Текст книги "Без твоей любви этот мир не для меня (СИ)"

Автор книги: Мара Евгеника

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 33Кто ищет, тот всегда найдет

Марина

Просыпаюсь утром с готовым решением – искать и найти.

Не знаю, когда оно созрело. Может, во сне, когда я летела над океаном, а внизу были волны и белый песок.

Может, в ту секунду между сном и явью, когда границы стираются и остаётся только чистая, незамутнённая суть. Но

Чёткое и понятное Решение есть.

Сидеть и ждать не буду.

В доме тихо – не привычная и раздражающая меня тишина.

Дети не топают наверху.

Маруська не бузит, требуя внимания.

Платон не спорит с Марком из-за пульта.

Ия не огрызается из-за телефона.

Тишина. Но…

Теперь она не давит, а работает на меня, заставляя меня думать.

Я не знаю, куда они улетели. Но…

Знаю, делать.

За эту ночь я прокрутила в голове сотни вариантов.

Можно нанять детектива.

Можно действовать через адвокатов.

Можно ждать, пока Савва сам объявится. То, что он сдержит слово – это железно. Но…

Я хочу действовать сама.

Мне надо самой разгадать этот ребус. Приехать. Нет свалиться, как снег на голову, чтобы удивить его и детей…

Сажусь в кровати, смотрю в окно.

За ним – серое утро, первые лучи солнца пробиваются сквозь тучи.

День обещает быть хорошим.

Для меня это словно знак «все будет хорошо».

Быстро встаю, собираюсь, одеваюсь, пью кофе.

Завожу машину. Выезжаю.

Дорога пустая, город только просыпается.

Фонари гаснут один за другим, уступая место солнцу.

Сжимаю руль, смотрю вперёд.

– Я еду к вам, – шепчу с улыбкой. – Держитесь.

Я не знаю, что найду там. Может, счастье. Может, новую боль. Но…

Я должна это увидеть. Должна убедиться. Должна посмотреть Мамонтову в глаза и понять – правда ли он меня любит.

Правда ли нам есть ради чего бороться.

Кто ищет – тот всегда найдёт. Я верю в это. Всегда верила. Сейчас – особенно.

Еду к Кире Беляевой.

В голове снова всплывает воспоминание. В одну из наших встреч, когда мы обсуждали вопросы развода и требования, Кире позвонили.

Я не вслушивалась в разговор, но фразы зацепила: «есть частный детектив Левитин», «выезд за границу», «отследить маршрут».

Тогда я не придала этому значения. Подумала – обычные рабочие дела. А сейчас...

Сейчас это вдруг всплыло в памяти, как спасательный круг. Как та самая соломинка, за которую хватаются утопающие.

Частный детектив. Человек, который умеет находить то, что спрятано. Который знает, как пробить информацию, как отследить билеты, как вычислить маршрут. Который, может быть, сможет сделать то, что не под силу мне одной.

Город еще просыпается, машины пока только собираются в «пробки».

Я пока еще в «зеленой волне» – светофоры мигают зелёным.

Проезжаю перекрёсток за перекрёстком, приближаюсь к адвокатскому бюро.

Паркуюсь. Захожу.

Секретарь уже на месте, пьёт кофе, смотрит на меня с любопытством.

– Марина Вадимовна? Так рано...

– Кира на месте?

– Да… у себя, – девушка мнётся. – Но у неё Элен Дантовна...

– Мне надо… Срочно…

Не жду оазрешепия. Иду прямо к кабинету – не стучу, не спрашиваю разрешения, просто открываю дверь.

Кира сидит за столом. Напротив – Элен Мазай. Та самая, которую я видела пару раз мельком. Говорят, она гениальный адвокат.

Обе смотрят на меня с удивлением.

– Марина? – Кира встаёт. – Что случилось?

– Муж украл моих детей, – говорю без предисловий. Голос дрожит, мне плевать. – Улетел с ними. Не сказал куда. Я должна их найти.

Сажусь на стул. Не жду приглашения. Кладу руки на колени – они дрожат. Сжимаю их в кулаки. Не помогает.

