Текст книги "Без твоей любви этот мир не для меня (СИ)"

Автор книги: Мара Евгеника

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Мамонтов встает. Медленно, как старик.

Слышу, как хрустят его колени. Вижу, как он опирается рукой о тумбочку, чтобы удержать равновесие. Его рука дрожит.

Он идет к двери. Не оборачивается. Спина прямая, плечи расправлены. Но…

Я вижу – это усилие.

Савка делает вид, что ему не больно. Что он справится. Что он может без меня. Но…

Я знаю его.

Знаю, что сейчас, выйдя за дверь, он прислонится к стене. Закроет глаза. И будет стоять так, пока не сможет дышать.

Смотрю на любимую спину. Широкие плечи, прямая спина. Моя опора. Моя стена. Мой муж.

Дверь закрывается.

Я остаюсь одна.

В тишине палаты ощущаю, как во мне что-то умирает. Не любовь…

Любовь не умирает. Любовь не умирает, она просто превращается в боль. В тупую, ноющую, бесконечную боль.

Умирает надежда. Та самая, маленькая девочка в белых коньках, которая верила, что её принц никогда её не бросит. Но…

Ведь это я его бросила. Я. Сама. Как моя мама когда-то.

Закрываю глаза, и слезы текут снова. Я уже не вытираю их. Они текут сами, без спроса, без разрешения. Они вымывают из меня что-то важное. Что-то, что держало меня на плаву. Я вою в голос от боли и страха…

А в голове звучат слова психиатра: «Это можно изменить. Если вы захотите. Если вы сможете отпустить страх. Если вы сможете поверить, что вы – не ваша мать, а Савва – не ваш отец».

А я хочу?

Я не знаю. Я ничего не знаю.

Знаю только, что сейчас мне больно. И что завтра будет больно. И что послезавтра будет больно.

И что я сама выбрала эту боль. Потому что легче вышвырнуть первой, чем ждать, когда уйдут.

Как мама. Как мама.

Сжимаю подушку, прижимаю к лицу, чтобы медсестры не услышали мой крик и не прибежали. Чтобы никто не видел, как я разваливаюсь на куски.

Потому что я разваливаюсь на атомы.

Я разваливаюсь и не знаю, смогу ли собрать себя снова.

Маленькая девочка в белых коньках плачет на ступеньках подъезда. А Савка сидит рядом, обнимает её и говорит: «Я с тобой. Я никуда не уеду». Но…

Он уже уехал. Я вышвырнула его.

Как мама. Как мама…

Глава 15Разговор с детьми

Савва

Пока Маринка лежит в больнице, я бьюсь с Карповым и ментами и мотаюсь между домом и квартирой, где живет Ваня.

Иван заболел серьезно. Ему нужна помощь.

Ночь носил его на руках, потому что он метался от жара и звал маму. А мамы нет. Мама умерла.

Не могу смотреть на этого маленького, худенького, болезненного мальчика, который сжимает мою руку и шепчет: «Папа, не уходи».

У меня сердце разрывается на части.

Понимая, что мальчишке нужна женщина рядом, я нанял няню с проживанием. Новая постарше, с добрыми глазами, которая умеет успокаивать. Пусть будет с ним, пока я не могу быть рядом.

Каждый вечер возвращаюсь домой, к детям. Слава и Ия смотрят на меня с ожиданием.

Они всё знают. Но…

Молчат.

Спрашивают только про маму. Как она? Что говорит? Когда выпишут?

Младшие пока не понимают.

Для них мама просто уехала, скоро вернется. Машка вообще не понимает – она кричит «мама, мама», тычет пальцем в дверь, плачет.

Беру свою принцессу на руки, качаю, целую в макушку. Она пахнет Маринкой. Так же, как и все наши дети.

Понимая, что разговор неизбежен, в один из вечеров все же не выдерживаю.

Сажаю детей в гостиной. Платон и Марк на диване, Ия в кресле, Слава у окна.

Машку беру на руки – пусть будет со мной, пусть чувствует мое тепло.

– Ребята, – обращаюсь к детворе. – Мама еще немного побудет в больнице, но скоро вернется.

– А когда? – спрашивает Марк.

– Скоро, – говорю, думая как начать. – Я хочу вам кое-что объяснить.

Дети смотрят на меня.

