, год за годом.

Именно Мамонтов «пожарный» в нашей семье.

Ну а завожу их, эти пожары, конечно же, я.

Завожу, потому что ревную.

Потому что не представляю рядом с собой никакого другого мужчину.

Потому что Савва – моя жизнь.

И мысль, что кто-то может на него смотреть, прикасаться, дышать с ним одним воздухом, выбивает меня из колеи.

Выбивает – мягко сказано.

Эти мысли разносят меня в щепки.

Выглядываю в окно. Машины нет. Смотрю на часы. Опоздание уже пол часа. Тридцать минут! Внутри закипает знакомое, липкое чувство.

Где он? С кем он? Почему не предупредил?

Телефон молчит.

Снова набираю его номер. Короткие гудки. Ещё раз. Ещё. Абонент недоступен.

– Да твою ж дивизию! – шиплю сквозь зубы, чтобы дети не слышали.

Машуля во сне вздрагивает и что-то бормочет.

Я замираю. Не разбудить. Только не разбудить. Если Маша проснётся сейчас, придётся укачивать, а мне нужно думать, нужно понять, где Савка.

Заставляю себя дышать глубже.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Вспоминаю, как мы начинали.

Как рано стали родителями.

Как спешно женились, потому что уже был Слава.

Я ни секунды не боялась, что Савва на мне не женится.

Была уверена в Мамонтове на сто процентов.

Потому что когда-то, завязав шнурки на моих ботинках, мой Савка взял меня за руку и сказал: «Не бойся. Я никому тебя не отдам».

И не отдал.

Я и сейчас в муже уверена на все сто. Но…

Ревность – это не про уверенность. Это про что-то другое.

Про то, что без него я не дышу.

С каждым годом все больше превращаюсь в ту самую «цепную сучку», как он меня иногда называет – ласково, с гордостью.

А я и не отрицаю. Все так и есть.

Да… Я проверяю его телефон, когда он спит.

Нюхаю его рубашки.

Спрашиваю соседок, не видели ли они его с кем-то.

Когда он уезжает, не нахожу себе места.

Поэтому я всегда рядом с ним.

Куда Савка – туда и я.

А за Савкой, надо сказать, приходится попрыгать, побегать, полетать. Он у меня неугомонный. Экстремал до мозга костей.

Профессиональный альпинист, серфер, яхтсмен, парашютист, байкер…

Ему всё мало: горы, волны, скорость, высота. Мамонтову нужно все время скидывать тестостерон и адреналин, поэтому он постоянно ищет острых ощущений.

Сначала я боялась. Плакала, когда он уходил в горы, думала: вдруг, не вернётся.

Потом поняла: если хочу быть с ним, то должна идти за ним. Даже если страшно. Даже если дети.

Как только Мамонтов сообщает, что душа позвала его в горы или на соревнования по скалолазанию, я тут же срываюсь с места.

Собираю детей, даже если они учатся, даже если беременна.

Потому что я должна быть с ним. Потому что без него я не я.

За всего годы нашей жизни я только раз не поехала с Савкой.

Четыре года назад на Алтай.

Мы должны были ехать вместе.

Я уже настроилась, собрала вещи, купила билеты. А потом...

Сейчас даже не помню, из-за чего мы поругались. Какая-то ерунда.

Может, он что-то не так сказал, и я прицепилась к его фразе.

Может, мне показалось, что он слишком долго смотрел на кого-то в кафе.

Короче, я закатила скандал – громкий, со слезами, с битьём посуды.

Кричала, что он меня не любит, что я ему надоела, что он хочет от меня отдохнуть.

А Мамонтов стоял и молчал. Потом сказал тихо: «Я поеду один. Ты не хочешь – не надо. Я не могу не ехать».

И уехал.

Один.

Впервые за много лет.

Я осталась. Дома, с детьми, с дурацкой ревностью и гордостью, которая не позволяла звонить первой.

Я ждала, что Савка извинится.

Хотя понимала, что он, в принципе, не был ни в чём виноват. Это я, я, я...

Жалею об этом все четыре года. Каждый день. Потому что моя душа тогда была не на месте.

Она металась, выла, рвалась за ним.

Я не спала ночами.

Смотрела на горы на фотографиях и представляла, как он там, один, без меня.