Рассказываю всё. Как Савва увёз детей, как отключил телефоны, как я осталась одна в пустом доме. Как он написал записку: «Уехал к детям» – и всё. Как экономка сказала, что они улетели. Как я сходила с ума, пока он не позвонил. Как он сказал, что всё хорошо, но не сказал, где они.

– Мне надо их найти, – повторяю, «душа» слёзы, которые снова подступают к горлу. – Вы знаете частного детектива. Я слышала, как вы говорили по телефону. Помогите мне. Пожалуйста.

Кира смотрит на Элен. Они переглядываются. Потом Элен кивает.

– Марина.., – обращается Кира ко мне мягко, тоном психиатра. – Я понимаю ваши чувства.

Говоря, Беляева обходит стол, садится рядом.

– Правда понимаю. Но… по закону ваш муж, извините, бывший муж, имеет право вывозить детей.

– Как это – имеет право? – спрашивая, чувствую, как внутри закипает злость. – Он не спросил меня! Он просто взял и уехал! А я? А мои права?

– Если во время развода родителям не были ограничены права и нет судебного запрета на выезд, – Элен подаётся вперёд, говорит спокойно, по-деловому, – каждый из родителей имеет право вывезти ребёнка за пределы страны без согласия второго. Это предусмотрено Семейным кодексом, статья 21, если мне не изменяет память. Так, Кира?

Беляева кивает, подтверждая слова Элен.

– Вы серьёзно? – искренне удивляюсь.

– Абсолютно, – не отводит взгляда, продолжает говорить Мазай. – До тех пор, пока это не угрожает жизни и здоровью детей. А у нас нет оснований считать, что их здоровью что-то угрожает. Или вы думаете иначе, Марина Вадимовна?

– Нет… Но он меня не предупредил!

– Это моральный аспект, Марина, – Кира вздыхает. – А не юридический. Юридически Мамонтов ничего не нарушил. Он отец, он имеет такие же права, как и вы. И он может делать с ними всё, что не противоречит закону.

– То есть я должна просто сидеть и ждать? – вскрикиваю, не успев сдержать эмоции. – Сидеть в пустом доме и ждать, когда этот подлец соизволит вернуться? Я не могу! Я с ума сойду! Я уже схожу с ума! Мне нужно знать, где они. Мне нужно знать, что с ними всё в порядке. Что они сыты, здоровы, что Маша не плачет по ночам, что Платон не тоскует по дому...

Я замолкаю. Потому что если продолжу – разревусь. А я...

Я должна быть сильной.

– Тут я вас понимаю, – Элен смотрит на меня с сочувствием. Не с жалостью – с сочувствием. Это другое.

– Мне нужен детектив, – говорю то, зачем я собственно и пришла.

– Но вы должны понимать: если вы их найдёте, это не значит, что вы сможете их забрать, – спокойно продолжает объяснять Элен. – Если ваш бывший муж не нарушает закон и дети не в опасности, вмешаться вы не можете. Только наблюдать.

– Но… Я хотя бы увижу их, – шепчу очень тихо, все же роняя слезу. – Узнаю, что они живы-здоровы. А дальше решу.

Кира и Элен снова переглядываются. Потом Кира достаёт из ящика стола визитницу, листает, находит нужную. Смотрит на меня.

– Хорошо. Вот контакт. Но предупреждаю: это дорого. И быстро не будет. Детектив – не волшебник. Он не щёлкнет пальцем – и вы узнаете всё. Он будет работать, проверять, отслеживать. Это может занять время...

– Мне всё равно, – говорю, сжимая край стола. – За своих детей я душу дьяволу продам.

Кира протягивает мне визитку. Маленький прямоугольник плотной бумаги. На ней – имя, номер телефона, надпись: «Левитин Лев Давидович. Частные детективные услуги».

– Скажете, что от меня, – говорит Элен. – Удачи вам, Марина.

Я беру визитку. Крепко сжимаю в кулаке. Бумага холодит ладонь, как лёд.

– Спасибо, – выдавливаю тихо и выхожу из кабинета.

Прохожу мимо секретаря. Смотрю на неё, но не вижу. Мысли – далеко. Там, где мои дети. Там, где Савка.