Платон хмурится, Марк крутит робота в руках, Ия напряжена, у Славки – каменное лицо.

– Так получилось, что у вас есть еще один брат. Его зовут Ваня.

Тишина. Платон перестает крутить машинку, поднимает голову.

– Какой брат? – спрашивает он.

– Маленький, – отвечаю сипло. – Он на год старше Маши.

– А откуда он?

Марк хмурится.

– Родился?

– Да... – откашливаюсь, потому что слова застревают в горле.

– У нас родился? – уточняет Платон, и в его голосе появляется что-то новое, взрослое.

Сын смотрит на меня, и я вижу – он уже догадался. Или почувствовал.

– Нет, – говорю. – Не у нас.

Смотрю на Славку и Ию. Они оба хмыкают и отводят глаза.

Слава сжимает челюсть. Ия кусает губу.

– У меня родился, – продолжаю я.

– Подожди…

Платон садится прямо, его лицо становится серьезным.

– Ты же не можешь родить ребеночка. Ты же мальчик.

Резонное замечание. Я хмыкаю.

– Да, мальчик, – говорю. – Ваню родила другая женщина. Не наша мама.

– Как это – другая?

Марк хмурится.

– Чужая?

– Да…

Киваю.

– Чужая.

– Как это – чужая?

Платон не понимает.

– Папа, как может быть брат от чужой тети?

Я молчу. Смотрю на них, на маленьких и больших уже, на Славку с Ией.

И понимаю, что мне трудно объяснить детям, откуда взялся Ваня.

Ваня – ваш брат, это самое главное.

Но как сказать им то, что я сам не могу принять?

И тут Платон выдает:

– А это, как у Петьки из класса? У его отца была другая тетка, и она родила ребенка. Петька рассказывал. Они теперь живут в другой квартире, и папа к ним ходит в гости.

Повисает пауза. А потом разряжается.

Славка ржет – громко, раскатисто, как будто его прорвало.

Ия тоже смеётся – нервно, со слезами на глазах. Платон и Марк извинение и тоже начинают смеяться.

Машка не понимает, но тоже улыбается, глядя на старших.

Я смотрю на них и чувствую, как внутри отпускает. Дети – они такие. Они могут смеяться даже в аду.

– Ну это…

Платон вытирает слезы.

– У нас теперь тоже есть брат от чужой тети?

– Да, – говорю. – У папы есть еще сын.

– У папы, – уточняет Ия, и в её голосе – сталь. – Не у мамы. У папы.

– Ия, – говорю я. – Ваня – ваш брат. Это всё, что пока все должны знать.

Слава не выдерживает.

Сын отходит от окна, садится рядом с Платоном, смотрит на меня тяжелым взглядом.

– У нас с вами есть брат, – говорит он. – Всё, ребята. Пока хватит.

Платон переводит взгляд на меня, потом на Славку. В его глазах – недетская серьезность.

– Папа, – интересуется сын. – Ты что, уйдешь от нас? И будешь к нам в гости ходить?

У меня сердце останавливается.

– Платош, ну что ты, – говорю, как можно спокойнее. – Нет, конечно. Я никуда от вас никогда не уйду.

– Правда?

Марк поднимает голову и закусывать губу.

– Правд..

Тянусь, глажу его по волосам.

– Вы мои дети. Я вас очень сильно люблю. Это моя семья. Это мой дом.

– А маму ты любишь? – спрашивает Платон.

– Обожаю, – говорю я. – Я без нее жить не могу. Я маму люблю с детства.

– А мама кричала, что вы разводитесь, – тихо выдыхает Марк.

– Мама имеет право так сказать, – осторожно отвечаю я. – Но чтобы не случилось, у вас есть папа и мама. И мы вас всех любим.

– А ты всё-таки не будешь с нами жить?

Платон смотрит на меня, и в его глазах – страх. Тот самый, который я видел у Маринки в детстве. Страх, что уйдут.

– Я всегда буду с вами, – говорю, прижимая Машку крепче к себе.

– Вы всегда будете со мной. Вы мои дети.

– А этот Ваня? – спрашивает Платон. – Он будет с нами жить?

– Ваня ваш брат, – говорю я. – Сейчас он болеет. Когда поправится – я его привезу.

Платон и Марк хмурятся, но молчат.