А вдруг ему было плохо? А вдруг он нуждался во мне? А вдруг...

Я гнала эти мысли. Гордость – дурацкое чувство. Она не греет ночами.

Савка вернулся через две недели. Загорелый, спокойный, чужой.

Неделю отогревался.

Неделю я впускала его обратно в своё сердце.

Мы не говорили об этом. Никогда. Ни слова. Но…

С тех пор внутри осталась заноза – маленькая и болючая.

Машуля в кресле, наконец–то, проваливается в глубокий сон.

Поправляю на ней плед, убираю волосы с лица. Какая же она красивая. Савкина копия. Те же брови, тот же разрез глаз.

Только боюсь, что будет такая же взрывная, как я. Господи, пронеси.

В гостиной тихо работает телевизор. Дети затихли, даже Ия отложила телефон и смотрит фильм. Слава что-то шепчет Платону, тот хихикает.

Илья уже клюет носом, привалившись к брату. Тишина такая, что слышно, как тикают часы на стене.

Я опять смотрю на телефон.

Тишина.

Савка, гаденыш, где ты?

Набираю снова. Абонент недоступен.

В голове проносится тысяча мыслей. Каждая хуже предыдущей – авария, сердечный приступ, другая женщина.

– Мам, папа скоро? – Ия появляется в дверях кухни, жуёт яблоко.

– Скоро, зай. Задержался на работе.

– А чего ты такая дерганая?

– Не выдумывай.

Дочуринка смотрит на меня тем особенным взглядом, который бывает только у девочек-подростков. Всё видят, всё понимают, но делают вид, что им плевать.

– Опять ревнуешь?

– Ия! – шиплю на дочь, не желая слышать правду.

– Ладно-ладно, молчу.

Дочь уходит, но на пороге оборачивается:

– Мам, папа тебя любит. Расслабься.

Легко сказать «расслабься».

Я стою у окна, сжимая телефон в руке, и смотрю на пустую улицу.

Фонарь мигает, как будто тоже нервничает.

Только ведь жизнь она такая: не буди лихо, пока оно тихо.

А у меня внутри уже гудит. Уже воет сирена.

И я не знаю, то ли это моя вечная паранойя, то ли предчувствие.

То ли я просто схожу с ума от любви к этому человеку.

Четыре года назад я его отпустила. И до сих пор не могу себе этого простить.

За окном вспыхивают фары.

Бросаюсь к двери. Но…

На полпути останавливаю себя.

Не побегу. Не покажу, что ждала.

Сделаю вид, что всё нормально.

Пусть думает, что я занята, что мне не до него.

Возвращаюсь к плите, помешиваю уже остывший соус.

Сердце колотится, как сумасшедшее. Гулко, сильно, бьет по вискам.

Слышу, как щелкает дверная ручка. И раздаются шаги в холле прихожей.

Его шаги. Я узнаю их из тысячи.

Сейчас он войдёт. Мой Савка. Моя любовь. Мой гадёныш. Мой огонь и моя вода.

И я устрою ему сцену. Потому что не могу иначе. Потому что любовь и ревность во мне – одно целое.

Потому что если я не выплесну это наружу, то взорвусь. Но…

Внутри, глубоко-глубоко, в самом тёмном уголке души, пульсирует мысль, которую я гоню прочь, но она возвращается снова и снова:

«А вдруг в этот раз тушить будет нечего?»

Глава 2Жизнь на гребне волны

Савва

Стою на пороге собственного дома и слышу дыхание жены ещё до того, как открываю дверь. Уверен. Маринка ждёт.

Не у окна, не в прихожей – она ждёт каждой клеткой своего чуткого организма, припав ухом к детской рации и одновременно сканируя пространство на предмет моего опоздания.

Нажимаю дверную ручку в полной уверенности: сейчас вылетит птичка.

Точнее, фурия. Моя любимая фурия.

– Где тебя носит, Мамонтов? – из глубины дома раздаётся голос Маринки.

Даже не удивляюсь, что жена не вышла меня встречать.

Знаю – ждёт, когда я сам приползу и лягу ковриком у ее ног.

Захожу. Раздеваюсь. Вешаю куртку.

В доме пахнет пирогами и жареным луком.

Значит, день был адским, и жена выместила злость на тесте.

Окидываю из арки холла гостиную.