Сажусь в машину. Долго сижу, смотрю на визитку. Левитин Лев Давидович. Частный детектив.

– Ты не веришь, что я смогу, – шепчу, обращаясь к мужу и представляя его лицо – спокойное, усталое, с синяками. Теперь я знаю, откуда они. Только это для меня ничего не меняет. – А я смогу. Обязательно.

Пробую позвонить детективу. Длинные гудки. Никто не отвечает. Решаю не беспокоить, а подождать.

Сегодня хочу сделать ещё кое-что очень важное для себя.

Завожу машину. Еду к родителям Мамонтова.

Они, как и моя мама живут в небольшом тихом городе Подмосковья.

Савка купил им большой дом, из красного кирпича, с верандой, где мы раньше по выходным пили чай с пирогами.

Свекровь тогда ещё была здоровой, смеялась, шутила. А свекор, немногословный, но добрый, подливал мне чай и пододвигал варенье.

Теперь всё иначе. Болезнь свекрови прогрессирует, свекор замкнулся, редко выходит из дома.

Савва нанимает сиделок, но это не спасает – только оттягивает неизбежное.

Я подъезжаю, глушу мотор. Свет в окнах уже горит – тускло, сквозь шторы.

Выключаю фары, сижу несколько минут в машине. Сердце снова начинает биться о ребра и в барабанные перепонки.

В мозгу пульсируют вопросы.

Может, зря я приехала? Может, они ничего не знают? Может, я только потревожу их покой? Но…

Мне надо. Надо знать. Хоть что-то.

Выхожу из машины. Подхожу к калитке. Звоню.

Через несколько минут свёкор открывает дверь. Он стоит на пороге в старом свитере, сгорбленный, уставший. Смотрит на меня удивлённо – я редко приезжаю, тем более сейчас.

– Марина? – хриплый, словно простужен, свекр выдыхает мое имя. – Ты чего? Что–то случилось с Савкой?

– Здравствуйте, папа, – говорю, стараясь, как можно спокойнее. – Мне нужно поговорить. О Савве и о детях.

Свекр молчит секунду. Вглядывается в моё лицо. Вздыхает. Кивает, понимая, что я бы не стала их беспокоить из-за ерунды.

– Заходи. Мать не буду звать. Она последнее время плохая, совсем плохая. Даже меня не узнаёт иногда. Плачет. Часто.

Я захожу в дом. Здесь всё так же, как пять лет назад. Тот же диван, те же фотографии на стенах. Савва маленький, Савва в школе, Савва на фоне гор. Мой Савва. Муж. Отец моих детей.

Сажусь на диван. Сжимаю в руках визитку, смотрю на неё, но не вижу.

– Папа, – говорю. – Савва уехал. Увёз детей. Я не знаю куда. Он не сказал. Вы не знаете? Он вам ничего не говорил?

Свёкор садится напротив. Смотрит на меня долго, пристально. Потом качает головой.

– Не говорил, дочка. Звонил на днях, сказал, что улетают. Но куда – не сказал. Да, я и не спрашивал. Думал, вы вместе.

– Мы не вместе, – вырывается у меня. – Мы развелись, папа. Вы знаете?

– Знаю, – он вздыхает, опускает голову. – Савва рассказывал. Не в подробностях, но рассказал. Сказал, что виноват. Сказал, что любит тебя. Сказал, что надеется всё исправить.

– А про Ваню – сына своего?

Смотрю на свекра пристально.

– Он сказал про Ваню?

– Сказал, дочка. И про Ваню сказал. Мальчик, говорит, остался один. Слабенький. Тетка есть. Но… Грозится сдать мальца в детский дом. Не бросить мальчишку. Своя же кровь…

Свекр замолкает. Потом поднимает голову.

– Подожди, дочка. Я тебе кое-что покажу.

Он выходит из гостиной. Я слышу, как он шаркает по коридору, гремит ключами, открывает дверь шкафа. Возвращается с ящиком.