Ия смотрит на меня с сомнением.

Слава хмыкает и спрашивает у младших:

– Вам все понятно?

– Да. Брат…

Платон кивает.

– Это здорово.

– Ну и замечательно, – отвечаю, выдыхая с облегчением. – На этом, вроде как, всё. И порешали.

Мне кажется, что один груз с моих плеч упал. Детям я, как смог, всё обозначил.

Они теперь пусть и не всё, пусть и не понимая до конца, но уже знают.

После разговора Платон и Марк заходят в детскую.

Машка уснула на руках, я её отнес в кроватку. Укладываю, поправляю одеяло.

– Папа, ты точно от нас не уйдешь? – шепчет Плат.

– Нет, конечно, – говоря, сажусь на корточки, беру его за плечи. – Куда я от вас уйду? Я вас люблю. Вы мои дети. Я никогда от вас не уйду.

– Но мама сказала, что ты с нами больше не живешь, – говорит Марк, и голос у него дрожит.

– Мама говорит, как считает, – поясняю тихо. – Но я с вами живу. Я здесь с вами.

– А где его мама? – спрашивает Платон. – Ванина.

– Ванина мама умерла, – тихо говорю я.

– Умерла? – Платон округляет глаза. – Значит у Вани нет мамы. Жалко.

– Да, грустно…

Киваю, случайно сына.

– Поэтому он будет жить с нами.

– С нами? – Марк смотрит на меня. – В нашем доме?

– В нашем доме, – говорю, сам себе не веря. – Он же наш…

Мальчишки переглядываются.

Потом Платон пожимает плечами:

– Ну ладно. Пусть живет. Раз у него нет мамы.

Уложив принцессу спать, возвращаюсь в гостиную.

Ия сидит на диване. Смотрит на меня, на братьев, на Славку, который застыл у окна.

Потом подходит, обнимает меня. Крепко, как в детстве.

– Папа, – шепчет дочь. – Я не хочу, чтобы вы с мамой разводились.

– Я тоже не хочу, – отвечаю, прижимая ее к себе. – И сделаю всё, чтобы этого не случилось.

– Мама обижается и злиться, – вздыхает дочь.

– Да, – качаю головой. – Но… Маме больно.

– И нам больно…

Ия отстраняется, смотрит на меня.

– Мне, Славке, Платону, Марку, Машке. И Ване, наверное, тоже больно. И маме больно. И тебе больно. Всем больно.

Я молчу. Что я могу сказать? Дочь права…

Глава 16Судный день

Савва

Приезжаю в больницу. Каждый день одно и то же – коридоры, запах лекарств, капельницы, лица людей, которые ждут чуда или готовятся к худшему.

Не знаю, чего жду я. Наверное, того, что моя любимая Маришка посмотрит на меня не волком, а человеком.

Захожу в палату.

Маринка лежит, отвернувшись к стене. Плечи напряжены, спина прямая – вся как струна. Делает вид, что не хочет со мной разговаривать. Но…

Я всегда вижу, когда вхожу, её глаза начинают светиться. Чуть-чуть. На долю секунды. А потом она гасит этот свет, потому что не позволяет себе радоваться мне. Потому что сейчас я – враг.

Я знаю этот взгляд. Она всегда так смотрела, когда я возвращался с гор.

Сначала – вспышка, как молния.

А потом наигранное спокойствие, словно она не ждала, не боялась, не молилась всем богам, чтобы я вернулся живым.

Сажусь на стул рядом с кроватью.

Смотрю на затылок моей красавицы, на волосы, рассыпавшиеся по подушке.

Впервые замечаю, что Маринка давно не стриглась и не красилась.

Перевожу взгляд на руки. Лак облез, ногти обгрызены.

Начинаю соображать, когда жена перестала следить за собой. Мне это не нравится. Думаю, надо с Ией поговорить об этом. Но…

Сначала все же с Мариной.

– Мариш, может, поговорим? – выдыхаю тихо, почти умоляюще. – Давай обсудим.

Жена молчит. Потом резко поворачивается, и я вижу её лицо – бледное, глаза огромные, под ними круги.

Понимаю, что она не спала. Опять не спала.