Двухлетняя Машуля спит в моем кресле. Остальная детвора, судя по гулу, залипла в телевизоре.

– Я спрашиваю, где тебя носит, Савва Андреевич?

Моя красавица появляется в проёме кухни.

Руки в боки, глаза мечут молнии.

Картина маслом – любимая женщина в боевой стойке.

– Привет, родная...

Опуская ответ на ее вопрос, подхожу и чмокаю Мариху в макушку.

Моя сладкая «овниха» пахнет ванилью, шоколадом, детьми и сексом.

– Задержался на объекте. Подрядчик нахероборил. Крыша потекла. Пришлось самому с парнями подниматься наверх.

– На объекте ли, Сав?

Маринка щурится, как кошка перед прыжком.

– Я звонила прорабу. Мне сообщили, что ты уехал два часа назад.

Бля. Попал.

– Есть такое. Поправка на пятничный трафик, милая. И еще... Я заехал в бутик, купил цветы.

В подтверждение своих слов достаю из-за спины букет, потому что знал, чем все это кончится.

– Хотел сюрприз сделать. Вот…

Марина смотрит на цветы. Потом на меня. Потом снова на цветы.

В голове моей малыхи сейчас работает следственный комитет: проверяет алиби, ищет нестыковки, прощупывает почву на наличие лжи.

– А продавщица в магазине тебе, значит, цветы заворачивала. Да, Савчик? – медленно цедит жена. – Молодая? Красивая? Улыбалась тебе, наверное? Сиськами поди еще светила?

Слушаю молча.

Потому что если скажу «нет», Марина не поверит. Если скажу «да», начнётся Третья мировая. Потому я просто стою и смотрю на свою любимую скандалистку.

– Только руки видел. Они заворачивали цветы для самой красивой женщины на свете. Я думал о ней. Потому мне было не до продавщицы.

Это работает. Почти всегда.

Комплименты – слабое место моей жены.

Глаза Маринки чуть теплеют. Но…

Сдаваться она не собирается.

– А жена Иванова видела тебя у ларька с шаурмой. Ты шаурму жрал, а не цветы покупал.

Вздыхаю. Вот она, агентурная сеть. У моей жены осведомители в каждом торговом павильоне, в каждой очереди в поликлинике.

Ленка Иванова, сучка, стукачка старой закалки.

– Я купил шаурму, потому что с утра не жрал, – говорю спокойно. – А цветы – в другом месте. Хочешь, чек покажу?

Маринка мнётся. Понимает – тупик. Но…

Выходить из него с миром не собирается. Это не в её правилах.

– Ты мне зубы не заговаривай, Мамонтов.

Жена тычет мне в грудь наманикюренным пальчиком.

– Я знаю, что ты хитришь и изворачиваешься. Я всё про тебя знаю. Бабы об тебя глаза ломают…

– Марин… Не хероборь…

– Молчи! Я чувствую! У тебя взгляд другой, ты на меня не так смотришь...

– Я смотрю на тебя так же, как и много лет назад, – перебиваю я. – Просто ты, Маришка – залупышка, ищешь повод для скандала, чтобы я тебя потом трахнул со всей злости, – последнюю фразу шепчу ей на ухо, надеясь завершить ее выступление.

– Я ищу правду! – шипит моя змеючка. – А ты, Мамонтов, мне врёшь!

И тут у Марихи срывает стоп-кран.

Она мечется по кухне, размахивает руками, перечисляет все мои грехи от улыбки однокласснице на катке, когда мне было пятнадцать, а ей десять. И до того, что я не так посмотрел на мать одноклассника Платона на родительском собрании на прошлой неделе.

Я слушаю. Молчу. Жду, когда схлынет ее словесный понос.

Знаю этот механизм: если дать Маринке выговориться, через минут десять она устанет и можно будет дышать. Но...

Сегодня что-то не так. Смотрю на неё – на эту взъерошенную, прекрасную, безумную женщину – и вдруг ловлю себя на мысли: а что, если она права?

Не в том смысле, что у меня есть баба. Бабы нет. Ни одной…

А в том, что я действительно устал.

Устал оправдываться. Устал доказывать, что я не верблюд. Устал от этого вечного морального трибунала.

– Мам, а папа пришёл? – раздаётся из гостиной голос Ильи.

Маринка замирает на полуслове.