– Савва привёз это год назад, – объясняет свекр, раскрывая папку. – Сказал: «Посмотри, папа, теперь у нас есть дом, где мы будем все вместе». Он их оставил у нас. Я удивился, что дом записан на меня. Но… Савка объяснил, что у него проблемы с Карповым. Здесь еще много документов на какие-то фирмы.

Он протягивает мне папку. Я беру, открываю. Смотрю первы.

Договор. На английском, с переводом. Свидетельство о праве собственности. Акт приёмки-передачи. Описание объекта.

Листаю, не дыша.

Вилла «Casa de los Sueños» – «Дом мечты». Остров Гранд-Терк. Карибское море. Координаты.

Запоминаю. Вдалбливаю в память, как когда-то учила стихи. Заучиваю до боли.

– Спасибо, папа, – шепчу, прижимая папку к груди. – Вы не представляете, как это для меня важно.

– Может, зря я тебе показываю, – бормочет он. – Может, надо было молчать. Савка просил не говорить. Сказал, что сам всё расскажет, когда время придёт.

– Не зря, – качаю головой. – Не зря.

Я хочу встать, уйти, но слышу шаги. Медленные, шаркающие.

Из коридора в гостиную входит свекровь.

В ночной рубашке, худая, бледная, глаза мутные. Свекор напрягается.

– Нюра, ты чего встала? Я же сказал, поспи еще...

Но… свекровь не смотрит на мужа.

Ее взгляд направлен на меня. Как будто узнаёт. Или не узнаёт. Я не понимаю.

– Марина? – голос у неё слабый, но живой. – Это ты, дочка?

– Я, мама, – отвечаю тихо, еле сдерживая слезы. – Я.

Она подходит ближе. Опирается на стену.

Смотрит на меня, и в её глазах появляется осмысленность. Та самая, которую болезнь крадёт всё больше.

– Савва уехал? – спрашивает.

– Уехал…

Киваю, глотая слёзы.

– С детьми?

– С детьми.

Свекровь тоже медленно кивает, будто каждое движение стоит ей огромных усилий.

– Я знала. Знала, что так будет. Всегда знала.

– Что вы знали, мама?

Она подходит к креслу, садится напротив меня. Смотрит в глаза.

– Я никогда не была против тебя, Марина, – говорит тихо. – Никогда. Потому что Савва любил и любит тебя. По-настоящему. С детства. Если ты помнишь, я сделала всё, чтобы наш Славик появился на свет. Ты была сама совсем ребёнком. Девчонка, а уже мать. Твоя мамаша тогда только скандалы закатывала и самоустранилась – ей было не до тебя, не до внука. А мы с отцом отвезли тебя к бабушке, где и родился Славочка. Бабушка моя, царство ей небесное, помогала, чем могла. Сидела со Славкой сутками, пока Савка учился и ты тоже. Я ни разу тебя не упрекнула...

Слушая свекровь, молчу. Слёзы текут по щекам, я даже не вытираю их.

– Я знала, что история повторится, – продолжает она тихо. – Не знала как, но знала, что беда придёт. Савва виноват. Понимаю. Что он сделал – того не исправить. Но... для него ты, дети и семья – всё. Всё, Марина. Понимаешь? Всё. Подумай об этом, – шепчет она. – Пока не поздно.

Свекровь замолкает. Смотрит на меня. Глаза её снова становятся мутными – болезнь возвращается, крадя сознание.

Свёкор подходит к ней, берёт за руку.

– Пойдём, Анюта. Пойдём, родная. Тебе отдыхать надо.

Свекровь встаёт, послушно идёт за мужем. На пороге оборачивается.

– Савка вернётся, – говорит. – Он всегда возвращается. Ты главное – дождись.

Родители Саввы уходят. Я остаюсь сидеть в гостиной, среди фотографий, среди памяти, среди всего, что было и что могло бы быть.

Встаю. Свёкор возвращается, стоит напротив.

– Прости, дочка, – говорит. – Нас за сына. Ну, и то, что про документы не сказали. Прости, – повторяет он.

– Не за что, папа…

Смотрю на папку. Документы.

– Спасибо, – шепчу тихо. – Спасибо вам за всё.

Прощаюсь. Выхожу. Сажусь в машину. Смотрю на синее небо, на дом людей, которые на самом деле сделали для меня и Саввы много.