– Мы всё обсудили, – отвечает Марина сухим, колючим тоном. – Я тебе сказала. Я с тобой развожусь. Мы разводимся. Я не буду с тобой больше жить. Никогда тебя не прощу. Не люблю тебя. Ненавижу тебя…

Маринка тараторит, я не перебиваю, зная, что ей надо выговориться.

– То есть твоё решение окончательное?

– Да…

Жена дергает плечом и отворачивается.

– Это моё окончательное решение.

Молчу. Смотрю на неё. Потом говорю:

– Марин, ну сколько можно? Я пришёл не враждовать.

– А зачем ты пришёл?

Марина снова поворачивается в мою сторону, и в глазах – «адский огонь».

– Ты пришёл меня уговаривать? Убеждать? Давить на жалость? Не надо. Я всё решила.

– Я пришёл тебя проведать, – говорю. – Узнать, как ты. Как самочувствие.

– А тебе не всё равно?

– Не всё равно, – отвечаю примирительно.

Маринка хмыкает и опять отворачивается. Но…

Я вижу, как дрогнули её плечи.

У меня сердце кровью обливается.

Хочется обнять мою строптивицу. Прижать ее к себе. Посадить на колени. Качать, как ребенка. Целовать пальчики.

Я ужасно по ней скучаю. Каждый час, каждую минуту.

Не знаю, как ещё ей объяснить, что я безумно виноват. Что я готов на всё. Что сам себя ненавижу за содеянное. Что люблю её до дрожи.

– Марин, – выдыхаю очень тихо. – Я ужасно виноват. Знаю, что обидел и ранил тебя. Но…Я очень тебя люблю. Детей наших очень люблю. Я не хочу рушить семью. Хочу, чтобы всё осталось так, как есть.

Марина молчит. Потом садится на кровати, поджимает ноги, обхватывает колени руками. Смотрит на меня – исподлобья, как волчонок.

– Ага, – говорит. – И ещё выродка своего притащить в нашу семью и повесить на мою шею.

От слова «выродка» меня дергает. Еле сдерживаю себя, чтобы не осадить жену.

– Мариш, ребенок ни в чем не виноват. Он сиротой остался. Так получилось...

– Это не объяснение, Савва. Так получилось. А если у меня так получится? – её голос срывается на высокие ноты. – Давай я гульну на стороне. Схожу налево с чужим мужиком, рожу ребёнка.. Ты простишь меня? Примешь нагуляша?

От чуши, что Марина несёт меня разбирает злость. Прямо тряхнуть ее хочется. Но…

Я терпеливо держу себя в руках и произношу:

– Не говори ерунды, Марин…

– Вот видишь…

Жена снова отворачивается, как обиженный ребенок.

– Не говори ерунды. А почему тебе можно, а мне нельзя?

– Марина.., – пытаюсь её остановить, потому что красавицу мою снова несёт.

– Ага… помню я, – произносит она злым и колючим, как наждак, голосом. – Помню, как ты в догонялки с той дылдой на катке играл. Видел, что мне неприятно и все равно гонялся за ней…

Замираю. Каток? Дылда?

– Мариша, тебе тогда пять было, а мне десять, – говорю осторожно. – Не говори чепухи.

– Чепухи?!

Маринка вскидывает голову, глаза горят.

– А Ленка из соседнего подъезда? Ты ей портфель носил. А я свой сама таскала. Своими маленькими ручками. А ты носил её и улыбался ей.

Смотрю на неё и не верю своим ушам.

Она и это помнит?

Ей было семь, чёрт возьми!

– Марина, у Лены рука была сломанная, – отвечаю резко. – Она не могла сама носить портфель. А ты была здорова.

– Ага, здорова…

Маринка капризно кривит губы.

– А мамаша одноклассника Платона, которую ты подвозил? Тоже была больная? Ты и с ней успел отметиться…

– С какой ещё мамашей? – переспрашиваю, потому что уже запутался в ее упреках и претензиях.

– Не делай вид, что не помнишь, Савка. Ту, что на собраниях сидела и глазами тебя раздевала! – уже кричит Марина, не сдерживаясь. – Ты её еще домой возил! Помнишь?

– Я её подвозил один раз, когда у нее машина сломалась, – отвечаю спокойно, но внутри уже закипает. – Она живёт на соседней улице. Просто по пути было.

– По пути, по пути…

Марина качает головой.

– Она, кстати, тоже ребёночка родила. Ты не знал? Через девять месяцев после того, как ты ее подвозил.