Смотрит на меня, на дверь в гостиную, снова на меня.

Взгляд мгновенно меняется – из разъярённой тигрицы в мать семейства.

– Пришёл, пришёл, – отвечает она уже спокойнее. – Идите руки мыть, ужинать будем.

Дети галдящей толпой несутся в ванную.

Маринка поправляет фартук, бросает на меня последний уничтожающий взгляд и возвращается к плите.

– Накрывай на стол, – бросает через плечо. – Раз уж явился.

Я усмехаюсь. Беру тарелки.

Это наш ритуал.

Скандал – примирение – ужин. Или наоборот. Порядок не важен.

Важно, что мы всё ещё вместе.

Через пять минут вся наша орава сидит за огромным столом. Маринка разливает соус, следит, чтобы всем достались самые румяные пирожки.

Машуля проснулась и теперь сидит у меня на коленях, тыкая пальчиком в тарелку и требуя, чтобы я кормил её с ложечки.

– Папа, а ты сегодня будешь нам истории рассказывать? – спрашивает Платон, отправляя в рот ложку.

– Да… Если вы быстро всё съедите и почистите зубы, – отвечаю с улыбкой.

– А можно не соус? – тянет Илья, с тоской глядя в тарелку.

– Можно, – строго произносит Марина. – Можно вообще без ужина. Хочешь?

Илья вздыхает и начинает есть.

Смотрю на них и чувствую, как внутри разливается тепло.

Слава уткнулся в телефон, но ложкой орудует исправно.

Ия сидит с независимым видом, но я замечаю, как она поглядывает на Маринку с Ильёй и прячет улыбку.

Платон и Илья уже начали под столом войну ногами.

Машка возит ложкой по тарелке, размазывая соус по лицу и столу.

Моя семья. Мой личный хаос. Моё личное счастье.

– Если хотите истории на ночь! – обращаюсь к детворе. – Тогда быстро доедаем и марш чистить зубы.

– Ура, – хором кричат Платон и Илья и уминают за обе щеки.

Смотрю, как дети заглатывают ужин, переглядываются, толкаются под столом, как Маринка ловко вытирает Машке лицо салфеткой, как Ия закатывает глаза на глупости братьев, а Слава наконец отрывается от телефона и подкладывает себе ещё пирожок.

И внутри, где-то под рёбрами, холодное, липкое чувство даёт о себе знать.

Я люблю их. Люблю так, что горы готов свернуть ради каждой секунды этой жизни. Но…

Мысль, которая сидит во мне уже давно и не отпускает. Она ждёт своего часа.

Что, если любовь Маринкина, такая сильная и всепоглощающая, не выдержит этого удара?

Я знаю её. Она взорвётся. Она будет кричать, плакать, бить посуду.

Она скажет, что я предал её, нашу семью, нашу любовь. И будет права.

Маринка, словно почувствовав мои мысли, ловит мой взгляд и хмурится.

– Ты чего такой задумчивый, Сав?

– Да так, – улыбаюсь, выдыхая. – Радуюсь. Смотрю на вас и радуюсь.

Жена не верит. Я вижу. Но…

Молчит.

– Ладно, орлы, – говорю парням, поднимаясь с Машкой на руках. – Кто идёт чистить зубы и слушать историю?

– Я! Я! Я! – Платон и Илья несутся в ванную, обгоняя друг друга.

Передаю Машку Маринке и иду за ними.

В ванной привычная суета: Платон выдавил пасту мимо щётки, Илья пытается чистить зубы, стоя на голове.

Ставлю обоих на место, помогаю, ругаюсь, смеюсь.

Потом мы идём в детскую.

Сажусь в кресло, Платон и Илья забираются под одеяла. Машка уже спит в своей кроватке, насосавшись молока.

– Про что история? – спрашиваю сыновей.

– Про горы! – командует Платон.

– Про море! – перебивает Илья.

Я улыбаюсь. И начинаю рассказывать. Про то, как однажды маленький мальчик покорил самую высокую гору и встретил там дракона. Дракон оказался добрым и подарил мальчику крылья.

Глаза у детей слипаются. Платон засыпает первым, Илья держится дольше, но в итоге тоже проваливается в сон.

Сижу в тишине, смотрю на своих мальчишек и думаю о том, что лихо проходит тогда, когда ты его и не ждёшь...