Перевожу взгляд на папку с документами, открываю снова: остров Гранд-Терк. Карибское море. Вилла «Casa de los Sueños».

– Дом мечты, – шепчу я, смакуя название. – Ты построил дом мечты, Савва. Теперь и я прилечу в этот дом...

Завожу машину. Еду домой. В наш пустой дом, где счастье разбилось о реалии жизни, откоторой я не мечтала.

Внутри меня – огонь. Тлеющий, маленький, но живой. Я разожгу его. Обязательно.

Ради них. Ради нас. Ради себя…

Глава 34Координаты любви

Марина

Сижу в кресле самолёта, сжимаю подлокотники и смотрю в иллюминатор. Внизу – облака. Белые, пушистые, как Машкин заяц, которого я сейчас прижимаю к себе.

Я лечу. Реально лечу. На другой конец света. К ним.

В голове до сих пор не укладывается.

Ещё недавно я была в пустом доме, обнимала Савкину подушку и нюхала Машкиного медведя.

И вот я уже в самолёте лечу на остров Гранд-Терк, который находится в теплом Карибском море.

Много времени ушло на подбор билетов и стыковку рейсов.

Найдя наиболее подходящий вариант, я не думая нажала «забронировать».

Телефон пиликнул, пришло подтверждение.

И только тогда я поняла, что сделала.

Я лечу. Одна. Навстречу неизвестности.

Что будет, когда я появлюсь на пороге его «Дома мечты»? Я не знаю. Совершенно не знаю. Но мне всё равно.

Зато знаю другое: за эти дни, пока меня не было, дети не молчали. Они писали. Сначала коротко, будто боялись, что я не отвечу. Потом – всё смелее.

Слава: «Мам, не волнуйся. У нас всё нормально. Папа все объяснил. Мы скучаем. Целую».

Ия: «Мамуль, тут реально клёво. Море, пальмы, песок белый-белый. Мы катаемся на досках. Ты как? Не скучай. Мы скоро вернёмся. Люблю».

Платон: «Мам, рыбу ловили. Я поймал две! Название не помню. Скучаю по тебе».

Марк: «Тут круто! Мы купаемся каждый день. И Машка не капризничает почти. Люблю тебя, мам».

Машка: голосовое сообщение, где она мычит в трубку «ма-а-ма» и что-то лепечет про рыбок и папу.

А потом они прислали фотографии. Свои счастливые, загорелые, довольные мордашки. Слава с удочкой и огромной рыбиной. Ия на доске, смеётся, волосы развеваются на ветру. Платон и Марк обнимаются на фоне заката. Машка в панамке, с вымазанным в шоколаде лицом, показывает пальцем в камеру.

И ни одной фотографии Саввы. Как будто его не существовало. Или он специально не попадал в кадр. Или дети не хотели его снимать. Я не знаю. Но…

Потом Мамонтов позвонил сам. Только я не ответила ни на один звонок.

И Савка прислал голосовое: «Марин, привет. Как ты? Дети передают привет. Мы тут нормально, не переживай. Всё хорошо. Я скоро всё объясню. Целую».

Потом второе: «Мариш, ты почему не отвечаешь? Я знаю, что ты злишься. Но ты можешь хотя бы написать, что с тобой всё в порядке?»

После пошли сообщения:

«Марина, я волнуюсь. Ответь, пожалуйста. Хотя бы дай знать, что ты жива-здорова».

«Люблю тебя. Даже если ты молчишь».

«Марин, пожалуйста, не молчи...»

Я перечитывала Савкины сообщения по несколько раз.

Сначала срывалась – хотела ответить, наговорить гадостей, высказать всё, что накипело. Потом остывала. Убирала телефон.

Детям я ответила каждому.

Платону написала: «Сынок, я тоже скучаю и люблю тебя сильно».

Марку: «Я люблю тебя мой хороший. Ты умница!» Ие: «Красавица моя! Люблю тебя очень. Рада, что тебе нравится». Славе: «Спасибо, что присматриваешь за младшими. Ты молодец». Машке отправила голосовое сообщение с поцелуйчиками.