– Марина, это бред….несусветный…

Встаю, потому что сидеть уже не могу.

– Ты сама понимаешь, что говоришь?

– А продавщица в нашем кафе? – продолжает Маринка, не слыша меня, потому что она снова сошла с тормозов. – Вечно смотрит на тебя масляными глазками. Я видела, как она тебе улыбалась, когда мы за кофе заходили. И ты ей тоже улыбался в ответ.

– Это называется вежливость, – говорю сквозь зубы.

– Вежливость?

Марина смеётся, но смех этот её страшнее крика.

– Вежливость у тебя в штанах стоит, Савва. Вежливость тебя на Алтае затащила в постель к чужой бабе...

Я молчу. Потому что сказать нечего. В этом случае она права. В корне права. Но…

Всё остальное – это бред. Это её боль, её страх, её детская травма, которая сейчас вылезает наружу и пожирает нас обоих.

– Ты меня ещё психической объяви, – вдруг выдает Маринка, и я вздрагиваю. – То-то смотрю, ко мне психиатр и психотерапевт ходят каждый день. Говорят, что у меня проблема и надо нервную систему поправить.

– Марина...

– Да-да, я не слепая…

Марина смотрит на меня. В её глазах – слёзы, которым она не даёт пролиться.

– Я знаю, что ты с ними обсуждаешь меня. Знаю, что ты считаешь меня сумасшедшей. Знаю, что они мне пилюли какие-то прописали. Я, кстати, не пью теперь никакие таблетки. Не хочу стать овощем…

Слушаю, охреневаю и злюсь.

Злюсь на себя, что сам своими руками довел любимую до такого состояния.

На врачей, что вместо помощи, еще больше загнали ее в угол. И теперь она ощетинивается, как щенок, которого хотят поймать сеткой.

На Маринку, что не хочет слушать, слышать и понимать.

Пусть не меня. Здесь понятно. Я сейчас ее триггер. Но…

Врачей уж всяко могла бы и послушать…

Пытаясь хоть как-то снизить градус накала Маринкиных эмоций, говорю твёрдо:

– Я не считаю тебя сумасшедшей. Никогда не считал. Мариш, пони…

– А что тогда?

Мариха вскидывает голову и резко перебивает меня.

– Что, Савва? Объясни мне. Я хочу понять.

– Считаю, что тебе больно. Считаю, что тебе страшно. Считаю, что ты не заслужила того, что я сделал, – говорю сипло, потому мой голос срывается. – Считаю, что ты имеешь право злиться, кричать, ненавидеть меня. Но я не считаю тебя сумасшедшей. Слышишь? Я люблю тебя… Ты и дети самое дорогое, что есть в моей жизни…

Пока объясняю то, что чувствую и знаю на самом деле, наблюдаю за женой.

Марина молчит.

Губы… Мои любимые губы дрожат.

Слёзы всё-таки текут – по щекам, по подбородку, капают на больничную простыню.

– Уходи, – шепчет Маришка. – Пожалуйста. Уходи.

– Марин...

– Уходи, Савва. Я не могу сейчас... Я не могу. Я сейчас начну кричать и ругаться…

Не желая сделать любимой еще больнее, встаю. Иду к двери.

Оборачиваюсь. Маришка сидит, обхватив колени, и плачет. Маленькая, худенькая, беззащитная. Моя девочка. Моя боль.

Выхожу в коридор. Прислоняюсь к стене. Закрываю глаза.

Она не сдаётся. Она не сломается. Она будет стоять на своём до конца.

И я не знаю, как её переубедить. И можно ли вообще это сделать.

Иду в отделение к психиатру. Он меня приглашал.

– Савва Андреевич, – встречает врач приветливо, но в глазах – усталость. – Я хотел с вами поговорить. По поводу медикаментозной помощи вашей жене.

– Слушаю, – отвечаю сухо и сажусь напротив.

– Мы с ней каждый день общаемся, – он листает какие-то бумаги. – Я считаю, что пациентке обязательно нужно принимать лекарства.

– Доктор, – обращаюсь резко. – Я не хочу, чтобы моя жена становилась овощем. Или зависимой от этих препаратов.

– Это не такие препараты, о которых вы говорите.

Врач смотрит на меня поверх очков.