А Савве – ничего.

Ни одного сообщения. Ни одной буквы.

Пусть теперь Мамонтов подёргается.

Пусть почувствует, каково это – ждать, не знать, надеяться.

Пусть покрутит телефон в руках, перечитывая наши старые переписки.

Пусть представит, каково мне одной...

Ну, а если честно теперь мне просто страшно.

Страшно, что я сорвусь, начну упрекать и обвинять. Не хочу этого. Не сейчас.

Пусть сначала увидит меня. Живую. Настоящую. На пороге его «Дома мечты».

Вдруг тогда мы оба сможем найти нужные слова.

Чувствую, как слёзы подступают к горлу.

Не от страха.

От того, что я так долго ждала этого момента.

От того, что я, наконец-то, решила Савкин квест, сделала шаг и лечу.

Лечу к возможности всё начать заново.

Или закончить. Пока я не знаю. Но…

Хотя бы попробую решить, как быть дальше.

В самолёте темно, пассажиры спят. Я не сплю. Смотрю на карту на экране – маленький самолётик ползёт через океан. Минута минутой. Метр за метром. Я приближаюсь.

Что они сейчас делают? Машка, наверное, спит в своей кроватке, раскинувшись звездой. Платон и Марк, наверное, уже нашли новых друзей на пляже. Ия, наверное, загорает и слушает музыку. Слава, наверное, наблюдает за всеми, чувствуя ответственность.

А Савва? Савва, вероятно, сидит на террасе, смотрит на океан и думает. Обо мне. О нас. О том, как всё исправить.

Или не думает. Или уже забыл. Я не знаю. И это незнание хуже всего.

Самолёт идёт на посадку.

Смотрю в иллюминатор. Внизу Карибское море – бесконечная бирюзовый гладь. А потом береговая линия, пальмы, белый песок. Я не верю своим глазам. Я здесь. Я реально здесь.

Выхожу из маленького белого самолёта, выполняющего внутренние рейсы.

Тёплый воздух обнимает меня, как старый друг.

Я вдыхаю – пахнет солью, солнцем и цветами. Совсем другой мир. Мир Савки и моих детей. Но… Уже не без меня.

В такси называю адрес – выученный наизусть. Водитель кивает, везёт молча.

Смотрю на пальмы, на океан, на дома, которые мелькают за окном. Моё сердце колотится так, что кажется – сейчас выпрыгнет.

Мы подъезжаем к вилле. Оплачиваю, выхожу, смотрю на ворота. Кованые, с затейливым узором. За ними – дом. Наша вилла. «Дом мечты».

На удивление калитка не заперта.

Открываю. Прохожу по дорожке, выложенной камнем, мимо пальм, мимо цветов, мимо небольшого фонтана. На крыльце стоят детские игрушки – ведёрко, совок, надувной круг. Машкин. Его я видела на фото.

Дверь в доме открыта настеж.

Снимаю босоножки. Вхожу.

Внутри тихо. Слышен только шум океана в открытые окна.

Осматриваюсь – светлые стены, деревянная мебель, огромные окна. Просторно, уютно, светло. Я чувствую его запах. Саввы. И детей. Дом, который пахнет семьёй.

Слышу шлепанье маленьких ножек.

С мыслью о Машульке, поворачиваюсь, замираю.

Из-за угла выходит малыш. Точь-в-точь Савва в детстве на фотографиях, которые я безумно люблю.

Мальчишка – худенький, светловолосый, глаза – синие-синие, как море за окном.

Он смотрит на меня, не моргая, широко распахнутыми глазенками.

В его взгляде – надежда и неверие…

– М–м–мама.., – шепчет малыш, срывающимся на беззвучный крик голосом. – М–м–ма–а–а–ма…

Губешки малыша дрожат. Глаза наполняются слезами. Большие капли срываются с ресниц и катятся по одной по бледным щечкам.

Мое горло перехватывает невидимая петля материнской боли. Я не могу дышать. В горле ком. Слёзы душат меня, я чувствую, что сейчас разревусь и не смогу остановиться. Я только киваю. Сжимаю губы, чтобы не разрыдаться, но слёзы всё равно текут.

– М–ма–ам–ма, – шепчет он. – Мама, ты нашла меня...

Этот шёпот ломает меня окончательно.

Чувствую, как земля уходит из-под ног.

Внутри всё обрывается, сжимается, а потом вдруг расправляется, словно сердце, которое я считала разбитым, собирает себя заново по осколкам – ради этого момента.

Я падаю на колени, протягию руки.

Малыш бежит ко мне – маленький, худенький, беззащитный, его ступни шлёпают по прохладному полу, и каждый шаг отдаётся в моём сердце.

– Я так довго тебя ждав, – всхлипывает он, бросаясь мне на шею. – Так долго... Я думав, ты не плиедешь. Я думав, ты меня не хочешь. Я думав…

Он не договаривает. Рыдания душат его. Он дрожит в моих руках, мелко-мелко, как осиновый лист. Я чувствую его маленькие пальцы, которые вцепились в мою футболку и не отпускают.

Я ничего не могу ответить, только дышу, и каждый вдох – как первый. Он мой. Я знаю это так же точно, как знаю, как дышать.

Наконец-то, вытолкнув ком из горла и прижимая мальчишку к себе, шепчу:

– Ванечка… Мой хороший, Ванечка...

Я глажу его по спине – острой, худенькой, сквозь тонкую футболку я чувствую каждый позвонок.

Он такой маленький. Такой лёгкий. Как будто весит не больше воздуха.

– Я знав, знав… верив, что ты плидёшь, – всхлипывает малыш в моё плечо. – Папа сказав, ты бовева и уехава давеко… Но… Я ждав… Все влемя ждал... Смотлев на двель.

От слов Вани мое сердце разрывается в лоскуты. Савва не сказал правду, что его мать умерла. Сказал то, что ребёнок может понять и принять, чтобы не чувствовал себя брошенным.

– Я здесь, милый мой. Никогда тебя не брошу, – шепчу, хлюпая носом. – Никогда, слышишь? Ты мой. Мой малыш навсегда...

– Плавда?

Ванечка отстраняется, смотрит заплаканными глазами в глубину моего сердца, которое рыдает и обливается кровью.

На ресницах Ванечки висят хрустальные слёзы, нос красный, щёки мокрые. И все равно…

Он самый красивый ребёнок на свете. Мой ребенок…

– Правда, – отвечаю твёрдо, вытирая пальцами ему и себе слезы. – Честное слово…

– Мама, я буду свушаться, – говорит он серьёзно. – Я буду холошим, честно-плечестно. Я не буду каплизничать. Я не буду пвакать. Я буду кушать всё. Я буду холошим…

– Ванечка, – перебиваю, боясь снова разрыдаться. – Ты хороший. Ты самый лучший. И мама любит тебя. Запомни это. Я люблю тебя и никогда не оставлю.

Он еще крепче обнимает меня на шею, дрожит, всхлипывает.

И я обнимаю его, глажу по спине, целую в макушку.

Он пахнет детством, пахнет морем, пахнет чем-то родным – Савкой.

– Я так боявся… Так боявся.., – шепчет он. – Я мовився…

Слёзы текут по моим щекам. Я не вытираю их. Пусть текут. Пусть видят стены, пусть видит небо, пусть весь мир знает – я люблю этого мальчика.

– Мы теперь всегда будем вместе, – говорю, всхлипывая. – Ты, я, папа, Маша, Слава, Ия, Платон, Марк. Все вместе. Одна семья.

Ваня начинает улыбаться. Впервые. Робко, неуверенно, но улыбается. И эта улыбка освещает всё вокруг.

Смотрю на него – на этого маленького человека, который так долго ждал. Который не сдался, потому что верил, надеялся и даже молился...

– Ванечка, – шепчу я. – Ты – моё сокровище. Ты – моя драгоценность. Запомни это.

Я тихо смеюсь, хотя внутри всё плачет.

Мы сидим на полу, обнявшись.

Ваня уже не плачет, только иногда всхлипывает.

Глажу его по голове, по плечам, по рукам.

Такое маленькое тело. Сколько боли он пережил. Сколько страха. Сколько одиночества.