– Они просто стабилизируют состояние пациентки. Ваша жена перестанет быть нервозной, тревожной. Сможет по-другому посмотреть на всё, когда у нее не будет всплесков...

– Я понимаю…

Киваю, потому что снова вижу Марину и «бесовский» огонь в её глазах.

– Делайте то, что нужно. С точки зрения врача – грамотно и правильно.

– И ещё…

Психиатр замолкает, собирается с мыслями.

– Я разговаривал с пациенткой о том, что стало причиной...

– Вы считаете, причиной стала ситуация с изменой и ребёнком? – уточняю, сам зная ответ на свой вопрос.

– Безусловно, для любой женщины это очень серьёзная ситуация, – отвечает спокойно врач. – Она негативно влияет на психику даже здорового человека. Но… у вашей жены это всё наслоилось на детскую травму. Если бы её нервная система была более стабильной до этого, восприятие ситуации могло быть бы другим. Менее разрушительным. Хотя…

Я киваю, потому что знаю. Всегда знал, что Маринка такая нервозная не просто так. В их семье все женщины такие.

Теща всегда говорила своей матери, что та отца до гроба довела.

Умер дед, к счастью, от инфаркта, но то, что бабка ему крови попила это точно.

Во всяком случае крик по любому поводу в их доме стоял постоянно.

Моя мать все время удивлялась: «Что за привычка все «глоткой» брать. Можно же обо всем говорить спокойно…».

Как показала наша жизнь с Маришкой – спокойно не можно.

Из мыслей меня вырывает монотонный голос врача.

– Я могу вам... – он делает паузу. – Мы можем создать консилиум. И можем дать экспертное заключение. Для развода. Всё-таки дети – это серьёзно. Мало ли что вашей жене в голову взбредёт. Психика – вещь тёмная.

– Нет, – отвечаю резко, может быть, даже слишком. – Никакого заключения мне не надо. Я не собираюсь у жены забирать детей. Я знаю – это будет тем, что Марину очень сильно ранит.

– Понимаю…

Врач кивает, смотря на меня.

– Моя жена – настоящая мать, – продолжаю объяснять, стараясь защитить Маринку

Делаю это так же, как и год назад в полиции, когда она разбила лобовое на машине соседа. Разбила, потому что он тряс за шкирку нашего Платона, который фактически влетел на скейте под колёса его авто.

– Без детей Марина не сможет. Дети для неё – всё.

– Хорошо…

Он встаёт.

– Я вас понял.

Выхожу из кабинета. Иду по коридору, мимо палаты Маринки.

Заглядываю в окошко – она так и сидит на кровати, смотрит в стену.

Тридцать лет прошло. А для меня Марина так и осталась моей маленькой и беззащитной девочкой. Моей любовью и болью.

Вздыхаю и прохожу мимо. Не захожу. Не могу.

Потому что если зайду – не смогу уйти.

А мне нужно к Ване и к детям.

Еще и с Карповым разойтись по-мужски.

В машине сижу долго. Смотрю на больничные окна, на серое небо, на мокрый асфальт. И думаю.

Я знал, что эта новость – бомба.

Знал, что Маринку сорвёт.

Знал, что её детская травма проснётся и начнёт пожирать все вокруг себя.

Знал, что она будет кричать, ненавидеть, вышвыривать меня из своей жизни.

Я знал всё это. Но…

Всё равно сказал.

Сказал, потому что не могу бросить Ваню. Не могу и все...

Он мой сын. Он маленький, больной, беззащитный. У него нет матери. Нет никого, кроме меня.

Сжимаю руль, утыкаюсь лбом в холодный пластик.

– Прости меня, Мариш, – шепчу. – Прости, что так получилось. Прости, что я не уберёг тебя. Прости, что не смог сделать так, чтобы тебе не было больно. Но… я не могу его бросить. Не могу...

Завожу машину. Еду. Сначала к Ване, потому что мальчишка ждёт меня. Потом поеду домой к своей детворе.

А завтра вернусь к моей малышке, потому что люблю её, потому что обещал быть с той маленькой девочкой на ступеньках.

И я буду с ней, чего бы это мне не стоило.

«Я с тобой, Мариш. Я никуда не уйду. Буду как псина лежать у твоих ног и охранять свое «золотко», – повторяю как молитву.