– Ты такой же, как папа, – говорю я. – Такой же светлый. Такие же волосы, такие же глаза. Вылитый папа в детстве.

На мгновение мне кажется, что я вижу не Ваню, а маленького Савку – того самого, который водил меня на каток, когда мне было пять. Та же светлая макушка, тот же разрез глаз, та же серьёзность во взгляде. Господи, как же он похож на него. Это не просто портретное сходство – это копия. Уменьшенная, детская, но до боли узнаваемая копия моего мужа.

Смотрю на Ваню и вижу Савву. Того самого, которого полюбила ещё ребёнком. И сердце моё наполняется чем-то огромным, теплым, что не умещается в груди.

И тут…

Из другой комнаты выходит Машка. Сонная, взлохмаченная, в пижаме с единорогами.

Моя малыха трет глаза кулачками – смешно, неуклюже, по-детски. Щурится – то ли не узнаёт меня, то ли не верит себе.

– Ма–а–ма? – лепечет она, столовой носик. – Ма–а–а–ма…

– Машенька, – шепчу я, протягивая к ней руки.

Машка смотрит на меня сонными глазами, потом переводит взгляд на Ваню. На его лицо, мокрое от слёз, на его нос, который он вытирает рукавом.

И вдруг её взгляд падает на то, что строил Ваня на террасе до моего прихода – аккуратный замок из песка, ракушек и камешков.

Машка, обойдётся нас, подходит медленно, спокойно. Смотрит на замок. А потом её ножка заносится над Ваниной постройкой.

– Маша, нет, – говорю мягко, но твердо. – Не надо. Это Ваня строил. Ему будет обидно.

Машка замирает. Поднимает на меня глаза. Она ещё маленькая, она не понимает, что такое «обидно». Она просто видит красивые камешки и хочет их потрогать. Или разбросать. Но она смотрит на меня и видит – я не шучу.

– Пакаль? – мычит она, корча удивленную мордашку.

– Да, Машуль, так плохо

Киваю, показывая на малыша.

– Ване будет грустно. А Ванечка – твой брат.

– Ба-ат? – она хмурится, пытаясь повторить. «Брат» – не выговаривает. Но суть понимает.

– Брат, – киваю я. – Твой брат. Его надо любить и жалеть. Не обижать.

Машка опускает ножку. Стоит, смотрит на замок из ракушек. Потом на Ваню.

Ванечка стоит молча, закусил губу, и смотрит на Машку печальными, влажными глазами. Такими большими, такими взрослыми не по возрасту. Как будто он уже привык, что кто-то разрушает его мир. И покорно ждёт, когда это случится снова.

У меня снова сердце разрывается.

– Машуля, иди мама обнимет и поцелует тебя, – говорю дочери, которая все равно ковыряет ступней песочную стену замка.

– Неть... неть.., – отвечает капризно Машка.

Я не тороплю дочь, знаю, что лучше подождать, когда сама подойдет.

Машка – засерашка все же демонстративно пинает замок и смотрит на меня.

– Ваня, ты как? Не обиделся?

Он качает головой. Молчит секунду. Потом говорит тихо, очень серьёзно:

– Нет. Я любвю Машу. Она мавенькая.

Смотрю на него. На этого трёхлетнего мальчика, который только что плакал у меня на плече.

Он говорит «я люблю Машу». Просто. Без условий. Без обид.

Он так похож на Савву. Того самого Савву, который кинулся за альпинистом, рискуя жизнью. Который сказал: «Ваня будет жить с нами, я так решил». Который не умеет бросать. Который умеет прощать. Который умеет любить – просто, по-настоящему, безоговорочно.

Я обнимаю их обоих. Прижимаю к себе.

Машку – тёплую, пахнущую молоком и солнцем. И Ваню – худенького, но такого сильного.

– Вы мои, – шепчу я. – Оба мои. И я вас никогда не отдам. Никому.

Мы сидим втроем. На полу. В уже родном доя меня доме.

Потому что дом – это не стены. Это люди. Те, кого ты любишь.

А я люблю их. Всех. Даже того, кто еще не знает, что я здесь…